Две сестры. Две королевы

Если хочешь заполучить жизнь, которой никогда не жил, придётся делать то, чего никогда не делал.

      Больше всего на свете Катерина ценила и любила море. Море это её стихия, стихия всегда видевшая ей большей, чем любой человек на земле, могущественнее всякого существа. Его всепоглощающая сила, сметающая, разрушающая и одновременно равнодушная, поистине опьяняло разум и трепетало сердце. Человек убивает человека, потому что ненавидит его. Море убивает человека, потому что не замечает его, просто слегка повернувшись на своём бескрайнем песчаном ложе.       Корабль на горизонте вырисовывался неясной тенью. Он больше напоминал призрака из дерева. Оборванные паруса, обрушенная мачта – волны несли его прямо на скалы, без жалости собираясь сломать его с адским треском и скрежетом. На переднем плане болталась шлюпка. Лиц матросов не было видно, но на их эмоциях наверняка читалось отчаяние, они гребли от скалистых возвышенностей, но с морем им бороться было практически не по силам.       Скоро их швырнет на камень, где они и погибнут – от удара ли, от переломов ли, от холода ли.       При этом море по-прежнему оставалось красивым. Восхитительным. Чарующим. Как дикий хищный зверь. Оно завораживало, его волны сходили с цветом неба, бились в клетке берегов, ревели, пожирая всё на своём пути. Выхваченное светом из внезапной прорехи в облаках светлое пятно казалось спасительным островком тишины. Подсознательно казалось, что если морякам удастся заплыть в него, шторм вдруг остановится и они смогут спокойно доплыть до берега и высадиться на нём.       Однако это просто виделось иллюзией, обманчивой зрительной иллюзией. Каким бы притягательным не было море, оно не пощадит никого из тех, кто случайно попал к нему в минуты его гнева. Эту смесь: восхищения и ужаса чувствовала и Катерина, глядя в маленькое окно каюты. Смотреть на шторм, всё равно, что вспоминать о смерти. Холодеет в животе. Один раз ей уже почти довелось столкнуться с этим, в детстве. Смутные воспоминания прошлого, словно кадры из фильма, порой давали о себе знать. Второй раз слишком даже для неё.       Подруга Катерины, с которой они познакомились на корабле, напевала печальную, никому неизвестную песнь. Девушки с замиранием слушали её, словно старались отвлечься от внешних проблем и от несправедливостей этого грешного мира.       — Твой голос прекрасен, Евдокия, — заметила светленькая рабыня в поношенном платьице, выходя из оцепенения и грустно улыбнулась, перебирая пальцами пряди длинных волос. — Спой ещё что-нибудь, твоя мелодия успокаивает. Не долго ведь нам осталось.       — Хватит нагнетать! — вмешалась Катерина, обернувшись к девушкам. — Сколько в вас трусости! Мы не умрём! Слышите? Я говорю вам, мы не умрём! Я знаю, что мы с вами плывём в особенное место. Не доводилось вам прежде бывать в таких местах. Нам судьба предрекла иную жизнь и мы проживём её! Туман рассеется и ветер стихнет, и море перестанет гневаться на людей, и господь нас непременно благословит.       Евдокия поджала губы, обхватывая руками дрожавшие колени. В горле у неё совсем пересохло от неприрываемого пения. На сегодня действительно мучений достаточно. Татары без совести и сожаления сгубили её родителей, братьев и сестёр, дедушек и бабушек, сожгли дома и целые деревни, и не было ей смысла дальше продолжать жить, некуда ей было возвращаться и незачем было нести на спине бремя тяжелого груза.       Если они и умрут, значит на то была воля божья. Ничего не поделаешь.       — Верно, — шепнул кто-то из толпы, и рабыни синхронно подхватив, пришли к единогласному мнению. — Слезами мы не добьёмся побед!       И принялись они молиться. Кто Всевышнему, кто Христу, кто святым, а кто-то и вовсе не верил в высшие силы и полагался лишь на удачу и собственное везение.

Стамбул. 1534 год.

      Купец бранился непристойными словами, шагая из стороны в сторону. Прошла целая неделя, а он никак не мог избавиться от непригодного товара. Эти девушки выглядели очень жалко и убого. Их бы причесать, отмыть и привести в опрятный вид. Возможно тогда откликнулся бы какой-никакой хозяин, но мужчине было проще свалить вину на беззащитных рабынь, чем переводить на них малейшую копейку. Страшно представить, каким пыткам он их подвергал, наказывал за любую, самую микроскопическую провинность, моря голодом и питьём.       Евдокия сжималась в страхе, натерев до мозолей ноги и получив дозу солнечных лучей. Её бледное тело обгорело и покрылось волдырями. Надыр таким образом решил проучить девушку за её унылый скулёж.       Катерина жертвой обстоятельств себя не считала, и в случае чего могла за себя постоять, но она предпочитала хранить молчание и держалась в стороне от своих спутниц, в тени раскинувшегося дерева, спасаясь от невыносимой жары. Прошлой ночью, у Катерины было видение: заберут её во дворец и избавят от свалившихся, словно снежный ком, тягот.       Так и случилось. По рынку этим днём между рядами семенил некий богатей в голубом кафтане и вышитой серебром и драгоценными камнями чалме. Евнух. Катерина узнала его. Евнухи служили в султанских гаремах. Подобного ему ей доводилось лицезреть и в крымском ханстве. Только бы попасться ему на глаза!       Девушка выпрямилась. Вселился в неё боевой дух. Она размяла затекшие кости и осмотрелась. Толстяк Надыр-ага давился сладкими пирожными, облизывая короткие пухлые пальцы, по которым текла нежнейшая начинка. И Катерине не пришло в голову ничего умнее кроме, как прикинуться смертельно больной. Она схватилась за щеки, взвизгнула и демонстративно ахнув, рухнула в обморок.       Да, свершилось! Сюмбюль-ага заметил лежавшую на разгоряченной плите рабыню и подбежал на помощь. Надыр поднялся с лавки и презрительно усмехнулся плохо сыгранному спектаклю.       — Чего же ты стоишь, ага? Девушка в плачевном состоянии. Надо помочь ей.       — Ты не указывай мне, эфенди. Своей дорогой иди. С этой неугомонной птичкой я разберусь сам. Она принадлежит мне.       — Да как ты смеешь? — Сюмбюль повысил голос, поднимая палец вверх в привычной манере и нахмурил брови. — Ты знаешь кто перед тобой? Я главный евнух дворца. Меня зовут Сюмбюль-ага. Придержи свой грязный язык, нечестивец, иначе мало не покажется. Кадия приведу к тебе, он на издевательства глаза не закроет. Ответишь ты сполна за их муки.       Надыр побледнел и склонился с почтением, падая ниц к его стопам.       — Прости меня, ага. Виноват. Не знал я. Прости меня, пожалуйста. Не наказывай и не жалуйся на меня кадию.       — Ах ты бесстыдник. Издеваешься над слабыми женщинами и боишься при этом, что я расскажу о тебе судье? — купец едва сдерживал слёзы, узнай кадий Эбусууд-эфенди о его вольностях, грозила ему смертельная кара. — Если ты Аллаха не боишься, толку от тебя. Выкупаю я у тебя этих рабынь. Сколько за них просишь?       — В дар прими, ага. Я раскаиваюсь перед тобой. Пусть они послужат моим искуплением. Клянусь, ни акче не попрошу.       — Нет, так не пойдёт. На вот, возьми, — Сюмбюль вынул из внутреннего кармана два мешочка с золотом и протянул Надыру. — Я не настолько бесчеловечен. Эту бедняжку я понесу на своих плечах до кареты. Надеюсь лекари ей помогут. Остальные ступайте за мной. Вымыть вас надо хорошенько, переодеть в чистое и накормить. Во дворце о вас позаботятся. Шагайте давайте.