Дурное начало

      Сопровождаемая пронзительным скрежетом, многократно резонирующим от голых стен пустых помещений, Морриган с натугой тянула за собой золотую урну. Чародейке казалось: та в прямом смысле тащит на себе «Невесту Создателя», как бы кощунственно не звучало то для андрастианца. Тяжелый сакральный предмет отзывался в ее руках тягучей болью, растекающейся от предплечий к лопаткам и спине. А глубоко внутри нее теплилась настороженная благодарность к молчаливым и ехидным Зибенкек, вновь встретивших Морриган у «мостика веры». Разумеется, преодолеть препятствие с подобным отягощением без «чуда» было невозможно. Чародейка уловила подтекст нежданной встречи: без Зибенкек Морриган далеко не уйти, а кроме того, потребность в помощи напрашивалась изначально... И девушка могла бы подумать загодя. Но, с другой стороны, брось Морриган урну здесь — и на полный успех замысла Зибенкек рассчитывать бы уже не пришлось. А кто более в том заинтересован, по мнению чародейки — вопрос открытый. Потому оказанную «помощь» девушка сочла взаимовыгодным обменом. Без обязательств. Той очень хотелось в это верить...       Сквозь узкую щель между створками врат Морриган вырвалась на свободу. Холодный воздух ударил в лицо, обжигая кожу, покрытую испариной. Каждый вдох жег легкие, тяжелый выдох оканчивался клубами пара, а мокрая одежда тут же застыла, словно панцирь. Серое утро не было по-настоящему морозным, но холод, словно живой, сжимал ее тело, будто пытаясь сломить. Поморщившись, чародейка оглядела остатки зрителей. За время ее отсутствия толпа разбрелась — кому охота мерзнуть без гарантии, что чужеземка вернется? Под низкими тоскливыми облаками на страже осталось пятеро. И с появлением Морриган один из копейщиков со всех ног бросился к противоположенному выходу, прямиком в Храм, оставив соратников таращиться на диво. Как ни посмотри, первая из претендентов, вернувшаяся изнутри живой, да не с пустыми руками. К моменту, когда чародейка смогла отдышаться и взять под контроль разбегающиеся мысли, перед ней уже выстроился десяток «Стражей Храма». Меньше, чем «провожало», но и тех бы хватило заколоть девушку копьями. Во главе отряда, разумеется, злополучный воитель с неизменно продетым через петлю топором. У прочих мужчин эмоции читались с лиц, как с листа: смятение и надежда. Слишком много надежды, на вкус Морриган. А смятение нравилось той и того меньше. Холодный, сосредоточенный взгляд воителя, буравящий женскую фигуру, ярко воплощал в себе поднимающее голову недоверие. Девушка прекрасно знала: надежда увянет, а недоверие окрепнет.       Подняв глаза к скалам ради пары дополнительных мгновений, Морриган с удивлением обнаружила на себе взгляды огромных ящеров. Те созерцали происходящее лениво, даже не повернув голов, но горящий огнем янтарь выделялся в утреннем сумраке, как свет в оконце безлунной ночью. Губы чародейки невольно растянулись в полуулыбке. Та могла бесконечно гадать, как Зибенкек заберется присутствующим в головы. Или подобно зрителям слепо лелеять надежду на лучший исход. Но Морриган предпочитала самостоятельно выбирать возможности и претворять те в жизнь собственными силами. По мнению девушки, коли нет вреда: стоит ли заботиться о выпавших шансах? Удерживая незримую связь меж красноватым золотом и расплавленным янтарем, девушка взметнула руку в воздух, сильнее сжав побелевший на холоде кулак, дабы скрыть дрожь от усталости. Мгновения отмерялись ударами сердца. Но вот, голова самца слегка сместилась. Огромное тело пришло в движение. А затем по ушам ударил низкий рев, многократно отражающийся от скал в пределах чаши и нещадно отдающийся вибрацией под ребрами. Будто рокот горных недр.       Морриган скользнула взглядом по толпе — теперь в глазах людей читался только трепет, вытеснивший все остальное. Одно исключение — воин. Сила момента проняла того, но не возобладала над сомнениями. Чародейке оставалось только мысленно выругаться. Этот муж не просто так стоял во главе воинов-охотников, запачкавшись в противоречивой для религиозного фанатика политике.       Поймав взгляд серых глаз, чародейка обратилась к воину напрямик:       — Все, как и обещано. Усыпальница открыта, и святыня — у ваших ног. Из-под крыла духа те хранившего, прямиком в руки мужей, поколениями верных клятвам отцов. А кроме того, северная змея, в ваши ряды прокравшаяся, мертва.       Сжав губы и осознавая, куда целят стремительные выпады девушки, воин холодно спросил:       — И кто ты, чтобы делать такие заявления?       Внутренне хищно оскалившись, Морриган ответила мужчине самой открытой и солнечной улыбкой, что нашлась у той в забытом темном углу памяти:       — Меж духом и вами стою. Единственно достойная. Прежней Андрасте, и Андрасте возрожденной принята. Извне пришедшая, чтобы вовне путь указать. Морриган.       Что бы ни происходило в головах скромной толпы при этих самоуверенных словах, каждый сравнялся цветом лица с окружавшим снегом, демонстрируя широко распахнутые глаза. Даже воитель дрогнул, будто его коснулось нечто незримое. Морриган прищурилась — теперь она понимала: перед ней стояли не просто воины, а те, кто прошел через кровавое посвящение. Их глаза горели фанатичной верой, и это было... удобно. Для Зибенкек закрытых «дверей» здесь не было. И вот, трепет неумолимо, подобно смене сезонов, уступил место лихорадочному восхищению. Чародейка с холодным любопытством наблюдала, как ее слова, словно чума, проникали в сознание зрителей, избегая одного-единственного. Но воителю для признания поражения хватило пары взглядов по сторонам. В сравнении с героями, от простых воинов прежде побед требуют умения выживать.              

* * *

             Морриган с трудом открыла глаза, морщась от тошнотворной головной боли, нагрянувшей в унисон с подрагивающими на каменном потолке неровными отсветами умирающего пламени. Чародейка могла бы сетовать на лириум, перенапряжение или холод, но логика подсказывала: причина крылась в непривычных условиях высокогорья. А единственное лекарство: скорое возвращение в низины.       Память услужливо подкидывала ей обрывки воспоминаний, вплоть до того момента, когда непреодолимая усталость сломила ее. Как только формальности на утреннем холоде завершились, Морриган загорелась желанием добиться чего-то реального, осязаемого. Но, не тут-то было. Пусть никаких помех в виде торжеств у аскетичных жителей высокогорья в планах не было... И чародейка испытывала эйфорию от «взглядов в рот» от ожидавших «изречений», если не пророчеств... Но разом все портил приземленный ум местных, вскормленный отсталыми взглядами на андрастианство. Жители Убежища напоминали густую смолу — податливые в мелочах, но непробиваемые в главном. Для решения новой головоломки требовалась свежая голова, хладнокровие и терпение. А кровь Морриган в те часы кипела из-за отсутствия полноты власти над обстоятельствами вопреки всем приложенным усилиям. На очередной вопрос «зачем?» у нее зубы скрипели от ярости. Все же, жонглируя приходящими на язык из небытия отрывками Песни Света, чародейка умудрилась добиться главного, убедить воителя, носившего имя — Колгрим, и немногочисленных зрителей: в течение ближайших дней урну следует переместить в Убежище. Потому как иное стало бы: «признаком презренной лености и трусости». Из эмоциональной речи девушки выходило: сосуд с мощами Невесты Создателя принадлежал верующим в целом и в равной степени, и живущим в Свете следовало способствовать, а не почивать на лаврах.       Сдержав болезненный стон и сбросив с груди теплое покрывало из звериных шкур, Морриган приняла вертикальное положение. Первым делом, жмурясь, девушка оглядела свободные запястья. Когда ноги без предупреждения подвели, чародейка открыто попросила указать угол для отдыха, и, неожиданно, этой простотой вызвала сдержанное одобрение. Важнее же, по мнению девушки, было иное: никто так и не воспользовался моментом слабости «избранной». Впрочем, Морриган не сомневалась: в минувшие часы Колгрим планомерно возвращал в собственные руки всю полноту пошатнувшейся власти.       Она поправила одежду, резко стянула волосы в тугую косу и окинула взглядом это каменное узилище. Вот так и жили эти люди — в темноте, холоде и слепой вере, охраняя руины, которые никому не были нужны. Стойкий аромат выделанной кожи въедался в кожу. Жаровня, набитая углями, едва теплилась, отбрасывая неровные тени на стены. Спальные места выглядели собранными по походным правилам и не тронутыми. Везде предельная аккуратность. Девушка не без едкого сарказма размышляла: по чьей вине шестеро мужчин лишились привычного угла для сна. И вместе с тем, «избранная» испытывала благодарность за заботу в форме раскаленной жаровни. Чародейка не сомневалась — тепло здесь оставалось роскошью. Ближайшие деревья росли в часах ходьбы по пересеченной местности, да и много ли дров принесешь на себе за раз? Роль оставшегося убранства каменного мешка выполняли: глиняные бутыли с маслом или, может, с водой, а также ровные ряды старых посеревших дубовых чурбаков, также служившие в обиходе и стульями, и столами. «Личные» вещи практически отсутствовали. А те немногие, что попадались на глаза, имели религиозный подтекст.       Собрав волю в кулак, она потянулась, разминая затекшие мышцы, и шагнула вперед. Впереди ждали ледяные коридоры, тишина, мрак и черные провалы в иные пустующие залы. Все как и в первый раз... Только ныне девушка начала путь в обжитом крыле рукотворных пещер.       Так и не встретив ни огня, ни Стражей Храма, Морриган ненадолго замерла у порога в пустой главный зал. И только открытое пространство перед скалами, наконец, встретило чародейку оживленной суетой. Около четырех десятков мужчин готовили тугие узлы с вещами, набирали воды из ледникового ручья, ухаживали за наконечниками копий или оперением стрел. Малая часть приглядывала за остатками выведенного наружу скота и проверяла толстый сверток шкур, наверняка содержавший внутри сокровенную урну. Колгрим перемещался между людьми, и куда бы он ни пошел, взгляды неотрывно следили за ним. Однако не прошло и минуты, как появление «избранной» заметили. Пара тихих окриков и множество голов в унисон повернулось к одинокой женской фигуре на возвышении. На миг все застыло. Морриган не сводила глаз с Колгрима, и уголки ее губ дрогнули в едва уловимой, но ядовитой улыбке.       Спустившись, чародейка с головой погрузилась в родную стихию Лелианы. Люди непроизвольно тянулись к «избранной», но немногие могли переступить привычную замкнутость, недоверие или религиозное восхищение для поддержания разговора. Потому Морриган в полной мере использовала острый ум и самоконтроль, дабы неспешный танец из слов и намеков ни на миг не терял гипнотического ритма. Слышать всех. Подмечать большое и малое. В равной степени и в нужный момент проявлять подобающую отстраненность, необходимое участие, осторожное любопытство и сдержанную строгость. А кроме того, — девушка избегала острых позывов отдать прямое поручение, поторопить или поддеть едким замечанием. Та огибала подобные ситуации, как опасные камни, ждущие жертву на речных порогах под толщей воды. Она вкрадчиво вкладывала в их головы нужные мысли, словно те сами приходили им в голову. И неизменно за окончательным решением та отправляла людей к Колгриму. Морриган ожидала неизбежный конфликт с местным лидером, но не стремилась приближать тот раньше времени.       К моменту, когда из Храма забрали последние теплые вещи и припасы, Морриган успела удостовериться — большинство мужчин здесь, независимо от возраста, являлись опытными охотниками. По местной традиции после совершеннолетия, один за другим, те месяцами пропадали в предгорьях наедине с беспощадной и завораживающей природой этих мест. Как нельзя кстати. Простой разговор о знакомых мелочах и превратностях, поджидающих одинокого охотника, быстро размывал границы. Уж в этой стихии Морриган чувствовала себя уверенно, без труда подбирая уместные замечания или советы, и с неподдельным интересом узнавая новое.       Через час отряд тронулся в путь — незнакомой тропой, куда Морриган еще не ступала, в стороне от долины ледникового ручья.              

* * *

             Прошло не так и много времени, может быть час, и Стражи Храма раскололись на две обособленные группы. Малая часть пастухов уходила со скотом севернее, окружной дорогой к более пологим склонам. Остальные, стоило расставанию произойти, подняли темп, вызвав у Морриган вспышку уважения. Отряж стройно двинулся напрямик вниз к тонкой темной линии опушки. Свинцовые тучи, свежий снег, сулящий будущие сугробы, и ледяные порывы ветра — все это мало трогало этих людей. Люди шли сосредоточенно, молчаливым строем, бережно расходуя дыхание. По сторонам оглядывались только те, кому было назначено Колгримом. Однако стоило первым снежинкам этого дня лечь на широкие плечи, многие окаменевшие лица, прикрытые густой щетиной или бородой, украсились саркастичными улыбками.       Лес не был помехой для этих закаленных горцев. Но чародейку удивило полное отсутствие разговоров — даже случайных реплик. Прибавив темп, Морриган, с напускной легкостью и изяществом, обошла строй сбоку, неизбежно обратив на себя внимание. Собрав дыхание, чтобы скрыть усталость, она догнала Колгрима, ни с кем не делившего место впереди строя. После столь необходимой паузы чародейка негромко произнесла:       — Недовольство вижу. Желаемое мы редко без оговорок получаем. Чаще то вовсе никогда к нам в руки не попадает.       Вначале воитель ничем не показал, что услышал собеседницу. Затем мужчина собрался было оглянуться, но на середине движения осекся. Это мгновение слабости не ускользнуло от внимания девушки. Но та оценила и самоконтроль Колгрима, решившего ничем не портить вид уверенного лидера. Любопытных глаз, буравящих спины странной пары, по мнению чародейки, было с лихвой. После длинной паузы мужчина, наконец, выдавил из себя приглушенный ответ:       — Допустим. К чему это?       — Если будем разговора избегать, то, без лукавства, скорой кончиной одного из нас все завершится. Мы словно вновь в каменном мешке.       Покачав головой в легком недоумении, Колгрим произнес:       — Хочешь, что б открыто тебя соперницей признал? Или на виду в у всех позволил себя в спор вовлечь? Нет. Унижаться по глупости — не по мне. Если б речь шла о конфликте, найти десяток умельцев, не страшащихся кончины, что и теперь выполнят мой приказ — пока возможно. Но это глупость. К слову... Мужи позади меня не шибко сообразительны по части магии. Что есть, то есть. Трудно уместить в голове: оружие в твоих руках не нужно прятать, а меж тем, то неотрывно направлено в сердце каждого из нас. Я же и священные тексты читал вдумчиво, а может, и увидать кое-что успел. Ты вот мастерица на сладкие речи, но только... вспоминаешь о «клинке» у шеи, и мед подменяет горечь. В этом противостоянии меня спасает только мой статус. Тебя — твоя роль. Действуешь ты истинно как змея, так что... Моя власть с каждым вдохом станет убывать, твоя — расти. Таков выбор Андрасте. Выбор не из приятных, но разве мне дано оспаривать высшую волю? Кто из нас недостоин: решено. В тот «каменный мешок» возврата нет.       Морриган замолчала, осознав, как ее собственный цинизм и презрительное желание рационализировать и обесценить мотивы верующих загнали ее в угол. Оставался шанс, что Колгрим — хороший лицедей, но нечто подсказывало девушке — хоть тот и мог быть гибче местных, но, родившись здесь, никак не мог стать подобным Лелиане. Выходило: чародейке стоило опасаться не скорого противостояния, а того, что та неаккуратно загонит ситуацию в тупик с непредсказуемым исходом. Это открытие не сулило ничего хорошего, и Морриган резко сменила тему:       — Как упомянутое взвешиваешь? Войско Церкви, что вскоре на Тракте объявится. Беспорядок в Ферлдене, что можно преддверием хаоса назвать... Или возможностью. Игра, где мы камушки в чьем-то кулаке или уже на доске.       В этот раз ответ Колгрима родился значительно быстрее:       — Что ж... Не зря говорят: беда не приходит одна. Как, говоришь, взвешиваю... Горы выглядят неизменными. Особенно для чужаков. Да, пожалуй, и для местных: год за годом один вид из окна. Деды, отцы, дети, все топтали один и тот же склон. И внуки сгинут, а кряжи останутся, как прежде. Но опытный охотник, переступая порог, знает: его всегда поджидает новая тропа. Перемены зависли над нами, словно толстая шапка после вьюги, предательски скрывшая на склонах поблескивавшую давешним вечером толстую снежную доску. Одно или другое, лавина сойдет, не пощадив никого. А люди... Те просто желают радоваться погожему дню и отворачиваются от непомерных невзгод, прячась в повседневном. Оттого и начался мой поиск пути к пробуждению Убежища от долгого сна. Прежде чем станет поздно. В каждой посланной мне возможности видел благосклонность Невесты. Но Андрасте в мудрости своей, выходит, посылала только испытания. А решение пришло в твоем лице. Что впереди — на то воля Создателя. Сдюжу ли сам, соплеменники и ты тяготы пути — покажет время.       — Такого красноречия не ожидала.       Колгрим угрюмо хмыкнул и обронил:       — Да. Как ни посмотри, выбор странный...       Морриган нахмурилась, его слова повисли в воздухе, словно дым на морозе.       — Какой еще выбор?       — В ногу шагаешь, но по-прежнему отстаешь. Будто охотник, что потерялся в новом лесу. Видится тебе, что разговор этот меж Морриган и Колгримом. Но здесь только дева, вышедшая из Храма отмеченной Андрасте, и скромный слуга воли ЕЕ, сколь бы власти в моих руках сосредоточенно ни было.       Морриган сжала зубы, но язвительный вопрос сорвался с ее губ:       — Тогда объясни: как ваша вера с тем сочетается, что ты и твои люди «помазаны кровью»? Как же так? Или все это: «испытания» пополам с необходимостью?       Мужчина сдвинул брови. Хотя лицо того с самого начала разговора сохраняло вид суровый, даже мрачный. Ответ последовал не сразу. Воин будто взвешивал: что известно собеседнице и как к тому отнестись. В итоге размеренно, едва ли не нараспев, и гладко, будто заученно, тот проговорил:       — И так смотрю, и эдак, но трудно понять, можно ли так заплутать без умысла? Верно, ты меня проверяешь. Есть же разница меж тем, что твое с рождения, и тем, что перешло со стороны. Невеста в час нужды пробудила уже присуще. Сила — часть нашего естества. И никак иначе. Андрасте не сделки заключает, а дарует надежду.       Казалось, сейчас она рассмеется презрительно, но вместо этого брови ее лишь дрогнули от удивления, и девушка вымолвила:       — Сила... — как часть естества. Интересная идея. Но! К началу. Что меж тобой и целью желанной стояло? И до сей поры стоит. Мне было бы полезно узнать. Загодя, а не на собственной шкуре по прибытии.       Уронив на девушку короткий взгляд, Колгрим ответил тише прежнего:       — Косность ума. Есть принципы, что лежат в основе. Изменить тем — предать самого себя. Другие — украшение. В час нужды такие можно и следует отбросить. Но когда сквозь те прорастает привычка, упорство, власть и личное удобство... Может вдруг показаться: те должны быть нерушимы, как основание. Или крепче.       — М-м-м... Услышать бы, как ты выражаешься, внезапно расквасив нос. Итак. Дай угадаю. Речь о том, кто выше тебя. И неизвестная фигура здесь себя прекрасно ощущает, силу из страха и ненависти к большому миру щедро черпая.       Издав короткий вздох, Колгрим кивнул в подтверждение. Морриган же, выдержав паузу, продолжила:       — Ты удивительно неплох в игре «быть может». Быть может, препятствие исчезло. Что тогда?..       — Опасная игра.       — Во время или после? Мне казалось, взрослые мужчины в другие не играют. Пусть забава, по сути, и глупа, и выигрыш вероятный ничтожно выглядит, главное, чтоб на кону оказались: слава, свобода или жизнь, а лучше разом все.       Впервые за разговор слабая ухмылка мужчины дала намек на некоторое веселье. Тем не менее, Колгрим возразил:       — Сути не меняет.       — Брось. Это не призыв. Только разговор. Дым и тени.       — Ты лукавишь. Между нами не может быть простых бесед. Согласиться обдумать сказанное, значит принять исход возможным. Подобное как прыжок в пропасть, и заранее над тем размышлять вредно. Наступит срок и решение приму, стоя у обрыва.       — Не буду спорить. Если ранее не смог загадочную фигуру превозмочь... Значит, с новыми... приобретениями одолеть надеешься. И пусть не саму фигуру урезонить, то хотя бы из-под той местный люд выдернуть?       — Нет. Попытки бессмысленны. Будет либо победа, либо конец.       Морриган щелкнула пальцами и усмехнулась, ухватившись за мысль:       — В Храм тебя сослали, подальше от ушей, глаз и сердец.       — Почетный долг.       — И невыполнимая задача.       — Игра слов.       — Опасная? Слова могут убивать не хуже стали. Нужно только уметь с теми обращаться.       Лицо Колгрима исказила гримаса, будто от острой боли, но он молча кивнул. Морриган в ответ тоже склонила голову:       — Ну что ж, этот ход, как вижу, не слишком мудр оказался. Тебя следовало в религиозных ритуалах и таинствах похоронить. Или в чтении. Да как угодно, но не так. Но теперь прошлое уже не имеет значения.       На эти слова мужчина едва заметно дернул подбородком и категорично возразил:       — Нет ничего важнее прошлого...       Перебив, Морриган немедля согласилась:       — Естественно. Вы в прошлом застряли, словно в болоте. С подобным мало что сравнение выдержит. Разве только... настоящее. Но, помимо военной силы, регалий и символа, в этот раз в игре новые фигуры.       Воин бросил на девушку долгий задумчивый взгляд, прежде чем заключил:       — Значит, ты все же не одна.       — Как и ты. Поразмысли.       Оставив за собой последнее слово, Морриган намеренно замедлила шаг, и вскоре оказалась где-то сбоку от середины бодро шагающей колонны тяжело груженных копейщиков, ловко отклоняющих оружие от ветвей, отягощенных свежим снегом.       Эта словесная дуэль дала Морриган четкое понимание: Колгрим — не слепой фанатик, но и не прагматик. Он балансировал где-то посередине, и это делало его опасным. Прежний опыт общения с истинно верующими ограничивался: охотниками Храмовников и открытой для доводов Лелианой. С другой стороны, выходило — никто не ждал, будто «избранная» возглавит переговоры. Морриган надлежало, в прямом смысле, оставаться над ситуацией и «вести». И все же приказывать чародейка опасалась. Та помнила о личных недостатках — «чужачка», «чародейка», «женщина». Все это ограничивало пределы прямого влияния. До поры.       Была и другая, крепко засевшая занозой, мысль. Отношение Колгрима к способностям, дарованным Зибенкек. Вернее, отсутствие у него взвешенного мнения о них. Быть может, повороши этот муравейник, как следует, Морриган и нашла бы нечто, помимо закаленной с малых лет веры. Девушка пребывала в убеждении: без острого ума, дополняющего прочие таланты, мужчина не оказался бы во главе шагающей ныне вооруженной колонны. Но это простое наблюдение стало для Морриган мостом к новой догадке, позволившей взглянуть на саму себя без предубеждения, как в первый раз. Чародейка впервые честно спросила себя: а что если она сама столь же слепа в понимании источника своих сил, прямо как собеседник? Ведь оба верят, без веских доказательств и объяснений. Так, сомнения, изгнанные на задворки разума заодно с тревожными намеками и чужими словами, сложились в единую картинку. Магия... Сосредоточенно шагая, чародейка безмолвно произносила это слово вновь и вновь, будто по новой оценивая скрытый смысл. Если магия действительно была даром некой высшей силы, то логика действий Зибенкек становилась понятнее. В то же время догадка Морриган неплохо проясняла: как так, когда немногие руны оказывают на мир столь значимое влияние. Силы, полученные от Зибенкек, работали лишь когда то было угодно этому существу, через прямое вмешательство из-за Завесы. И плата взималась за то неуловимо и непостижимо. Сходные явления: только на одной стороне костер, а на другой — лесной пожар. «Магия» тоже могла иметь «патрона». Отдающее чем-то северным слово само собой пришлось к месту во время размышлений девушки. И возвращаясь к «патрону», на взгляд чародейки подобное обратило бы столь высоко ценимые талант, знания, могущество и хитроумие магов... в слепую беззубую гордыню. Эта мрачная мысль странно манила Морриган, как огонь мотылька. Овеянное страхами и мистицизмом «искусство» по щелчку становилось инструментом. Как нож, принципы использования которого проще и элегантней, чем бескрайний дремучий лес рун. К тому же за фасадом из холодных мыслей ведьмы зрело окрашенное в темные тона торжество. Ведь окажись чародейка права — выходило, только силой ума той удалось прикоснуться к изнанке, о существовании которой знали, быть может, не столь и многие. И это означало, что она — исключение. По крайней мере, так ей хотелось верить.       Но довольствоваться малым, когда можно получить все — это было не в ее правилах. Теперь ее пожирало желание испытать свою догадку, понять скрытые законы, и, чего уж там, научиться использовать «инструмент» по собственному разумению, а не безропотно ожидая результата от неизвестной силы. Основываясь на двух беседах с Зибенкек и собственных догадках, девушка судила так: пока сиюминутные дела не затрагивают, подобно Мору, картину в целом, любой «подвиг» отдельного хитреца, прикладывающего дарованную силу к делу в меру широты ума — нисколько не трогал обитателей Тени. Амбиции и замашки слишком мелки. И, как она холодно рассудила, вся эта дурная слава о магах крови только укрепляла власть Зибенкек. А коли так, силой мысли меняя размах до всей традиционной «магии» разом, Морриган уже с трудом постигала: что могло бы всколыхнуть источник подобной силы.       Мысли кружились в голове, как снежинки в вихре. Она механически перебирала знакомые руны, автоматически подстраивая шаг под ритм неутомимых Стражей. Тело двигалось само, пока разум блуждал в лабиринте догадок. Но с каждым коротким привалом усталость чародейки неуклонно росла, а мысли — выхолащивались. Пока к полудню девушку не настиг тягучий часовой привал. После, в оставшееся до темноты время, Морриган уже шагала с опустевшей головой, концентрируясь только на том, чтобы не споткнуться. Упорство и воля позволили сохранить лицо, дотянув до ночного лагеря без происшествий. C трудом проглотив скудный ужин, она мгновенно провалилась в темноту, вновь не оставив и шанса подыскать себе удобное место для сна.              

* * *

             Следующий день для Морриган сразу отметился тупой болью в затылке, туманом в голове и ноющими суставами. Как будто старость на миг заглянула к ней, коснувшись костлявыми пальцами.       Тем не менее чародейка решительно вырвала себя из дрем посреди оживавшего лагеря. Игнорируя любопытные косые взгляды с примесью изумления и опасений, девушка молча прибрала спальное место. В который раз кто-то позаботился об этом уже после того, как она потеряла сознание. Следом чародейка сбросила теплую верхнюю одежду, и, раскрасневшись на утреннем морозе в одной рубахе навыпуск, та нарочито бодро приступила к разминке, полностью погрузившись в череду текучих движений, будто в непрерывный танец.       К моменту готовности возобновить марш, Морриган, уже одетая и собранная, стояла поодаль, зорко вглядываясь в последние сполохи суеты лагеря. Размеренно выдыхая белые перья пара, девушка прислушивалась к негромким коротким фразам, которыми с видимой неохотой перебрасывались местные. Будто мимика и жесты говорили больше слов. Мысли ее метались, беспорядочно перескакивая с одного на другое. Чем занята Лелиана? Где в эту минуту армия Церкви? Как в итоге поведут себя Драконы? Каково положение Алима и сопровождаемых дам? И многое другое... Вот, например: предстоящая дорога. По оценке девушки: при темпе, сходном со вчерашним, колонна достигнет Убежища до заката.       Не прошло и четверти часа — а строй уже бодро шагал по нетронутой целине неглубокого снега, иногда по-прежнему сходящего на нет меж близко стоящих деревьев. Стражи Храма уверенно придерживались среди сонма невысоких елей верного направления, ориентируясь, судя по всему, по мельчайшим приметам. Сегодня все мысли Морриган были заняты предстоящим испытанием. Она чувствовала себя знаменем — символом, который несут с почетом, но который нельзя уронить. Тот держат бережно, выставляя напоказ союзникам и врагам. Но... Что легко давалось среди воинов, свидетельствовавших победу Морриган и сакральный объект в руках девушки, то приобретало расплывчатую двусмысленность в устах опытного словоплета... Того, что изрядную долю прожитых зим крепкой хваткой держал поселение свободных охотников, выживавших в глуши и в путах религии.       После привала она снова почувствовала, как силы покидают ее. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги наливались свинцом. И в то же время девушка с удивлением обнаружила: колонна сокращала шаг, пока тот не стал для чародейки терпимым. Без суеты поравнявшись с Колгримом, Морриган молча продолжила шагать вровень, ожидая пояснений. Он хмыкнул — звук, больше похожий на ворчание, чем на смех. Затем меж размеренного шума шагов вклинилось его едкое изречение:       — Словно жена, что затемно на пороге без слов встречает. И не хочешь, но о грехах каешься. А та в ответ только бровь и заломит.       — А, так вот какие союзы ты предлагаешь...       Воин сжал губы, будто ругая себя за беспечные слова. Последовавший ответ оказался краток:       — Нет.       — Но сказано то, как. Будто опыта с лихвой. Не стоит беспокоиться, ночью твоей чести ничто не угрожает.       Колгрим не выдержал и резко бросил:       — Было б чего боятся. Бездыханное тело едва ли угроза.       — Вот кого следует за заботу благодарить. Нотки разочарования мне почудились?       Проигнорировав новый крючок, мужчина вернулся к истоку:       — В Убежище Избранной следует крепко стоять на ногах. Не должно той уступать ни женщинам, ни любому из мужей. Хоть бы только и внешне. Встречают всегда «по одежке», и только после вспоминают: все мы для Создателя — одно. Пусть на плечах ночь принесем, но прежний темп тебе не сдюжить.       — Интересно...       — Что?       — Как в вас трезвый взгляд на мои пределы и восприятие избранности соседствуют.       — Невесту Создатель однажды из той же плоти и крови слепил. До конца дней своих та не обернулась чудесным созданием, прожив отмеренный век, как должно. Великое благо и великое зло мозолистыми руками сотворить может и неприметный муж или даже дева.       Перед ответом она впилась в него взглядом, будто пытаясь пронзить насквозь:       — Изредка удивление испытываю, как из уст вовсе не подходящих, умная мысль на свет является. С тобой настороже следует держаться. И все же, благодарностей не произнесла.       — Да. Я в курсе.       — Так вот, благодарю. Хотя... Честными будем, беспокойство иного рода в тебе взыграло, нежели забота об измотанной девице. Как ты видишь наше возвращение?       Колгрим в удивлении приподнял брови, немного потерявшись между благодарностью и язвительным выпадом. В итоге воин, не сильно задумываясь, парировал:       — Просто.       Морриган кивнула, ничем не нарушив молчания, и мужчина, тихо вздохнув, продолжил:       — Ничего заковыристого. Мы же в родной дом возвращаемся. О случившемся в Храме Отче и так подозревает. Все из-за гонца, испрашивавшего охотников о чужаках. А может, и те, кто с тобой были, просветили того. Наше появление не застанет Отче врасплох. Но вот жители, тут другое дело. И, прежде чем все вернется к порядку, мы сможем многим показать последнее пристанище Невесты. ТВ этом твоя правда. Каждый достоин испытать это таинство.       — Благородно. И каждый воочию увидит, из чьих рук это «таинство» пришло. Отче, значит... Будто Тевинтера осколок, что, перед новой верой склонившись, напоследок хоть что-то приберег — муж во главе Церкви. Или же, все наоборот... Смех, да и только. Но раз так, понятно, зачем в том ледяном Храме одни мужи холодом терзались. «Избранного» вы ждали, а вам «избранная» досталась. Оттого и брови хмуришь. Понимаешь, но отказываешься думать. Ваш «Отче» тебя в теплые объятия примет, мягко пожурит, и во всем содеянном усомнится. А голову не склонишь предо всеми, тут же о вас ноги вытрет, меня ловко использовав. Каждое достижение — позор. И тебе не выстоять. А как меня в водоворот затянет, так смертями подведу черту. Опасна ли игра, иль нет, меня приняв, и к остальному будь готов.              

* * *

             Ночь опускала свою тяжелую вуаль под низко нависшими облаками, когда отряд закончил подъем на ставший последним пологий склон. По ту сторону обнаружилась россыпь из трех десятков домов, укрытых снегом сараев, голых, как мертвые остовы, садов и пустых огородов. Все без соблюдения прямых линий, нанизанные на единственную улицу. А улица, извиваясь змеей, петляла между редкими пятнами света из окон, к соседнему склону, на котором примостилось единственное цельно каменное строение. Храм. Тот выглядел блекло даже в сравнении с побратимом в Лотеринге, и все же здание гордо возвышалось над поселением, играя роль центрального символа Убежища. Храм был виден из любого уголка поселка, сопровождая жителей от рождения до смерти. К слову, цепкие глаза Морриган не обнаружили погоста. Либо тот устроили в отдалении, дабы не привлекать к поселению лишнее зверье, либо местные, отдавая дань Андрасте, сжигали мертвых на кострах. После недавних событий чародейка находила в подобном большую житейскую мудрость. Меж тем в поздний час у черного контура храма, судя по россыпи «парящих» в ночном мраке светлячков, собралась толпа не меньше, чем из десятка жителей.       Мерным шагом приближаясь к околице, за которой уже появилось движение факелов, девушка не могла избавиться от мыслей, не служивших никакой пользе. Перед чародейкой раскинулся поселок, опутанный властью религиозного лидера, по мнению Морриган, давно кормящего паству сладким ядом лжи. Она сомневалась: существовал ли хоть один фанатик, не замешанный во лжи? И вот, с ночью заодно, в этот забытый всеми угол вступал отряд цепных псов в овечьих шкурах. Воины, искренне верующие в личную свободу, но слепо игнорирующие ошейник и свежую кровь на клыках. Руки мужчин крепко сжимают добычу, буквально сотканную из обмана и желаний в тот уверовать. Во главе — воитель, для «общего блага», опасно заигрывающий с полуправдой. И, разумеется, еще ведьма, чужой хитростью укравшая судьбу «избранной». Да даже собственная сила той ведьмы, может статься, только морок. Морриган видела перед собой полотно, сплетенное из лжи и искаженных отражений, в котором уже не осталось места для еще одного обмана. Не меньше ту удивляло: как шагающие рядом «кривые маски» вопреки подобному искренне играли отведенные тем роли.       Поселок окружал высокий частокол — защита от волков, но не от человеческой подлости. Здесь отряд уже ждали: четверка мужчин в одеждах охотников и с сединой в бородах. У каждого: факел на вытянутой руке и копье острием в небеса. Судя по наконечникам: оружие старое и куда хуже, чем копья Стражей Храма. За широкими спинами в темноте маячило пять или шесть фигур, судя по теплым юбкам до снега — женщины, а по стенам домов метались блики от факелов других жителей.       Колгрим приблизился к встречающим широким шагом, без затей и приветствий, открыто остановившись на расстоянии уверенного выпада копьем.       — Бром, Дим, Дюстерт, Штилле. Мы возвращаемся из горного Храма с вестями и благословением Невесты. Хотел бы...       Крайний слева мужчина резко уронил копье на изгиб руки и качнул острием перед самым носом Колгрима, тем самым оборвав фразу на середине:       — Выходит, немалая цена уплачена за те вести и благословение. Молви без утайки, Колгрим, прознал о горе, потому и примчался, сорвав с почетной службы всех Стражей до единого?       Судя по лицам: остальные мужчины рядом не одобрили сказанного, ни по сути, ни по форме. Со стороны женщин позади и вовсе донеслись удивленные восклицания. Но поперек никто не встрял. Колгрим нахмурился, окинув четверку внимательным взглядом, затем мрачный взгляд метнулся к женщинам и дальше по улице прямиком к храму на склоне. Окаменев лицом, мужчина вымолвил без прежней теплоты:       — Не вижу, чем мог заслужить подобное отношение. Коль виновен, говори, и отвечу.       — За тобой не задержится... Только вот, прямой ты только с виду. Ваше противостояние с Отцом похоронило в сырой землице порывистого и прямого как копье юношу.       Мужчина скривился, словно происходящее и собственные слова доставляли тому неудобство. На долгую минуту повисло молчание, пока «привратник» вглядывался в холодные серые глаза напротив. Наконец, устало выдохнув, единственный державший слово мужчина покачал головой:       — Может, я и дурак, но не верю... Что бы между вами ни было, ты бы так не поступил.       Колгрим резко прервал его:       — В чем дело, Бром? Не в твоих привычках ходить кругами вокруг жертвы.       — Отче прибрал к себе Создатель. Тихо ушел. Во сне. Сегодня с восходом обнаружили того в собственной постели. Но там, где мертвые уже отдыхают, живые охотятся на крайнего, грызутся меж собой и суетятся. Кому как не тебе это знать.       Лидер отряда замер, оглушенный вестью. Взглянув на остальных, молча кивающих в ответ, тот убедился: здесь нет места дурной шутке или недопониманию. Гулко втянув воздух, Колгрим тихо вымолвил:       — Как же...       Оборвав себя, тот резко обернулся, наткнувшись на буравящее того алое расплавленное золото. Изучающий взгляд Морриган был прямым и спокойным, та дозволила себе только чуть изогнутую бровь. Девушка не сомневалась — в голове воина зрели мрачные догадки, рассмотреть которые холодно и непредвзято из глубокой тени собственной веры тот не смог бы ни сейчас, ни после. Морриган не верила, что «Отче» умер естественной смертью. Вслед за Колгримом переведя взгляд на девушку, приметили ту и «встречающие». Повисший в воздухе вопрос первым вновь огласил Бром:       — А это что за птица?       Лидер стражей Храма на краткое мгновение замялся, что не прошло мимо растущей толпы. Повернувшись обратно к жителям Убежища, Колгрим приступил к объяснениям:       — Она... часть свершившегося. Храм недвусмысленно выказал деве благосклонность, через нее вернув в мир последнее пристанище Невесты. Оно там, позади. Вопреки нагрянувшему горю каждый здесь, сегодня, сможет прикоснуться к последнему ложу нашей Госпожи, к основанию нашей силы и веры. И даже более того, воскрешенная Невеста и ее страж, оба признали эту деву, выказав расположение. Даже при всей моей подозрительности... к чужакам... Бром, знаков в достатке. Она избрана Невестой. Для каких свершений... Это мне неведомо, но это ли важно?       Начало породило среди десятка собравшихся ропот. Не веря, люди переспрашивали соседей, делились эмоциями... Последние слова повисли в воздухе, будто ледяной водой окатили всех присутствующих. Единственную мысль, пронзившую каждого, вполне четко озвучил хриплый низкий голос впервые открывшего рот Дюстерта:       — Не нашлось, значит, достойного среди нас... Жидковата кровушка стала.       Колгрим демонстративно пару раз сжал перед собой кулак, затем той же рукой подал знак собственным людям, и, не обращаясь ни к кому конкретно, обронил:       — В собственной вере, ясной голове и крепкой руке не сомневаюсь. В мудрости Невесты мне сомневаться тем более не пристало. Говори только за себя, Дюстерт.       Отточенным движением Бром крутанул копье наконечником вниз и коротким рывком вогнал оружие сквозь тонкий снег в мерзлую землю. Вытерев тыльной стороной ладони нос, мужчина выдохнул едва заметное облачко тумана и высказался:       — Ну и ну, день выдался... Хоть стой, хоть падай, одно к одному... И ровно, как тебе удобно, да Колгрим? Обе пришлые...       Речь прервалась, когда двое стражей осторожно опустили на утоптанный снег тяжелую ношу и, обнажив широкие охотничьи ножи, начала споро срезать намотанные шнуры и шкуры. Вскоре свет факелов заиграл на кажущемся неуместным золоте, и то в ответ будто ожило. Морриган с удивлением отмечала, как скрытое восхищение постепенно вытесняло с лиц сомнения и тревогу. То робко поднималось в людях откуда-то изнутри, словно боясь встать в полный рост перед суровым миром. Взглянув на урну, она вновь поразилась мощи символов, отполированных временем. А еще тому, сколь часто внешнее одолевает содержание.       Но ничто не вечно - и волшебный момент рассеялся, как дым, освободив из плена мысли и внимание толпы. Та, разумеется, переключилась обратно на Колгрима. Разве только последний из четверки, Штилле, в противовес большинству опустил глаза к мыскам собственных сапог из крепких шкур мехом внутрь, порядком уже истрепанных, и вымолвил:       — «И надежда вернется, коли нужда станет непомерной...» Так писано. Не уж-то смерть Отче — знак, что мы у края?       Морща лоб в ответ на слова соплеменника, Бром хмуро парировал:       — Слова-то правильные. Но не к месту, да не ко времени сказанные: трухлявый ты пень.       Колгрим бросил на обоих мужчин недоуменный взгляд:       — Слушаю вас и не узнаю крепких охотников, на которых ровнялся. Стоит ли открывать сердца темноте, коли долгожданный свет, наконец, дарован и пребудет с нами, покуда достойны, и хватка крепка?        Морриган считала, что нужно не разговаривать, а жестко взять ситуацию под контроль. Люди... Никто б здесь не признался, спроси в лоб, но многие нуждались в объяснениях, освобождающих от тягот личного поиска ответов. И сейчас людям подбрасывали не те подсказки, что следовало... Ее острый взгляд скользил по лицам, превратившимся в мрачные маски в дрожащем свете факелов. Если Колгрима здесь и уважали, сейчас люди пребывали насчет того в растерянности. Тех явно подготовили воспринимать лидера Стражей предвзято, но явление праха Андрасте спутало карты, сместив чашу весов к шаткой неуверенности. Мягко шагнув вперед и немедля поймав пылающим золотом взгляд Брома, хищно вскинувшийся навстречу из-под кустистых бровей, чародейка вступила в разговор, стараясь говорить громко и размеренно:       — Человек вы: неравнодушный. Сын или, может быть, брат среди Стражей Храма? Не может же так быть, что всерьез о Колгриме волнуетесь. Иначе... Как же объяснить?.. Пока жители у храма собирались, в неурочный час друг друга в горестях, тревогах и надеждах поддерживая, ваш взор неотрывно за этой тропой следил. Только так вы у околицы Убежища с сотоварищами загодя оказаться и могли. О, а может, все проще... Гонца с новыми вестями ждали?       Бром моргнул, с усилием отводя глаза, но Морриган уже наносила следующий удар:       — Колгрим, Бром ведь не твой родственник?       Воин сжал губы в недовольстве от поднятой темы. По лицу мужчины пробежала многозначительная тень, и в той девушке виделись только раздражение и легкий оттенок стыда. Девушка без промедления цокнула языком:       — Вот как. Даже здесь грязь несложно найти.       Успевший взять себя в руки Бром хмыкнул и покачал головой:       — Лисица. Остра же на язык. Хорошо хоть «избранный» народу служит, а не наоборот. А то бы...       Оскалившись, как хищница, Морриган обратилась исключительно к Колгриму, демонстративно игнорируя Брома:       — Твой комплемент тогда лучше вышел. Чешуя, раздвоенный язык... Перспектива интересней пушистого хвоста. Так ли деликатность здесь нужна? Мне сдается, Отче из могилы тебя обыграл, в каждом нужном человеке заранее сомнения взрастив. Любая правда — ложь, а ложь как, правда.       Не глядя указав себе за спину, Морриган ни на мгновение не отпускала серые глаза Колгрима:       — Если родители ворону за орла принимают, сыну не стать соколом. Благородство и честь ловко можно из щита в отравленные стрелы обратить. А с мертвецами и тенями сложно спорить и сражаться... Есть ли у тебя нечто, что подобными подозрениям не осквернить?       Мужчина открыл было рот, готовый ответить на вызов чародейки, но сразу же тот и захлопнул. Его серые глаза скользили по воинам, которые вразнобой искали знакомые лица в толпе, задумчиво рассматривали натоптанный снег перед собой, либо горящими глазами следили за девой, стоящей среди них. На его лице отразились досада и ярость, когда взгляд упал на урну, равнодушно поблескивающую золотом. После так и не прерванной паузы Колгрим твердо вымолвил:       — Нет.       Девушка без затей кивнула. Собираясь уже ответить, та вдруг обернулась в сторону гор, вглядываясь в темные небеса над линией холма. Чародейка нахмурилась, но мгновение спустя опустила горящий алым золотом взор с небес на фигуры Стражей. Смотря будто сквозь силуэты людей, та безо всякой причины и неуместно задалась вопросом: живы ли мать с отцом Колгрима, братья, сестры? Собравшись с духом, она громко и четко обратилась к копейщикам:       — Не уж то вы неоспоримую истину забыли? Каждый из вас вновь и вновь, ежедневно свидетелем той становился, так часто, что та в кости въелась, обыденной став, как дыхание.       Обернувшись к Колгриму, Морриган закончила мысль:       — И той без нужды пророки, сама за себя способна говорить.       Мужчина вскинул брови и беззвучно, одними губами, вымолвил:       — Андрасте?       Лицо Брома потемнело, когда он грубо выкрикнул:       — Что за ересь?!       В тот же миг по округе достаточно громко, чтобы то мог услышать каждый, пронеся звук медленных взмахов огромных крыльев. И шум нарастал, становясь отчетливее. Почти сразу стало ясно: речь не об одной паре крыльев. К взмахам добавилось тяжелое, низкое, чуть с присвистом и булькающими звуками дыхание могучих легких, по длительности напоминавшее скорее кузнечные горны. И все в ночной темноте, при полной неподвижности черных небес, в которых едва-едва выделялись смутные, обманчивые очертания облаков. Какие бы мысли ни наполняли головы людей. Кто бы во что ни верил. И какие бы принципы ни исповедовал — все до единого ощутили прикосновение парализующего животного ужаса. Зайцы, слишком поздно осознавшие присутствие стаи голодных волков. Пара подростков, из тех, что уже везде ходят за родителями, и добрая половина женщин запаниковали, кинувшись к ближайшим домам в слезах или издавая невнятные хрипы. Прочие не смели даже пошевелиться. Морриган осознала, что в ней осталось только две эмоции — восторг и зависть, выжегшие все остальное. Беглый взгляд на Колгрима показал девушке: тот был во власти схожих переживаний. Но в мужчине скорее бушевали восторг и... страх.       За одно сердцебиение неподвижные, казалось бы, небеса разверзлись. Огромные силуэты материализовались прямо из тьмы. И каждый новый взмах огромных крыльев порождал в облаках жуткие темные завихрения, слепя невольных зрителей волнами сдуваемого с вершины холма снега. Пламя факелов металось и билось, будто обезумевшие от страха птицы в клетках, и, проигрывая, гасло, уступая мраку. Люди жмурились, приседали, закрывались руками и одеждой, но никто не решался повернуться спиной к разворачивающемуся ужасу. Массивная туша самца приземлилась первой, рухнув на вершину с высоты последних метров. Вздувшиеся бугры мускул погасили инерцию, но гулкий удар прокатился через всю долину, отдаваясь прямо в черепную коробку. Из поселения в этот миг отчетливо донеслись звуки паники и хруст падающей керамики. Самка в сравнении опустилась на холм грациозно и тихо, что поражало едва ли не сильнее. Затем показался выводок. Как мальки рядом с акулами, они неуклюже шлепались за холмом, едва не срываясь вниз камнем. Судя по тихим ударам и жалобным визгам, плохо сочетающимся со смертоносностью «малышей», толково приземлиться удалось немногим.       Не дожидаясь развязки, Морриган крутанулась на месте и за три шага оказалась нос к носу перед Бромом. Это стало единственным движением в толпе и неизбежно привлекло внимание большинства. Бледный, в тон снегу Бром с трудом оторвался от мерцающего во тьме расплавленного янтаря зрачков драконов, изучавших людей внизу, как безликое стадо. Все только чтобы сразу попасть в плен золота глаз Чародейки, отражавших блики оставшихся факелов. Мужчина отчетливо сглотнул, пытаясь успокоить натянутые нервы, но девушка, не давая передышки, нагнулась ближе и, на грани слышимости, произнесла:       — Такова истина, ни капли доказательств не требующая. Признаю, моя мать поразительна. Никто так виртуозно и в то же время прямо и жестоко на чужих предрассудках и слабостях играть не умел и не умеет. Куда уж мне, но попробую сыграть. А вот временем, увы, в достатке не владею. Не до того, что б к мелким препятствиям деликатность проявлять.       Не говоря больше ни слова, она с мнимой лаской провела пальцами по его вздувшимся венам... Тот дернулся было в сторону, но успел только беззвучно выдохнуть:       — Маг...       С тем Бром и осел в снег, на протяжении целого удара сердца, отчаянно сражаясь со смертью. Свидетельствуя скоротечную кончину соплеменника, Колгрим рывком шагнул к чародейке выкрикнув:       — Морриган...       Но голос воина оборвался на середине, будто тот с разбега налетел на невидимую стену. Мужчину остановил внимательный взгляд, готовый к любому продолжению. Оглушенная явлением драконов толпа с трудом переваривала случившееся. Скоротечность, отсутствие крови, криков и схватки со звоном оружия — ничто из этого не вязалось со стремительной смертью бывалого охотника. Не пуская изнутри на волю ни капли лишнего, Морриган холодно обратилась к лидеру Стражей:       — Мои слова о сожалении, лицемерием и ложью б стали. Как и твои слова о том, что так нельзя. К пролитой крови мы привычны оба. Выкрик точно в цель попал. Мор на пороге. Твои усилия величаво этим людям свет и надежду принести... Втуне пропали. Триумф этот давно украли. Если не лукавить, когда в Храм сослали, в тот миг тебя и обыграли. Мне внемлите! Как Избранная и в присутствии Андрасте воскрешенной заявляю: Колгрим Убежищем отныне повелевает! Порядок наведи среди людей, и в головах. Чтобы смертей ненужных избежать, следует сомнения устранить. Ныне Андрасте двум мирам принадлежит. Мгновение, когда среди людей путь той окончится, не за горами. И смерть Брома — недвусмысленный посыл: время на исходе, вставший на пути будет отменен. Поле спасая, отдельные колосья кто считает?       Даже после ее речи Колгрим колебался. Хотя его зрачки расширились при упоминании Мора, он все еще метался между долгом и возможностью. Постепенно ли слова проникли в мужчину или то заслуга происходящего, но лицо того разгладилось. Бросив на одинокое тело в снегу последний раздосадованный взгляд, воин шагнул к собственному отряду, готовый отдавать приказы...              

* * *

             Морриган бессознательно рассматривала пламя, лижущее почерневшие от сажи кирпичи в узкой топке печи. Массивная для этого скромного помещения, печь выглядела древней, но надежной. Облицовка из глины держалась стойко, но успела потемнеть, даже местами рассохнуться и пойти трещинами, чтобы затем те шрамы затерли, создав неповторимый, как жизнь, узор.       Переведя взгляд на собеседницу, примостившуюся в двух шагах на сходном грубом табурете, девушка непроизвольно вернулась в памяти к недавним событиям. Усталость делала мысли вязкими, грозя в любой момент утянуть в пучину забытья и предательски утопить в сновидениях.       После появления драконов... Отбросив или только отложив до поры сказанное и случившееся, Колгрим взялся за дело с прилежанием, упорством и необходимой для дела черствостью. Всего за пару часов он сумел донести новые истины до каждого жителя, усмиряя потоки вопросов, бурлящие эмоции и надуманные страхи. И везде демонстрировал Избранную, не откладывая знакомства до утра. И девушка держалась, активно влезая в каждую беседу и оборачивая к личной выгоде каждую замеченную слабость. Поиски Лелианы Морриган сознательно отложила на потом, но даже и после окончания всех дел прежде случилось еще два разговора.       Первый развернулся прямо посреди главной улицы. Пользуясь непроглядным покрывалом беззвездной ночи, чародейку остановил Колгрим. Высказанный вопрос, видимо, волновал того пуще других тем. Его голос звучал сухо и приглушенно, выдавая усталость, а слова мужчина подбирал осторожно, стараясь не обрезаться об острый язык собеседницы. И тогда, на холоде, и сейчас, в тепле у огня, Морриган на контрасте вспоминался самый первый разговор с лидером Стражей Храма. И все нелестные слова, которыми тот смело бросался. Разумеется, вопрос оказался про Мор. Пусть и сжато, но новому лидеру Убежища девушка изложила все известные той факты без утайки. Нанизывая известное на нить повествования, Морриган уверенно рисовала перед воином мрачную картину предстоящего, оставив того по окончании в темноте переполненного невеселыми мыслями.       Следующий разговор состоялся на холме. Чародейка поднялась туда наугад, никак не предвидя результата. Но огромные ящерицы оказались на месте и не спали... Морриган в тот миг кольнуло любопытство: испытывали ли драконы потребность во сне? Как минимум в привычном для «двуногих» понимании... Самец легко пошел на диалог, от скуки ли, или из любопытства. Что до вопроса девушки... Морриган волновала разительная разница между размером хищников, даже забыв про прожорливый выводок, и количеством скота, что местные держали в Храме. Вскоре выяснилось, что и здесь привычная мерка не годилась... Кровь и плоть требовались драконам только для роста, восстановления от ран и удовольствия. День за нем силы тех между тем поддерживал исключительно «истинный свет». Морриган пришлось поломать голову, чтобы догадаться: так необычные собеседники именовали ману. Открытие дало пищу для новых измышлений, прокладывая тропу к желанным ответам и отбрасывая тень на существовавшие планы. Вскоре затем, обдумывая то одну идею, то другую, девушка и оказалась у печи.       Переведя взгляд на молчаливую «сожительницу», чародейка позволила себе нахмуриться. Вторая дева, напротив, сохраняла полную неподвижность и прямую спину, направив невидящий взор строго перед собой. Лишь дрожь ресниц и медленное дыхание выдавали, что Лелиана жива. Причина не бросалась в глаза, но неизбежно притягивала внимание Морриган. Ее левая рука прикрывала правую — пальцы потемнели от кровоподтеков, неестественно выгнутые.       Глубоко вдохнув, Морриган начала разговор ровным, бесстрастным тоном:       — Интересно... Теперь моя очередь задавать вопросы. Зачем ты это сделала?       Тихонько втянув сквозь зубы воздух, Лелиана произнесла:       — Тебя интересует...       — Короткий ответ ничего не объяснит. Но оставь философию. Только факты.       — Хорошо... Если... Нет, с другого начну для нужного акцента. Таково было мое решение. Рассматривай все под таким углом. Местные...       Рассказчица прервалась, переведя взгляд на черный провал скромного окна. Наморщив лоб, та продолжила:       — Пожалуй, фактами мне не обойтись. Для твоей же пользы. Мое прибытие не стало громом среди ясного неба, здесь даже шума не подняли. Словно бы на чужаков уже вдоволь насмотрелись. И у каждого на языке собственное объяснение: кто я, да откуда. Выбирай, с чем соглашаться, где кивать. Но, не все оказались «приземленными»...       Ненадолго прикрыв глаза, рассказчица опустила те к рукам, чтобы затем встретиться взглядом с Морриган:       — Ты же понимаешь, умом, столь скромное поселение в изоляции не может поколениями выживать охотой да огородами. А уж тратя мужчин на Храм... Могла бы виртуозно приплести сюда «силу веры», проведение. Но нет. Суровая правда в том, что в подобных условиях принципы и вера не сохраняются неизменными, пусть под боком и подобный символ. Этим людям ведь даже не нужно верить, достанет и видеть. К слову, преданиями местные делятся свободно, не видя в тех большой тайны. Нетрудно уловить: каждому здесь и всем вместе издревле благоволила... удача. Будто место охраняется от чрезмерных невзгод. Как необходимая ступенька, или... Не знаю. Так вот. Этот... Отче. Марим. Для местных — удача из удач. Даже под грузом минувших зим разглядела в этом человеке острый ум, вдумчивость, волю. Мужчина провел поселение по лезвию ножа, ни разу серьезно не оступившись. Каждое решение, судя по рассказам, выходило лучшим из возможных. Вплоть до Колгрима. Вот как местные это видят: Отче взялся слепить себе преемника. Я вижу это иначе: тот не заметил за собой перемен, увы — характерных. Марим сросся с властью и перестал различать, где кончается он и начинается она. А потому вскоре стал видеть в подрастающей смене, смотрящей только вперед, угрозу: себе, власти, авторитету и результатам трудов. Кусочки мозаики, вроде сплетен, как и грязное белье, тут тоже особо не прячут. Так вот, Марим. Подобные люди... Блистающие, но уже гниющие изнутри под гнетом побед и свершений, в Орлее таких в достатке. Бывало, встречала рассуждения, будто суть Бардов, как и Воронов в Антиве, в том, чтобы за деньги властных стариков расчищать место новой амбициозной поросли. Как бы ты ни вернулась из Храма — ваше столкновение мне показалось неизбежным. Уж коли Отче убоялся собственного творения, ты вовсе привела бы старика в ужас. А такому по плечу и тебя стреножить, даже покусать, или хуже: подтолкнуть к насилию. Пади Марим от твоей руки — обратился бы мучеником. И в этой роли стал бы недосягаем ни для силы, ни для аргументов. Так что... Вышло как вышло. Последствия... У любого хозяина найдутся верные псы. Им потребовались понятные ответы, а искать решили где проще. Дуракам везет не меньше прочих. Методы допроса у тоже оказались... примитивны.       Морриган едва заметно покачала головой — намеренно неоднозначный жест, который можно было трактовать как угодно:       — Правая рука. В том куда больше циничного расчета, чем ты могла подумать. Даже ничего про тебя не зная, в понимании охотников нет ничего ценней, чем зрение, правая рука и, пожалуй, слух. Свободой фривольно распоряжаясь, ты будто здравый смысл растеряла. Понимаю — об этом говоря, рискую ответ зеркальный услышать. Но заметь, из нас двоих одна искалечена. Хоть и обе чью-то жизнь забрали. Что ж... Учту. Следует поскорее в город тебя доставить, что размахом подстать моей птице. Все же Бард — совсем не Ворон.       Лелиана дернула уголками губ, но боль потушила зачатки улыбки, и девушка вновь нахмурилась:       — Значит... У тебя удачно?       — Более чем... Даже чересчур, быть может. За удачей всегда расплата следует. Алкоголь! Затем под мой рассказ твои пальцы, где получится, вправим, перетянем... И сном забудемся...              

* * *

             Очередное утро одарило Морриган некоторым разнообразием: голова раскалывалась иначе, чем обычно. Стараясь не потревожить тревожно спящую Лелиану, она бесшумно выскользнула из постели. Отшлифованный временем и давно потемневший деревянный пол встретил ноги ледяным касанием, невольно напомнив об остывшей печке и расправляющей плечи зиме.       Не спеша одевшись и вновь разведя огонь, чародейка тихо покинула скромный дом на две комнаты у самого частокола Убежища.       Судя по напиравшей со всех сторон серости, сонно сменившей ночной мрак, где-то там, за облаками, над горизонтом уже взошло солнце. Хрустнув пальцами и выдохнув в ладони облачко пара, чародейка с наслаждением прониклась прикосновением к лицу морозной свежести. В носу щекотала смесь запахов — дым, пригоревшая каша и аромат свежих лепешек, смутно напоминавших о жареных орехах. Оживающее поселение сбрасывало оковы дремы. От приземистых крыш, которые скоро скроет снег, к небу тянулись тонкие струйки дыма. Из-под чьих-то сапог доносился скрип свежевыпавшего снега. На мгновение Морриган показалось — время в этом потаенном уголке бережно сбавляет бег. И столь заманчиво было бы воспользоваться этим к собственной выгоде... Но трезвый рассудок напоминал: остальной мир не будет ждать.       Разыскав Колгрима, Морриган по щелчку сменила умиротворяющее утро на суету. Новый лидер метался по поселению, пытаясь быть везде одновременно, словно отставал, пытался кого-то нагнать или от чего-то убегал. Но она понимала — за этой суетой он прячет тревогу, недовольные взгляды соплеменников, неприятные вопросы... и ее саму. Девушку такое положение дел не устраивало. Потому, не планируя ничего загодя, та вдруг просто встала поперек, и прямо посреди улицы уперлась рукой в грудь массивного мужчины.       — Твое поведение могла бы понять, и даже во внимание принять. Но зачем хвостом вилять? Возможно, вчерашнее влияет, или власть искушает. Не это, так другое. Хотя, пожалуй, хотелось б верить, все дело в твоей матери, прикованной к постели смертью Брома. О, не удивляйся... Решение все равно не может ждать. Тебе в лицо это не развлеченья ради бросаю. Могу развернуться, уйти, а следом напрямик к Стражам Храма обратиться. День, два, решение и без тебя найдется. Но лучше положение, честь и принципы — сохрани, все сам уладив. Сегодня. Предвосхищая, уточняю: половина мужчин, способных оружие держать, не позднее завтрашнего дня к Тракту выступить должны. Остальная часть, с женщинами, стариками и детьми, в течение недели следом пусть идет. Без спешки. С молитвой в Красную крепость всем следует суметь добраться. Урна пусть с вами остается. Здесь та делу послужит, а у меня в руках только к кровопролитию и приведет.       В ответ Колгрим уставился на нее долгим, тяжелым взглядом. Казалось, он не столько обдумывал ее слова, сколько сдерживал неподобающие эмоции. В конечном счете прозвучал хриплый ответ:       — Избранной, как солнечному свету, неведомы обходные пути. А правда закаляет разум, как мороз — тело.       — Повезло мне, что ты столь красочно сам все поясняешь.       Мужчина невесело хмыкнул и продолжил:       — И все же... Как ты узнала? За неполную-то ночь...       — Приятно, не все подряд чудесами объясняешь. Соплеменники твои молчаливы и настороже, а также сбиты с толку и напуганы. Неизвестность — страшит. Поддержку у друга или знакомого: естественно искать. Лучшая защита от подобного — стену из привычного воздвигнуть. В таких вот мелких разговорах меж соседями в ход все бросают. Что на душе, в мыслях и за пазухой. Моя заслуга — тонкий слух и мягкий шаг. Наверное, подобному исходу сожаления стоит выразить. Не знаю, что тебе сильней претит: болезнь матери, причина того недуга, слабость, женщину к мужчине на стороне толкнувшая, или мое упоминание об этом.        Морриган глубоко вдохнула морозный воздух и медленно выдохнула, глядя на вечно серое небо:       — Давай тебе выбор облегчу. Мне Колгрима нет нужды ежечасно под боком видеть. В Убежище останься, с матерью и народом, лично всем руководи, а после — догоняй.       Неуверенно кивнув, словно лишь частично соглашаясь, он спросил:       — Предназначение воинов мне ясно. Но что ждет в Красной крепости остальных?       — Вопрос разумен. Поселение изрядно пострадало, впереди зима, война. Проще говоря: домов больше, чем семей.       — И о нас там...       — Куда там. Андрасте видения грядущего сам Создатель посылал. Мне же — если только испытанья. Как же могла я заранее узнать, чем здесь все кончится. Однако армия Церкви именно туда и движется.       Кинув более уверенно, Колгрим подытожил:       — Да будет по-твоему, Избранная.              

* * *

             За остаток первой половины дня Морриган вновь обошла скромное поселение из края в край, вдоволь насмотревшись на суету народа, настороженно принимающего перемены, враз положившие конец неспешному укладу жизни. Девушке была не безынтересна реакция простых людей. В силу ли характера, лидерских качеств Колгрима или же религиозной подоплеки событий, но местные демонстрировали завидный стоицизм и сдержанность. Без пересуда не обходилось, имели место и разговоры, и недовольство. Но никто рук не опускал, занимаясь привычным или назначенным делом. Правда, об «Избранной» едва ли упоминали. Эту тему избегали, будто не зная толком, какие слова подобает использовать. За все минувшие часы к чародейке с готовностью приближались только дети, из самых мелких, пока не знавших страха родителей, но уже павших жертвой любопытства. Девушка отвечала на всплески глупых вопросов неохотно, вызывая очередной колкой фразой сдержанные смешки и перешептывания, но прочь никого не гнала.       В конце концов Морриган вернулась к небольшому дому на окраине, чтобы присоединиться к Лелиане. После улицы, у протопленной печи девушка расположилась не без явного удовольствия. На небольшом столе вскоре появилось несколько ломтей вяленого мяса, глиняный кувшин с ароматным настоем из местных трав и сушеных ягод, пара хрустящих ореховых лепешек и ломтики душистого козьего сыра.       — Откуда эти дары?       Задумчиво передвигая туда-сюда тот самый кусок сыра, Лелиана с готовностью ответила:       — Часом ранее принесли... Ну или около того. В этой серости спутать утро с вечером проще простого. Молча передали два узелка с едой, и только.       Морриган кивнула и, переставив табурет, пересела к столу. Собеседница присоединилась к ней, морщась от боли в поврежденной руке:       — Меня теперь избегают. Впрочем, я и не выхожу никуда. О новостях только от тебя и узнаю. И по твоим рассказам для местных ты... символ. Пускай пока тот каждый и наделяет собственным содержанием. В Андрасте верить и восхищаться драконами, заявляя о воскрешении Невесты Создателя, и то и другое — несложно. Первое — образ, нечто идеализированное, мало кто отдает себе отчет: то реальный человек, некогда ступавший по земле. Драконы же — недосягаемое и чуждое создание. А ты, вот она, простая и понятная. Проводник, в котором легко объединить: идеал, недосягаемое и привычное.       Отломив кусочек лепешки, чародейка задумчиво склонила голову, не выражая ни согласия, ни отрицания:       — Хотела бы сказать «да», но...       — Но?       — Предположим, ты в поисках идеала драгоценного камня. И вот: удача. Тот ниспослан. Но, оказалось, он кривоват, с трещиной и сколом... Надежды и триумф разочарованием сменяются. Вот что здесь происходит. Но не беда. Проблема только в том, как именно мне удила натянуть.       Брови Лелианы в удивлении приподнялись, и та переспросила:       — Править? Не направлять?       Продолжая понемногу отщипывать от лепешки, Морриган небрежно отмахнулась от вопроса напарницы:       — Того и ждут. Наставлений, чтоб после свою судьбу самостоятельно решать. К подобному тех приучили. Здесь все размеренно, словно один и тот же танец, повторяющийся из года в год. Весною сев из идей, иллюзия свободы летом, сбор урожая из решений к осени и затягивание поясов зимой. Все будто бы само собой. Об этой роскоши стоит позабыть. Вопрос: кто будет за всех решать. Я или Колгрим. Как по мне, ответ тут очевиден. Или же... эти люди мне бесполезны.       Медленно отклонившись назад, но помня о табурете вместо стула, Лелиана задумчиво протянула:       — Не помню за тобой страсти к... власти над толпой. Хотя, наверное, мне это виделось иначе. Не в столь прямолинейно. Не так скоро.       Чародейка пожала плечами и парировала:       — Власть — это власть. Бессмысленно ее избегать или копить без цели. По отдельности эти люди мало значат. Но вместе... И потому они не «украшение», а инструмент.       Неуверенно согласившись, Лелиана задала встречный вопрос:       — И как ты видишь... Свои варианты?       Стряхнув с рук крошки, чародейка взглянула сквозь мутное оконце на снежный склон и озвучила ответ:       — Самое простое: по праву...       Лелиана вклинилась, не без ехидства закончив фразу:       — ...благородной крови. Не так уж важно, как обретен статус. Но едва ли не всегда необходимо, чтоб тот всерьез воспринимали как вассалы, так и иные лорды. Стоит ли это упоминания?       Морриган на мгновение сморщила нос, будто почувствовала неприятный запах, но затем кивнула, словно приняв неизбежное:       — Навряд ли во мне «благородства» и на мизинец хватит. А вот приобретенный статус — нечто другое. Значит, позаковыристее хочешь? Отлично. Магия крови здесь могла б помочь.       — Малеф...       Выражение лица чародейки приобрело столь презрительное выражение, что Лелиана запнулась на полуслове. Разговор вновь продолжила обладательница золотистых глаз:       — Как маги с Храмовниками в Круге или наш Искатель поводком «одаривают», так хомут того же толка можно набросить на любого. Вопрос воображения. История должна была б тебе подсказку дать.       — Древний Тевинтер...       — Можно в древность не погружаться. Но если серьезно: гадать не хочу, что Зибенкек так можно задолжать, до расплаты ни о чем не подозревая. Овчинка выделки не стоит.       Лелиана улыбнулась, и в ее глазах мелькнуло облегчение, когда она тихо произнесла:       — Рада слышать.       С раздражением хмыкнув, Морриган продолжила, сверкнув золотистыми глазам:       — Еще два пути. Как муж править. Или как дева. Первое возможно. Но традиции и привычки легко не побороть. Да и стоит ли пытаться. Мне б пришлось многих согнуть, вновь и вновь с глухими о простых истинах толкуя. В глазах этих людей мой образ с ролью бы не сочетался. Упорством матери, да временем без начала и конца обладай, не худо б вышло. Но, увы... Увы...       В полной мере отразив на лице скепсис, Лелиана уточнила:       — Победив нескольких Храмовников за раз голыми руками, ты видишь в местных более серьезную угрозу?       — Ты на острие своей стрелы противника оценивать привыкла. При подобном взгляде буквально все равны. Храмовники и их привычки мне хорошо знакомы. Те никогда не ждут, что вместо сражения из-за пределов лука или отступления, маг бой на длине клинка выберет, да еще безоружным. И даже так, подобное возможно до поры, пока и мана, и везение не исчерпались. Здешние... О магии толком и не знают. Для них враг только враг. А опытный охотник никогда зверя близко не подпускает. Против стрелы в глазнице или в сердце заклятья у меня нет. И копье длинней моей руки. Колгрим и вовсе мою магию успел увидеть.       — Значит, выбираешь роль девы?       Чародейка кивнула и, отломив сыра, стала объяснять:       — Именно. Скромной тенью будь — слабой, но недосягаемой. Пусть ум за улыбкой прячется, а сила — за покорным взглядом. Лидер, что позади толпы. Только вот, роль мне эта незнакома.       — Креатер мизерикордьио, протеж нуо... Откуда в тебе такие мысли? Впрочем, вопрос глупый. Однако роль паука явно не твоя. Ты скорпион. Создание из далеких серверных песков с огромным ядовитым жалом и клешнями, всегда готов к борьбе и смертельному удару.       С едва заметной полуулыбкой Морриган ответила:       — Забавное сравнение. Хотя... ты права. Мой характер... Даже холодной головы временами мало, чтоб от роли на переднем крае воздержаться. Дров наломать успела. В шкуру скромной девицы уже не влезть.       — Оставайся собой... Хотя нет, это плохой совет. Бесчувственной циничной стервой быть не стоит. Но в остальном... О, я вижу, тебе не понравилось это слово? Но ты же понимаешь, сдерживая эти черты, без труда сгодишься на избранную роль.       Морриган медленно прожевала кусок сыра, вздохнула и наконец кивнула:       — Правда в том, что не стоит себе лишние трудности создавать. С тобой, пожалуй, моя задача упроститься. Обсудим...              

* * *

             После долгой беседы с бардом о тонкостях лицедейства и обмана, весьма для Морриган полезных, Лелиану, в конце концов, сморило. Как ни пыталась девушка казаться бодрой, выглядела та плохо и, даже сидя в тепле, уставала раньше чародейки. Требовался настоящий лекарь. Но, за неимением того, лишенные смысла мысли Морриган гнала прочь. Только чтобы в ответ исподволь из глубин мрачной тенью выскользнуло воспоминание о нежданной ученице... А вместе с тем и вязкие, как смола, сомнения в собственных побуждениях: «оставила ли она Бетани, рассчитывая вернуться», или же истина пряталась в ином: «просто бросила ту позади».       Сгорбившись в вечерних сумерках, она неотрывно следила, как тлеют угли в печи, будто пытаясь разглядеть в их мерцании ответы на свои вопросы. Запах тлеющего дерева смешивался с резковатым ароматом сушеных трав, развешанных под потолком. Упоминание днем матери засело в мыслях девушки занозой, вернув ту к сумбурным картинам раннего детства. Морриган скрупулезно перебирала их, будто камешки хасиндских бус на грубой нити, сплетенной из волос. Но в мгновениях давно минувшего прошлого чародейка либо уже помнила себя несносной пигалицей в доме посреди дикого Коркари. Либо туманные образы напоминали дрожащие тени на стенах. Чем дольше всматриваешься в те, тем больше видишь, но только отражения настоящего, а не былого.       Вновь признавая поражение, Морриган мысленно вернулась к образу матери. Нахлынувшее недавно яркое воспоминание о дне, разделившим жизнь на «до» и «после», как ничто другое подчеркнуло невероятные возможности Флемет к перевоплощению. Созданное той заклятье по смене облика оставалось для Морриган ребусом, ключа к которому не находилось. Оно не подчинялось в полной мере ни одному из известных чародейке правил, меняя плоть столь свободно, как гончар работает с глиной. Из увиденного ранее Морриган догадывалась: даже демонам, завладевшим телом мага по эту сторону Завесы, подобное не удавалось столь филигранно. Флемет сплела в магии, будто в мелодии, по капле разных нот, не исключая, вероятно, и участия сил Зибенкек. Но интуиция подсказывала девушке: мать скорее без ведома крала чужую силу, нежели заключала сделки или полагалась на благосклонность. Не понимая принципа заклинания, она видела лишь результат — то самое «чудо», каким любая магия кажется невежественному взгляду. Но недавние слова огромного крылатого хищника вызвали в мыслях Морриган новое противоречие. Ранее чародейка, без сомнений, относилась к этим созданиями, как к существам, отличным от любого обитателя Коркари, разве что размером и степенью угрозы. Но оказалось, эти существа не просто подобны магам — они превосходят самых заносчивых чародеев запасами магической силы. Девушка не исключала: невероятное дыхание огромных ящеров тоже вполне могло иметь магическую природу. Так куда легче объяснялась его разрушительность и неестественность. Но раз и могучим созданиям, живущим благодаря мане, для роста требовалась реальная плоть...       Морриган внезапно выпрямила спину, уставившись в растущий по углам мрак. Простая мысль поразила девушку внезапно, словно стрела, выпущенная тугой тетивой. Чародейка припомнила слова Зибенкек: «...обман, опирающийся на несовершенство наблюдателя...». Что, если магия не «созидала» плоть напрямик, но лишь прятала и извлекала излишек, тот преображая? Закусив нижнюю губу, девушка поразилась дерзости матери. Драконы полагали, будто платой за защиту служила малая часть выводка, в то время как Флемет давно украла все секреты ящериц. Пусть без многих знаний такое не провернуть, но в сухом остатке: не принося аналогичных по размаху жертв, Флемет срезала путь к не менее амбициозным целям, чем у Зибенкек. Если б не тот злополучный день, чей смех в конце звучал бы громче? Сомкнув веки и прикоснувшись дрожащими пальцами к губам, она мысленно воссоздавала каждую руну, каждый жест того рокового заклятья, ощущая, как по спине пробегает холодок. Девушка могла только гадать: какая часть отвечала за преображение плоти, а какая... Методично постукивая по губам, чародейка вернулась ко всем эпизодам, когда применяла эту магию до нападения, а также к тем, что были после. Паук, в которого чародейка ранее преображалась, по размеру равнялся человеку. Впрочем, как и отвратительный результат, к которому заклятье приводило ныне. Ворона, в которую Морриган должна была в те дни вот-вот начать учиться оборачиваться, тоже не предполагалась миниатюрной. Со слов матери чернокрылая птица вышла бы едва ли меньше, чем в половину девушки. Теперь Морриган легко было поверить, что Флемет собиралась учить своим тайнам втемную и без объяснений. Такой подход неплохо оправдывал необходимость медленно накапливать дополнительную плоть. Едва ль быстрей, чем кто-либо взрослеет и растет...       Стиснув виски пальцами, она с усилием обуздала разыгравшееся воображение, будто натягивая поводья взбесившемуся скакуну. Без четких доказательств чародейка могла только гадать. Но та предпочитала двигаться на ощупь и ошибаться, нежели бесконечно ждать во тьме рассвета.       Быстро накинув теплые одежды, Морриган бесшумно выскользнула из дома, словно ночной призрак. Шагая без спешки по опустевшей улице и игнорируя мелькавшие оконца, чародейка обратилась мыслями к известным той заклятьям. Ход размышлений девушки был таков: есть ли метод отловить среди рун те, что намекнут о сути «языка магии», на котором чародей Тэдаса, быть может, возносят «мольбы хозяину колдовства». В конечном счете через четверть часа чародейка обнаружила себя на противоположной стороне Убежища у чужого сарая, из которого доносилось умиротворенное кудахтанье... Здесь у Морриган сформировалась вполне конкретная идея о том, с чего следует начать.              

* * *

             В ночной тьме и за абстрактными размышлениями течение времени и холод едва ли беспокоили Морриган, но той пришлось очнуться, когда из-за спины донеслись осторожные шаги. Снег едва-едва поскрипывал, намекая: приближается или некто умелый, или ребенок. Оставаясь на корточках, чародейка отвела взгляд от свежих тушек несушек, часть которых выглядела, будто издохла еще месяцы назад. Обернувшись вполоборота, девушка обнаружила мальца. Едва ли достигавший Морриган пояса, он с трудом держал перед собой масляную лампу, как те, что она видела в Храме. В тусклом свете блеснули глаза, будто льдинки, цвет — подходящий этому краю. Мальчонка утопал в огромной шубе, из-под которой едва виднелись нос и румяные щеки, и бесстрашно, с искренним удивлением, рассматривал чародейку. Впрочем, заметив мертвых несушек, малец со всей серьезностью, на которую только было способно юное лицо, нахмурился.       Не дожидаясь непредсказуемой реакции, Морриган открыла рот первой:       — Поздний час для дитя.       Ответ прозвучал с детской непосредственностью:       — Разве ж поздно?.. Я с минувшего лета с темнотой прихожу проведать хлев. Каждый день!       — Сам?       Смутившись, мальчик понизил голос:       — Нет... Мать посылает. А вы тоже... гуляете затемно?       Чародейка, как не в чем ни бывало, кивнула, вернув внимание к тушкам. Чистый голос из-за спины немедля перешел к новому вопросу:       — Зачем вы их?.. Вы же та самая, избранная Андрасте, верно? Значит, должны... Ну... Защищать, дарить надежду. А не...       К концу фразы малец растерял пыл и твердость голоса, но мысль более или менее до конца довел. Девушка вновь повернулась к юному собеседнику, вопросительно вздернув бровь. Последовавший вопрос был, под стать погоде, прохладным:       — Надежду?       Ее губы искривились в полуулыбке:       — Как же трогательно видеть, что дети еще способны то говорить, о чем взрослые лишь думают. Вот и ты вовсе не за собственный хлев беспокоишься, а о том, что деяния мои ожиданиям не соответствуют...       Малец нахмурился, явно не уловив подтекста, и неуверенно кивнул. Рот ребенка было открылся для уточняющих вопросов, но девушка, цокнув языком, пресекла эту попытку. Беседу Морриган продолжила, уже выпрямившись и смотря на ребенка сверху вниз:       — Надежда... Вот не думаю, будто свершения Андрасте одной надеждой питались. К слову. Раз мать упомянул, то и отец имеется?       Паренек покосился на ближайший дом и коротко подтвердил:       — Да.       Дыхание Морриган превратилось в мимолетное облачко, тут же растворившееся в желтом свете лампы. Она обронила:       — Как и другие, охотник?       — Он не такой, как все!       Мальчик топнул ногой:       — Он лучший!       Вполне искреннее желание похвалиться, как и прежде, увяло под пристальным взглядом желтых глаз. Но чародейка без затей продолжила:       — В лесу время проводя, тот наверняка каждый раз домой вернуться надеется. Но одной ли надеждой твой отец вооружен? Или же на его стороне опыт, знания, чутье и копье?       Уставившись на носки собственной обуви, малец неуверенно кивнул, но, посчитав такой ответ невежливым или недостаточным, твердо выговорил:       — Конечно, копье и опыт важнее.       — Раз и навсегда запомни. Надежда — дешевая монета. И пусть сила в надежде присутствует, ибо выживших, от сдавшихся, именно та часто отделяет. Все же, чувство это — сладкий яд. Надеждой вдоволь невозможно насладиться. Стоит той чуть более испить, чем следует, и она с легкостью и ум затупляет, и знания отнимает. Нет, надежду сами найдете. У меня только знания и силу можете просить.       Мальчик замер, словно завороженный, его губы непроизвольно разомкнулись. Но в итоге детский взгляд с недоумением вернулся к мертвым курам:       — Хотел бы стать сильным. Даже сильнее, чем отец. Только не пойму, им же и я шею свернуть могу... откуда тут вдруг сила?       Морриган дернула головой, будто бы не соглашаясь. Но, последовавший ответ прозвучал ровно и спокойно:       — Любопытство и смелость: достойные черты. Но помни, и страх — союзник. Сила... Часто та в малом скрыта. Вот ты, например. Десять или пятнадцать зим минует, и, об заклад бьюсь, в плечах шире меня раздашься. Знания и вовсе эфемерны. С привычной мерой к тем не подобраться. Но именно те, а не прямая сила, незримо сущим правят. Эти вот крохи... Мне они урок преподнесли. Привычное нередко просто заблужденье, а не закон. Коли силу желаешь обрести: гордыне с глупостью сопротивляйся, а знание и навык превыше прочего — цени. Избитые истины, повторенные в сотый раз и оскомину набившее. Проще отмахнуться, а вот неуклонно следовать... Без труда не выйдет.       Пока мальчуган стоял, сморщив лоб в комически-серьезной гримасе, пытаясь переварить ее слова, чародейка перевела взгляд в сторону главной улицы Убежища, выхватив во тьме за пределами скромного круга света едва заметный силуэт.       — Похоже, мы не одни.       Малец без спешки обернулся, не чувствуя в границах родного Убежища никакой угрозы, и изо всех сил поднял лампу, но свет все равно едва достигал пояса взрослых. Незнакомец в ответ открыто шагнул в круг света.       — Колгрим. Беззвучно по следам шел? Будто ночной хищник.       За язвительной репликой Морриган скрыла неподдельное удивление. Девушка действительно не заметила приближения мужчины. И лидер Стражей Храма впервые предстал перед той без брони, казавшейся ей уже неотделимой. Мужчина оказался облачен в типичные для местных одежды из теплых шкур, будто рядовой охотник. Впрочем, топор у пояса мерцал зловещим блеском в тусклом свете как и прежде. Продемонстрировав открытые ладони, воин без затей признался:       — Так и есть. Искал тебя, а обнаружил только твою спящую спутницу и свежие следы у дома. Здесь же поймал за хвост интересную беседу с юным охотником и не удержался — дослушал до конца.       — Какая удача.       — Больше чем ты думаешь. Храбрец, не пора ли тебе домой?       В вопросе сквозило указание к действию, и малец, с ходу уловив намек, спешно кивнул обоим взрослым, торопясь к родному порогу.       — Зачем искал?       Мужчина внимательно всмотрелся в темный силуэт девушки, сливающийся с темнотой по мере отдаления покачивающейся лампы. Морриган тоже было трудно различать мимику и выражение глаз собеседника, потому та просто выжидала. Наконец, донесся голос:       — Ты и правда веришь в то, что говоришь. Хоть и о том молвишь, что мне слышать непривычно. Но я рад возможности лучше понять твои взгляды.       — Слова так прозвучали, словно этот разговор только что...       Морриган нарочито оставила вопрос подвешенным. Вместо ответа Колгрим лишь покачал головой, то ли отрицая, то ли недоумевая. В итоге тот подкрепил эмоции словами:       — В такой час использовать ребенка... Как такое вообще можно вообразить?       — Ах... То есть только возраст и поздний час претят. Интересный ты человек... Не спеши возражать. Твой совет о наших разговорах запомнила. На первый мой вопрос лучше ответь.       — Я пришел сообщить: отряд Стражей готов выступить с первым светом. Все подготовлено. Полтора десятка мужчин. Половина лично свидетельствовала твое явление из сердца Храма. Каждый одинаково хорошо владеет луком и копьем.       В ответ по губам Морриган поползла медленная, как зимний рассвет, улыбка — хищная и довольная, и чародейка не смогла сдержать эмоций:       — Хитрец. Не берусь гадать, осознанны подобные решения, или это сродни инстинкту волка? Ближний круг и прочих Стражей перемешав, ты будто в колоду крапленых карт добавил, а теперь на двух столах готов игру начать.       Выдержав паузу, Колгрим поднял взгляд к темным небесам и произнес:       — Мы видим в одном и том же разное. Но раз «Избранной» кажется, что я умен, пусть. Мне лестно. Знаешь... Слушаю тебя и хочется переспросить: ты ведь из Ферелдена?       — С чего вопрос?       — Повадками и речью, временами, ты напоминаешь мне представителей Хартии, с которыми довелось вести переговоры.       — Гномы...       Глаза Морриган сузились:       — Как часто те к Храму наведываются?       — Эм... Два раза за теплый сезон. Поздней весной и поздним летом. Сухое время.       — Свои дела делают, потом уходят?       — Да. Добывают в глубоких расщелинах вокруг Храма нечто. То едва ли не бездонные трещины в скалах, где без следа исчезают обвалы, сели и лавины. Нам же на спинах приносят щедрую оплату. За безопасность, труд охотников и проводников. Но где та щель, из которой гномы выползают, мне неведомо. За собственные тайны Хартия держится крепко. Никто из моих людей не смог удержаться на хвосте у гномов достаточное время. А голые камни следов не хранят.       — Когда на «кто, зачем и почему» взаимно наплевать, сделки проще заключать, и те честнее.       — Справедливо. Раз уж мы подняли вопрос честности... Зачем на самом деле залезла в чужой хлев? Это не крупный город, ты-то завтра уйдешь, а новость будет на слуху к обеду. А разбираться с этим мне.       Морриган машинально обхватила себя руками — жест, который можно было принять за реакцию на холод, но на самом деле та вернулась в памяти к недавнему открытию. Казалось, молчание уже не прервется, но в итоге девушка начала осторожно излагать мысли:       — Если эвфемизмы опустить, в которых ты едва ли разберешься, то внезапная догадка, что весьма глупа, истиной оказалась. Заклятья магов будто сложный танец не до конца понятных смыслов, маленькие или большие чудеса созидающий. Достаточно раздумьям посвятив, немало сходства с молитвами нашла. Разве только чудеса наши вполне реальны. И смертельны. Так вот, если для той или иной магии известно: на что способна, как использовать, то только единицы из прихоти и глупости за рамки шаг сделают. Это не топор, которым ты всегда и без труда на дерево, человека и воду в озере можешь замахнуться. Скорее лук, но каждую стрелу нужно прямо на ходу строгать. Свидетелем заклятья был, что раны на другого переносит. Если лишнее выхолостить, суть оставив: двое есть, и коли раны первого должны убить, вместо первого второй умрет. Со смертью «чудо» прекратится. На взгляд мага: все логично. Инструмент строго только чтоб «дрова рубить». Например, к мертвецам тот уже никак не применить. Вместе с тем заклятье предельно упрощено, и жертву будто бы само находит. Но если немного усложнить, чего маги Круга, похоже, избегают делать... Да, гибкость и легкость теряются. Зато ничто уже не помешает мертвеца целью выбрать. А результат, внезапно, тот же.       Колгрим, не чураясь собственной реакции, почесал затылок и глухо произнес:       — Меня, как говорится, пробрало. Значит, мне самому придется придумать, что ответить...       — Тебя это не смутило?       — Смущение?       Он хмыкнул:       — А разве ты не предвидела мой ответ? Как говорят, «иначе волка за хвост дергать не решилась бы». Нет, с тем, что ты маг, смирился. Был ли выбор? Мы это обсуждали. В том даже есть равновесие, если дать мыслям достаточно простора. Андрасте боролась против тирании магов, чтобы пасть от их руки. А ныне, дабы нести ЕЕ волю, избран маг. Да и, по правде говоря, из сказанного мало понял.              

* * *

             Девушка почти не спала, успев лишь на несколько часов забыться в беспокойном сне. Взбудораженная различными соображениями и разбитая после траты значительной доли маны чародейка немалую часть ночи рассматривала потолок и слушала размеренное дыхание Лелианы. Едва ночная тьма за окном сменилась утренней серостью — Морриган уже покидала постель.        На ходу перекусывая скудными остатками вчерашней трапезы, Морриган отправилась к холму с парой драконов. Снизу фигур хищников было не рассмотреть, и с каждым шагом внутри чародейки непреодолимо нарастала тревога обнаружить пропажу. Но, оба были там... После снегопада, обрушившегося на излете ночи, исполинские силуэты сливались с рельефом, будто естественное продолжение холма. Девушку поражал образ мыслей огромных хищников, обладавших подобным беспредельным терпением. Хотя, судя по звукам копошения, шипения и повизгивания на скрытом от глаз склоне — молодняк еще не перенял это стоическое спокойствие. С рассветом до Убежища должны были добраться пастухи и скот из Храма. И, судя по шумам, исходящим с противоположного склона, снег там уже потерял первозданную чистоту.       Подойдя вплотную, Морриган осторожно коснулась грубой холодной чешуи самца. Неподвижная та даже вблизи, в сравнении со шкурой изящной самки, напоминала камень. Не было ни дыхания, ни сердцебиения... Достаточно было прищуриться — и грозный исполин превращался в часть пейзажа. Перед ее внутренним взором возникали картины: такие же исполины, затаившиеся под осыпями, вросшие в склоны, под мхами и корнями, бесконечно терпеливо ждущие лучших времен. Двигаясь вдоль тела и задевая кончиками пальцев пушистый снег, Морриган добралась до массивной головы.       Обернувшись, Морриган окинула Убежище оценивающим взором. То было словно на ладони. И в сравнении с созданиями за спиной человеческое поселение внизу казалось букашкой у ног исполина. Нужно ли сравнивать столовое серебро с полновесным клинком? Но, как бы велика ни была разница — не везде и не всегда стоит обнажать меч, не говоря уже о том, что в обыденных делах нож куда практичнее. Любой инструмент требует мастера... и верного мгновения для удара.       Снег обжигал голые ладони, пока пальцы не теряли чувствительность, но девушка методично смахивала белый пух с массивной головы неподвижного самца. Закончив с этим и присев на корточки, девушка наклонилась и прижалась лбом в точности так, как и при общении у сердца Храма. Выровняв дыхание, она приготовилась к долгому ожиданию.              

* * *

             Два часа спустя Морриган стояла перед строем из пятнадцати мужчин — от юношей с первым пушком на подбородках до бывалых воинов с сединой в висках. Ни тени сомнения, ни признака ненадежности. Только крепкие, привыкшие к хвату руки, обветренные лица и добротное оружие: копья с натертыми древками, тугие луки, колчаны, туго набитые оперенными стрелами. Чародейка мысленно отметила: такие запасы означали, что Убежище отдает последнее. Взгляд, брошенный Колгриму, и едва заметный подъем брови стали безмолвным знаком понимания. В ответ — скупой кивок.       В последний раз окинув взглядом охваченное суетой Убежище, где за происходящим наблюдали лишь дети, старики с каменными лицами, да несколько женщин с тревогой в глазах, Морриган медленно выдохнула. С глубоким вдохом она резко развернулась и шагнула к единственному ездовому животному, на котором восседала Лелиана. Хлопнув ту по бедру, чародейка произнесла:       — Что ж. Время не ждет.       Кивнув и осматривая окончательно сдавшиеся зиме склоны, бард ответила не без оттенка сомнений в голосе:       — Обратно выйдет не быстрее, чем сюда. Не теперь.       Оправив тугую косу темных волос и накинув капюшон от меховой накидки, переданной Колгримом, Морриган ответила скупым кивком, в котором читалось понимание:       — Тем не менее. Войско Церкви не должны упустить. И рука твоя в целителе нуждается. Как бы пальцы вновь не пришлось ломать, что б магией уже как следует поправить. Можешь навсегда лишиться прежней ловкости.       Не оставив возможности для ответа, чародейка отступила к охотнику, которого Колгрим назначил во главе отряда. Штилле. Тот был в злополучный день вместе с Бромом и другими. И все же, без затей и лишних фраз Мориган протянула тому открытую ладонь. Мужчина в годах выглядел хмурым, даже мрачным, будто бы все происходящее не приносило тому радости. Морриган уже приметила: все здешние охотники, стоило только тем глубоко задуматься, выглядели точно так. С ответным рукопожатием Штилле не затянул, крепко сжав протянутую ладонь. Прямой подход, который Морриган импонировал. Кивнув Колгриму, девушка махнула Штилле. Без лишних слов и церемоний отряд тронулся в путь. В первые минуты нестройно, вскоре все поголовно шагали в ритм.