Лира

      Он имел мало общего со своей копии с единственной сохранившейся у дяди Рабастана фотографии, хотя, казалось бы, десять лет — не такой большой срок, чтобы изменить человека до неузнаваемости. Соломенные волосы выцвели, местами виднелась седина; лицо осунулось и покрылось морщинами. Он был ровесником дяди Рабастана и покойного Регулуса, однако выглядел старше в разы — что было неудивительно, совершенно неудивительно.       Она на секунду смешалась, не зная что делать. Взгляд Рабастана чуть заострился, словно подталкивая: «давай же, не стой столбом»; и она протянула руку.       — Лира Лестрейндж.       Он немного улыбнулся.       — Не глупи, déjantée*, — сказал Рабастан, качая головой. — Барти прекрасно известно, как тебя зовут; он помнит времена, когда ты была размером с домового эльфа. Правда ведь, Барти?       — Правда, — ответил тот. — Впрочем… с тех пор, нельзя не заметить, ты немало выросла.       Барти окинул её растерянным взглядом, словно ожидал вновь увидеть двухлетней. Должно быть, ему стало не по себе; вероятно, последняя встреча с ней, с ней — тогда ещё совсем маленьким ребёнком, была свежа у него в памяти, будто произошла совсем недавно. Вероятно, до того, как увидеть её здесь, в Лестрейндж-Холле, он и думал, что это было недавно. Трудно свыкнуться с тем, что минули года, если ты совсем не ощущал течение времени. Отец рассказывал, как работает проклятие Империуса — оно погружает жертву в транс, не оставляя воспоминаний. А в те моменты, когда ему удавалось побороть заклятие и ненадолго прийти в себя, Барти наверняка не думал о том, сколько лет уже прошло — скорее о том, сколько осталось.       И каким образом он может приблизить своё освобождение.       — Эй, déjantée, — позвал её Рабастан. — Там, в баре, осталась бутылка моего бренди — принеси-ка его нам с Барти, девочка. Давай-давай, поживее.       Он поманил Барти, приглашая его сесть на диван рядом с ним. Движения Крауча были слегка заторможенными; тем же взглядом, которым он смотрел на Лиру, он теперь оглядывал всю гостиную Лестрейнджей; картины прабабушки, вытертый ковёр, золотой канделябр в виде змеиных голов, из которых, шипя, вырывались языки пламени. На памяти Лиры, она всегда была такой — мрачной, поблескивающей остатками былого величия, такой же, как и весь Лестрейндж-Холл; однако возможно, десять лет назад что-то здесь было иначе.       Интересно, на себя в зеркало Барти смотрел так же? С растерянностью, недоумением, не понимая, куда пропало его молодое лицо — без морщин и нормального цвета. Наверняка он ощупывал себя, с каждой секундой всё более отчаянно; наверняка он думал, что это — просто розыгрыш, маска, и ему нужно просто сорвать её, чтобы выглядеть как прежде. Но нет.       Лире вдруг стало совестно от того, что она совсем его не помнила.       Его арестовали вместе с родителями и дядей Рабастаном; ей было ровно два года. Она часто пыталась приложить усилия, вспомнить что-нибудь оттуда, из настолько далёкого прошлого, и иногда ей даже удавалось; какие-то маленькие, коротенькие и незначительные моменты, не связанные между собой. Отец поднимает её на руки на свадьбе у Макнейров (она до сих пор не знала, кого из Макнейров — вероятнее всего, старшей сестры Уолдена, которая вскоре после падения милорда переехала в Америку); они с Драко играют в его заколдованный Хогвартс-Экспресс, Беллатрикс смеётся над шуткой Мальсибера, Рабастан оттачивает Круциатус на домовике. Ничего о Барти.       Она взяла с верхней полки бара бутылку, о которой говорил Рабастан, а с нижней — пару запылившихся бокалов.       — Люциус не знает? — услышала она, снова появившись в дверном проёме гостиной. — Обо мне.       — Точно нет; но догадывается, полагаю, — пожал плечами Рабастан. — С тех пор, как мы уехали из Британии, он с нами почти ни разу не связывался — слишком занят вылизыванием задницы Фаджа.       Барти сжал челюсти так сильно, что на его лице выступили желваки.       — Неужели Нарцисса не общается с сестрой?       — Так ей легче. Им обоим. Жить благородной жизнью белой семейки из высшего общества и растить своего белобрысого отпрыска в любви и гармонии, приучая его ненавидеть грязнокровок, но особенно не подавать вида… — он отвлёкся, чтобы принять из рук Лиры бренди. — Благодарю тебя, déjantée.       Они молчали, пока Рабастан откупоривал пробку и разливал бренди; глаза Барти оставались затуманенными, когда он, с небольшим опозданием, поднял бокал после тоста дядюшки «За вознаграждение для преданных и возмездие для предателей». Рабастан осушил содержимое своего бокала залпом, и практически не поморщился — Барти поставил свой обратно на столик, не отпив не глотка.       — Они все были там, — сказал он приглушённым голосом. — Малфой, Крэбб, Гойл, Макнейр, Селвин, Яксли — маршировали там под масками Пожирателей Смерти, и испугались Чёрной Метки больше, чем сопливые подростки.       — Не следовало ожидать он них иного, — Рабастан снова пожал плечами. — Все достойные из тех, кто избежал Азкабана, умерли в схватке с аврорами.       Он плеснул себе ещё бренди. Когда дядюшка долго был заперт дома без дела, он всегда много пил. Похмелье лучше хандры — говорил он. Хотя Лира никогда не могла припомнить, чтобы он так уж мучился после своих пьянок; на этот случай в Лестрейндж-холле была выделена целая полка под антипохмельные зелья.       — Так что там с Грюмом? — вновь нарушил тишину Рабастан, хлебнув из бокала. — Уже определился с датой, или подождёшь?       Взгляд Крауча приобрёл фокус.       — Двадцатое августа, — сказал он, и вдруг улыбнулся. — Я следил за ним целую вечность. Он уходит с работы в восемь, иногда задерживается до девяти; ужинает всегда в одной из трёх забегаловок неподалёку от министерства, вместе с другими аврорами департамента; кажется, фамилия одного из них — Уильямсон. Долго они обычно не засиживаются — домой он почти всегда возвращается до десяти. Ровно в двенадцать ложится спать. Мы нападём в половине третьего, ночью. Застанем старика врасплох.       К концу фразы его улыбка стала шире. Странным образом, она невероятно подходила к его лицу; даже когда его глаза при этом сверкали безумным огнём. Она делала его моложе, что ли — словно некоторые морщины вдруг сами по себе разгладились.       — Двадцатое августа! — с торжеством в голосе повторил Рабастан. Потом он обернулся к Лире и несильно толкнул её в плечо. — Запомни эту дату, déjantée, пометь её красным у себя в календаре. В этот день мы сделаем огромнейший рывок к нашей величайшей победе. Огромнейший! Огромнее и важнее всего, что мы могли сделать за все эти грёбаные годы. И совсем скоро! Разве это не повод открыть Огденский виски? *       Амбридж была из тех людей, кому попавшая в руки власть напрочь сносила голову. Нужно было видеть садистское удовольствие, которое само расплывалось на её старческом лице, когда она смотрела на руку Лиры. И на руку Поттера; он сидел через ряд и всё время морщился, когда сжимал перо чересчур сильно. Должно быть, этот придурок не додумался смазать порезы эликсиром Летто или чем-то подобным. Что ж, тем хуже для него, и лучше для Амбридж; она прошлась вдоль того ряда вдоль и поперёк порядка пятнадцати раз, пока все писали конспект — страдания Поттера притягивали её, словно магнитом.       Поскольку раскусить её намерения было нетрудно, Лира спрятала руку под парту практически сразу. Амбридж широко и снисходительно улыбнулась и чуть покачала головой. Потом, наклонившись прямо к уху Лиры, обдав её приторным запахом своих отвратительных духов, от которых ту едва не вырвало прямо на её такие же мерзкие розовые туфли, Амбридж сказала:       — Не забудьте, мисс Лестрейндж: сегодня вам снова нужно будет прийти ко мне в кабинет ровно к половине четвёртого.       — Конечно, профессор Амбридж, — ответила Лира со всем смирением, на которое только была способна.       Она всегда приходила ровно к половине четвёртого — ни минутой позже. Перо неприятно скрежетало по пергаменту, а порезы, успевшие за ночь подзатянуться, лопались и сочились кровью. Амбридж делала вид, что занята работой — что проверяет сочинения, пишет отчёты министру, заполняет бланки; на самом деле она жадно всматривалась в лицо Лиры каждую секунду. Стерпеть эту её ухмылочку, эти вздохи притворного сожаления, это торжество в маленьких крысиных глазках, будто она была лучше, умнее, сильнее Лиры — она, убогая полукровка, ублюдок, родившийся в результате преступного кровосмешения, вечное напоминание о грехе своего отца-предателя — было вынести гораздо труднее, чем боль.       Но у неё получалось. Она помнила — вести себя уважительно. Сегодня был последний день.       — Кажется, наказание пошло вам на пользу, разве я не права? — хихикнула Амбридж, погладив её по голове. — Вы стали гораздо сдержаннее и гораздо почтительнее.       — Да, мэм.       Довольная тем, что она считала плодами своей усердной работы, Амбридж, наконец, двинулась дальше. Руки учеников, на которых не было отметин её пера, интересовали её не так сильно, поэтому ей не оставалось ничего, кроме как вернуться за учительский стол. Она уселась на него, как на трон, и воззрилась на класс с видом орлицы, только что схватившей свою жертву.       Лира открыла учебник на девятнадцатой странице. «Основные защитные теории и их происхождение». Она быстро пробежалась глазами по содержанию главы; ни единого заклинания, хотя бы безобидного; одни пустые рассуждения безголового автора, при одной лишь попытке вдуматься в которые начинали слипаться глаза. Краем глаза Лира увидела, как рука Гермионы Грейнджер сейчас же взметнулась вверх.       — Что на этот раз, мисс Грейнджер? — спросила Амбридж, поджав губы.       — Я уже читала вторую главу.       — Читайте третью.       — И её я тоже читала. Я прочла всю книгу.       Если бы у Амбридж в этот момент было в руке что-нибудь не особенно прочное, оно наверняка бы переломилось пополам — она сжала кулаки так, что костяшки её жирных пальцев аж побелели. Однако она всё же натянула на лицо маску фальшивой учтивости, и осведомилась:       — В таком случае, вы можете пересказать, что говорит Склинхард о контрпорче в главе пятнадцать.       — Он утверджает, что это название неверное, — не задумавшись, ответила Грейнджер. — И что люди называют порчу контрпорчей в тех случаях, когда хотят оправдать её применение. Но я не согласна.       — Не согласны? — тон Амбридж стал на несколько градусов холоднее.       — Я готова поставить двести галлеонов на то, что Грейнджер лишится невинности не раньше сорока, — возле уха Лиры раздался тягучий голос Пэнси Паркинсон. — И то из чистого научного интереса; после того, как она прочитает все гребаные существующие книги, и останется одна только «Волшебная Камасутра».       Лира ухмыльнулась, не оборачиваясь к Паркинсон.       — Что ж, Уизли сможет составить ей компанию — наверняка к тому моменту он всё ещё будет знать о сексе только по рассказам братьев, — ответила она. — Уизли её идеальный вариант; Грейнджер из них двоих будет самой опытной, как она и предпочитает.       Пэнси изобразила, что её рвёт; скривилась и сунула в рот два пальца.       — Секс с Уизли, — сказала она загробным голосом. — Звучит, как причина для самоубийства.       Лира громко фыркнула, сейчас же приставив ко рту ладонь, но, разумеется, это всё равно не осталось незамеченным для Амбридж. Она повернулась к ней в ту же секунду, словно только этого и ждала.       — Мисс Лестрейндж? — сказала она, поджав губы. — Вы закончили конспектировать главу?       — Нет, мэм.       Она опустила голову к пергаменту, сделав вид, что что-то записывает — на деле он был до сих пор идеально чистым, без единой пометки. Лира чувствовала, как презрительный взгляд Амбридж упирается в её макушку. Разумеется, ни одного слова о Паркинсон. И это было неудивительно: Лира знала, что отец Пэнси один из инвесторов министерского фонда и состоит в Попечительском совете Хогвартса. Стараниями дядюшки Люциуса.       Амбридж сверлила её взглядом пару минут, если не больше.       — Пожалуй, сегодня вы придёте не к половине четвёртого, а ровно к трём, — наконец сказала она с медленно расползающейся улыбкой. — Нам с вами ведь всё же нужно хорошенько закрепить усвоенный урок, правда?       Лира не позволила ни капле гнева просочиться сквозь её равнодушный взгляд.       Лира кивнула, и, как ни в чём не бывало, ответила: «как скажете, мэм».       Вести себя уважительно.       Вести себя уважительно.       Вести себя уважительно. *       К двадцатому разу она почувствовала, что рука начала неметь. Некоторые буквы, вырезанные на её коже, из-за крови стали неразличимыми; и складывались уже не во фразу «Я не должна лгать» а во что-то другое, бессмысленное и нелепое. Иногда Лире начинало казаться, что у неё в глазах темнеет, но стоило сжать кулаки покрепче — и это ощущение проходило. Улыбка Амбридж — Лира видела краем глаза — с каждой минутой становилась всё шире и шире, и к концу наказания уголки её губ уже едва не доходили до ушей.       Двадцать семь раз. Двадцать семь.       На двадцать седьмой раз перо случайно соскользнуло, и она не дописала последнюю букву. Тогда ей уже стало совсем дурно; кровь пульсировала в висках с такой силой, что создавалось ощущение, будто она вот-вот потечёт через уши, и Лира едва могла удержаться на стуле, потому что невидимая сила клонила её вбок, подавляя все её сопротивления. В конце концов она была вынуждена схватиться свободной рукой за край стула — и кровь с руки закапала на пол. Кап-кап-кап. Бух-бух-бух. Кровь на руке и кровь в голове. Но она всё же услышала — словно сквозь вату в ушах, словно она была где-то далеко-далеко — скрип стула Амбридж. Она скорее поняла, с небольшим трудом составив логическую цепочку, чем увидела, что Амбридж приближается к ней.       Полтора часа прошло — щёлкнуло у Лиры в голове. Она позволила ладони, сжимающей перо, разжаться, обмякнуть; оно тихо стукнулось о поверхность деревянного стола. Хорошо, что всё закончилось. Вряд ли она была способна вывести это несчастное «я не должна лгать» ещё хотя бы один раз.       Рука Амбридж легла на её плечо.       — Всё в порядке, мисс Лестрейндж? — спросила она ласковым голосом.       — Да, мэм.       Лира сжала край стула сильнее. Она помнила секрет, который узнала года в четыре, если не меньше: смотреть в одну точку и сделать несколько вдохов подряд. Это помогало ей прийти в себя, снова поймать взглядом фокус и обрести равновесие. Обычно требовалось больше времени после Круцио, но это чёртово перо по сравнению с заклятиями Беллатрикс было просто детским лепетом.       Хотя Беллатрикс, конечно, никогда не накладывала на неё Круцио двадцать семь раз подряд.       — Я абсолютно уверена, что ваше наказание не пройдёт бесследно, мисс Лестрейндж, не правда ли?       Однажды она сделала это дважды.       Лире было двенадцать.       Тогда она совершила кое-что очень неправильное.       — Я абсолютно уверена, — кажется, Амбридж повторила это дважды. — Что мне удалось научить вас благоразумию. Впредь, как мне кажется, вы всегда будете думать, прежде чем сказать что-либо во всеуслышание. Вы ведь понимаете, мисс Лестрейндж — сейчас, к сожалению или к счастью, такие времена, когда нужно особенно следить за языком.       — Да, профессор Амбридж, я понимаю, — сказала Лира.       Её секрет сработал, и она поднялась на ноги; главное было не сделать это слишком резко, и она справилась. Ей всё ещё приходилось незаметно держаться за стол пальцами одной руки, но, стоя перед Амбридж, она нисколько не шаталась.       — Мне очень жаль, что я сказала такую глупость, мэм, — продолжила она. — Это моя вина: увы, у меня не было достаточного времени на то, чтобы изучить подробности деятельности господина Фаджа и министерства под его началом до приезда в Великобританию. Однако, отныне, — я вас уверяю, — я никогда больше не позволю себе ни единого дурного слова в адрес этого достойнейшего человека и величайшего мага. Может быть, всё это грязное враньё относительно произошедшего на Турнире Трёх волшебников, за которое, я очень надеюсь, все те, кто его распространяет, вскоре понесут заслуженное наказание, способно запудрить кому-то мозги, но только не мне. Никогда больше. Мне очень жаль, мэм.       Заставить себя звучать правдоподобно — вот, что Снейп ей велел. Она ни за что в жизни не дала бы ему возможности снова отчитывать её, как наивную бесчестную гриффиндорку; и уж тем более, возможности последовать обещанию заставить её натирать котлы целый год подряд.       Амбридж ужасно обрадовалась, даже захлопала своими маленькими ладошками.       — О, милая, я знала, что ты выберешь правильный путь! — воскликнула она. — Признаться честно, изучив твоё личное дело, я изрядно опасалась, что с тобой будет больше проблем; учитывая, что ты последние годы училась во Франции, где сейчас, насколько мне известно, царят несколько недоброжелательные по отношению к политике Британского министерства настроения, а юные умы, конечно, более подверженны влиянию извне… Но ты прямо-таки схватываешь на лету! Что ж, в Хогвартсе у тебя, нельзя не отметить, очень достойная компания. Паркинсон, Нотт, Крэбб, Гойл, в особенности Малфой — те, за кем, уверяю тебя, стоит будущее всего магического мира! Ведь ты и Драко Малфой…       Амбридж осеклась, и Лира благородно взяла на себя обязанность продолжить:       — Мы с ним родственники, верно.       Она сдержала ухмылку, и мысленно отругала себя за то, что не выждала ещё хотя бы несколько секунд — так она могла бы доставить себе удовольствие, видя, как на лице Амбридж появится отчаяние. По-другому и быть не могло — на горизонте замаячила Беллатрикс. На имя Беллатрикс, точно так же, как и на имена Рабастана и отца, и любое их упоминание в разговоре в обществе министерских чиновников было давным-давно наложено негласное табу. Им было удобно притворяться, что их всех вовсе не существует, пока они жили во Франции, а сейчас, видимо, Амбридж собиралась вести себя так, будто Лира — круглая сирота. Внебрачная дочь Люциуса Малфоя или что-то вроде того.       — Не сочти за то, что я лезу не в своё дело, но я советую тебе держаться его, — Амбридж сделала вид, будто ничего не произошло. — Такими людьми не разбрасываются. Он очень амбициозный и талантливый юноша, весь в своего отца. Я попаду в точку, если скажу, что в будущем его ждёт хорошая должность в министерстве магии. Ты ведь понимаешь, — добавила она как бы невзначай. — Основа успешного будущего закладывается в юности. Вообще-то ты сам закладываешь её — выбирая правильных людей в своё окружение, выбирая для себя правильные занятия, правильные приоритеты.       Амбридж была простой. Гораздо проще Беллатрикс. Подстроиться под неё не стоило ни капли усилий.       — Я была бы просто счастлива, если бы здесь, в Хогвартсе, было больше возможностей для тех, кто не намерен пустить своё будущее под откос.       Гораздо проще Беллатрикс. С Беллатрикс нужно было подступать аккуратнее, издалека, искать глубже — медленно тянуть за необходимые ниточки, имея огромный шанс промахнуться. То, что нужно было Амбридж, было написано у неё на лице. На её отвратительном, обвисшем, морщинистом лице — прочитать его было легче лёгкого, хотя Амбридж наверняка полагала, что хорошо владеет собой.       Амбридж смерила Лиру прямо-таки материнским взглядом и погладила её по плечу.       — Я ценю твой энтузиазм милая, — сказала она, а потом вдруг заговорщицки подмигнула и добавила чуть тише. — И знаешь ли, одна птичка напела мне, что совсем скоро у вас, умных детишек, появится шанс себя проявить! Разве это не замечательно?       — Конечно, мэм, — Лира улыбнулась в ответ.       Двадцать семь раз.       Двадцать семь Круциатусов. Лира пустит в неё все двадцать семь так же добросовестно, как выводила строчки на пергаменте. Двадцать семь и ни разом меньше; даже если к концу она превратится в вонючие развалины, даже отдалённо не напоминающие человека. Амбридж наверняка из тех, кто станет умолять о пощаде, от чего процесс будет в разы приятнее. Лира будет делать короткие перерывы, чтобы послушать её срывающийся старческий голосок, и лениво поуворачиваться от её жирных пальцев, которые будут пытаться ухватиться за край её платья. Лира будет приподнимать её подбородок палочкой по обыкновению Беллатрикс; по обыкновению Беллатрикс удивлённо вскидывать брови и цокать языком с притворным сочувствием.       Потом она скажет: «Вы наказаны, профессор Амбридж!». С таким же торжеством, с каким она объявила об этом Поттеру на первом занятии. «Вы наказаны профессор Амбридж! Я уверена, наказание не пройдёт для вас бесследно! Обещаю, вы станете гораздо, гораздо благоразумнее!».       Двадцать семь раз. Один за другим.       Амбридж не будет знать, почему это именно двадцать семь; наверняка она не считала. Наверняка она будет, трясясь, ждать окончания пытки, свято веря в то, что наступит момент, когда Лира опустит палочку и вышвырнет её на свободу. О, Амбридж даже не представляет, что такое двадцать семь Круциатусов. Лира представляет слишком хорошо. В красках.       Беллатрикс наложила на Фрэнка Лонгботтома всего девятнадцать. Алисе потребовалось меньше — тринадцать, кажется. Но они оба, как будто сговорились заранее, перестали кричать на десятом разе.