Лира

      На кой чёрт Хогвартсу нужен главный инспектор?       Почему, чёрт возьми, Дамблдор не может этому помешать?       Какого чёрта вообще значит «главный инспектор»?       Рон озвучил последнюю мысль так громко, что она долетела до проходящей мимо Макгонагалл. Та, разумеется, возмутилась, и сняла с Гриффиндора пять баллов, сказав ему «подобные выражения в школе абсолютно неприемлемы, а уж тем более, для старосты, мистер Уизли!». Рон извинился, но у Гарри было ощущение, что он сделал это чисто автоматически — Гарри не был уверен, что он вообще расслышал, почему она к нему обратилась. К тому моменту Рон как раз дошёл до той строчки в статье, где свое драгоценное мнение о новом назначении высказывал младший помощник министра мистер Перси Уизли.       Когда он дочитал, он выругался покрепче.       — Фадж дал ей право инспектировать других преподавателей! — возмутилась Гермиона, всплеснув руками. — Просто уму непостижимо! Они что там, действительно думают, что Дамблдор организовал в Хогвартсе коалицию для свержения министерства, и все преподаватели с ним в преступном сговоре?       Гарри безрадостно хмыкнул и оглянулся на учительский стол. Амбридж прямо-таки расцвела: сегодня она нацепила на одну из своих розовых кофточек такую же розовую брошку, а её взгляд выражал абсолютное торжество. Гарри надеялся, она не рассчитывала на то, что другие преподаватели станут поздравлять её с повышением. Они, мягко говоря, не особенно радовались, смешно контрастируя с ней. Макгонагалл вообще выглядела так, будто жалела, что не надела траурное платье.       Нет, наверняка Амбридж не надеялась на поздравления. Наверняка это — то, что происходило сейчас, эти их кислые лица и многозначительные переглядки — было именно тем, на что она рассчитывала. Наверняка она наслаждалась.       — Ты бы говорила потише, Гермиона, — предупредил её Гарри. — Если она тебя услышит — потом не объяснишь, что выражалась фигурально.       Гермиона послала Амбридж разгневанный взгляд.       — Старая карга.       — Жду не дождусь, когда она придёт инспектировать Макгонагалл, — ухмыльнулся Рон. — Амбридж не понимает, на что подписалась…       Хогвартс воспринял новость о назначении Амбридж на должность главного инспектора весьма неоднозначно. Были те, кому это, мягко говоря, не понравилось, как Гарри, Рону и Гермионе — остатки здравомыслящих, большая часть которых, конечно, приходилась на Гриффиндор. Хаффлпафцы и Рейвенкловцы, за исключением некоторых, не демонстрировали никаких эмоций по этому поводу, и Гарри понимал, почему, в этом был определённый рационализм — пока большая часть явной неприязни и повышенного внимания Амбридж доставалась гриффиндорцам, они оставались в тени, что, конечно, было весьма удобно. «Я бы так ни за что не смогла» — сказала Гермиона с презрением, — «Собственный комфорт — не повод прятать гражданскую позицию. Тем более, гражданская позиция — это по сути всё, что у нас есть!». «Вот поэтому ты и в Гриффиндоре» — ответил ей Рон.       Радости слизеринцев не было предела. Лицо Драко сияло, будто начищенный кубок. За завтраком он был куда громче обычного, и Гарри был уверен, что слышал свою фамилию из его уст, по меньшей мере, четырежды. Гарри не стал дослушивать, но и без того мог сказать, в каком контексте она звучала. Он знал, что за этим последует: Малфой явно захочет поделиться своими блистательными шуточками, которыми он сыпал перед сокурсниками, с ним лично.       И конечно, Гарри был прав.       — Чего с лицом, Поттер? — услышал он, не успев ступить даже шагу от доски объявлений. — Так расстроился, что сейчас заплачешь? Вот незадача — и родителям не пожалуешься!       Он разразился злорадным хохотом. Иногда Гарри казалось, что ему приходится заставлять себя выдавливать хоть какую-то реакцию в ответ на издевательства Малфоя — на самом деле они давно перестали его задевать.       — А у тебя что с лицом, Малфой? — передразнил Гарри на его же манер. — Это ты так улыбаешься, или у тебя челюсть заклинило? Папочка велел бегать за Амбридж, как собачонка, а не то останешься без подарка на Рождество?       Улыбка Малфоя с молниеносной скоростью превратилась в оскал.       — К слову о собачонках…       — Если ты сейчас же не отстанешь, Малфой, — оборвала его Гермиона. — Я буду вынуждена снять со Слизерина баллы.       Гарри захотелось вмазать себе по лицу. Он сказал это, действительно сказал это своим собственным ртом! После того, что случилось буквально несколько недель назад, в Хогвартс-экспрессе! Чёрт возьми, он самостоятельно натолкнул Малфоя на мысль о Сириусе! Гарри послал Гермионе благодарный взгляд за то, что она помогла ему вывернуться, и незаметно сжал в кулаки моментально вспотевшие ладони.       Из-за спины Малфоя раздался короткий смешок.       Он почувствовал, как Рон, стоящий рядом с ним, вздрогнул. Очевидно, он тоже не заметил, что Лира Лестрейндж была тут всё это время. Гарри показалось, что это странно — обычно его взгляд сам натыкался на неё, где бы они ни были: в коридоре, в классах во время уроков, в Большом зале за завтраком. Неужели он так сильно задумался, уставившись на доску объявлений?       Лира Лестрейндж не старалась намеренно бросаться в глаза. С того злочастного урока Защиты, где они оба заработали по наказанию, она в основном молчала, как в классе у Амбридж, так и у остальных преподавателей. Кажется, Амбридж пригрозила ей исключением в противном случае. Гарри не думал, что Лестрейндж из тех, кого такие заявления способны остановить, (особенно, если вспомнить о её родителях), но, кажется, именно это и произошло. Она больше сама даже не поднимала руки; разве что коротко отвечала, когда её спрашивали.       Её рука. Гарри успел только подумать об этом, он ещё даже не опустил взгляда — но Лира мгновенно спрятала левую руку за спину.       — С тобой лучше не связываться, не правда ли? — сказала она с насмешкой, обращаясь к Гермионе.       — Я выполняю свои обязанности старосты, только и всего, — отчеканила Гермиона. — Провокации других студентов с целью вывести их на конфликт, очевидно, не приветствуются правилами школы. Правилами — на секундочку, в Хогвартсе они есть. Здесь вам не всё дозволено.       Конечно. К Гермионе. Лестрейндж на него даже не глянула.       — Да уж, — сказала Лира беззлобно. — Хогвартс — скука смертная.       Кажется, Гермиона не осталась в долгу и парировала её ответ чем-то остроумным вроде «скука для тех, кто приезжает сюда не с целью учиться». Возможно, та даже снова ей что-то сказала. Гарри отвлёкся, потому что Рон потянул его за рукав. Он обернулся и увидел, что всего в нескольких шагах от них стоит Невилл, неотрывно глядя на Лиру Лестрейндж.       Невилл. Внутри Гарри что-то оборвалось.       — Что это с ним такое? — в голосе Рона звучало беспокойство.        — Лучше смерть, чем то, что с ними произошло.       Гарри с ужасом понял, что начисто забыл разговор с Грюмом перед отправлением в Хогвартс; проблемы пятого курса, от наказания Амбридж до возвращения Волдеморта, навалились на него, как снежный ком, и тому короткому замечанию про Фрэнка и Алису Лонгботтомов, после которого старый аврор сейчас же поспешил сменить тему, совершенно не осталось места среди его мыслей. Зато теперь Гарри думал — как он мог об этом забыть? Как он мог даже не подумать об этом, сидя тогда, на пире, прямо рядом с Невиллом? Конечно, Невилл. Невилл и Лира Лестрейндж.       «Эксперты отказываются давать всяческие прогнозы; по их утверждению, состояние обоих Лонгботтомов слишком критическое, чтобы можно было говорить не то что о полном излечении, а ходя бы о незначительном улучшении в будущем. Читать далее: целители Мунго массово подают в отставку в знак протеста против освобождения Беллатрикс, Рудольфуса и Рабастана Лестрейнджей.»       «Ряд митингов в Лондоне прошёл на минувшей неделе; власти продолжают бездействовать. Барти Крауч-старший, вынесший решение суда над Пожирателями Смерти вот уже месяц не выходит на связь, не желая как-либо комментировать происходящее.»       " — Не ждите, что я с этим смирюсь! — заявляет Августа Лонгботтом. — Выходит, тем, у кого есть деньги, можно делать всё, что угодно? Ублюдки, которые совершили преступление, приравневаемое к убийству с особой жестокостью, которые обрекли моего сына и невестку на страшные мучения, которые оставили моего внука сиротой, должны поплатиться за это. И они поплатятся, помяните моё слово, поплатятся!»       Невилл был бледным, как и на пире в честь начала года. Кажется, его лицо даже отдавало зелёным, поэтому могло показаться, что его подташнивает. Он двинулся прямо к Лестрейндж, Малфою и остальным слизеринцам, ступая нетвердо — но с каждой секундой становился увереннее, будто его подпитывала невидимая сила. Когда Невилл остановился в паре шагов от Лиры, Гарри не был уверен, что он намеревается сделать. У Гарри было ощущение, стойкое ощущение — что бы это ни было, следует помешать.       Но Лира Лестрейндж была быстрее. Поймав на себе взгляд Невилла, она подняла голову; её тёмные брови вопросительно поползли вверх.       — Ты хочешь мне что-то сказать, Лонгботтом? — поинтересовалась она.       Невилл сглотнул.       Будто почувствовав, что начинается что-то из ряда вон, вокруг них начали медленно собираться другие студенты. Буквально через минуту Гарри сместили назад; ему пришлось расталкивать зевак, чтобы пробиться на своё прежнее место — когда он, наконец, снова смог увидеть Невилла и Лиру, они уже стояли лицом к лицу, буквально в нескольких дюймах друг от друга. Вероятно, Лестрейндж шагнула к нему навстречу. У неё на лице было привычное безразличное выражение, но в глазах — впервые, кажется, на памяти Гарри — блестели весёлые огоньки.       — Я… — Невилл запнулся, едва начав говорить, но это, кажется, только его раззадорило. — Да! Я хочу!       Толпа восторженно загудела.       Гермиона обернулась на Гарри, явно паникуя. Конечно, подумал Гарри, она наверняка помнит ту статью в газете; она несколько раз перечитала те полторы страницы, в которых подробно описывалось состояние Алисы и Фрэнка Лонгботтома после долгих пыток Непростительными Проклятьями. В тот день она не спустилась на ужин, а когда они с Гарри встретились в коридоре поздним вечером, её руки до всё ещё дрожали.       Рон пытался сказать что-то Невиллу, что-то вроде «Уймись, дружище, тебе не стоит в это ввязываться», но голоса остальных заглушали его, не оставляя никакого шанса. Он тоже наверняка помнил; возможно, помнил куда больше, чем Гарри с Гермионой. Он вырос в магическом мире, который не переставал судачить о Лестрейнджах даже кучу лет спустя. И его родители состояли в Ордене. У него не было, просто не было даже призрачного шанса остаться в стороне от всей этой чудовищной истории.       Гарри понятия не имел, почему в день пира, вернувшись в гостиную, они разговаривали почти до полуночи, обсуждая всё, что угодно — Амбридж, Дамблдора, слушание Гарри, возрождение Волдеморта и его дальнейшие действия, домашние задания на лето, вредилки Фреда и Джорджа — но никто из них даже не заикнулся о Невилле. Как было возможно то, что осознание разом щелкнуло в их головах только сейчас?       «Конечно, Невилл. Невилл и Лира Лестрейндж».       Лира Лестрейндж улыбнулась. Скупо и неестественно. Совсем не так, как улыбалась с передовицы газеты четырнадцатилетней давности обезумевшая Беллатрикс.       — Хочешь? В самом деле? — переспросила она, чуть склонив голову. — Давай же, я слушаю.       За те пару секунд, что Невилл стоял перед ней, тяжело дыша, Гарри мог бы успеть оттащить его назад и увести куда-нибудь подальше, дать ему немного остыть, поговорить с ним; сказать что-нибудь умное и раздражающее, вроде того, что его родители не одобрили бы нападок на Лиру Лестрейндж. В этих словах не было никакого смысла, всё равно правды никогда не узнать — Беллатрикс, которую эта Лира, кажется, обожает больше всего на белом свете, начисто вышибла мозги из их голов; теперь они больше никогда в жизни даже осознанно не назовут своего сына по имени.       — Передай своим родителям — никаких денег не хватит, чтобы отмыть с их рук кровь невинных людей, — наконец сказал Невилл, отдышавшись. — То, что их оправдали — позор верховного суда и горе всего магического мира. Каждый здесь знает, что их настоящее место — в Азкабане, где они должны гнить до самого конца их никчёмных жизней, вместе со всеми остальными приспешниками Волдеморта, — Невилл остановился, чтобы отдышаться, и его кулаки крепко сжались. — Вот, что я хотел сказать.       Толпа содрогнулась и взорвалась шепотками. Лира Лестрейндж промолчала, удержав непроницаемое выражение лица. Невилл побелел и выглядел так, словно вот-вот свалится в обморок.       В эту секунду Гарри решил, что не станет делать ничего; даже не шевельнется. Он и так на карандаше у министерства, Амбридж следит за ним, не переставая, а половина магического мира уверена, что он ненормальный. Хуже уже некуда. Бездействие было рациональным решением, хотя, может, и абсолютно неправильным с точки зрения морали. Но Дамблдор всё равно игнорирует его, так? Некому будет читать нотации вроде «нельзя оставлять своих друзей в беде, мой мальчик, кто угодно, но только не ты; ты, живое олицетворение справедливости и победы добра над злом».       Драко Малфой оскалился сильнее.       — Не смей говорить с ней в таком тоне, пустоголовый идиот, — прошипел он. — Ты…       Он замолчал, оборвав свою мысль, явно полную яда, готовившегося вылиться на голову несчастного Невилла, на середине. Гарри увидел, что Лира Лестрейндж положила ладонь ему на плечо, и бросила короткий взгляд, предупреждающий взгляд «Не стоит, Драко». Потом она взглянула на Невилла с деланным сочувствием и покачала головой, чуть выпятив нижнюю губу. Как Беллатрикс, пронеслось в голове у Гарри. Это была её излюбленная гримаса; именно так, выпятив губу, выпучив глаза и нахмурившись, словно она была маленьким ребёнком, Беллатрикс на суде выслушивала, как Крауч-старший зачитывает описание того, что она сделала с Алисой и Фрэнком Лонгботтомами. Эта фотография тоже была там, в той газете.       Странным образом, когда Лира выпятила нижнюю губу таким же образом, она не стала ни капли больше походить на Беллатрикс. Как будто даже наоборот, подумал Гарри. Ему стало не по себе; он почувствовал, как по спине побежали мурашки.       — Не стоит, Драко, — сказала Лира вслух. — Кажется, всё это очень грустно, разве нет?       Гарри уловил секундное недоумение, промелькнувшее в глазах слизеринца, но оно сейчас же сменилось злорадной ухмылкой.       — Так уж грустно? — спросил Малфой. — Я имею в виду, по-моему, не сказать, чтобы магический мир потерял слишком много…       На этот раз его речь оказалась прервана отвратительным звуком удара в нос. Толпа встрепенулась и ахнула. Невилл застыл, неверяще глядя на собственную руку. Драко Малфой застонал, закрывая ладонью нос, из которого сейчас же начала литься кровь.       Рукопашные бои не были особенно приняты здесь, в магическом обществе. Но это был более оптимальный вариант для Невилла, нежели атака заклинаниями. Он вряд ли мог бы противостоять Малфою с помощью палочки, но имел явное преимущество в силе; за лето он вырос почти на голову, раздался в плечах и стал где-то в половину крупнее Драко.       — Невилл! — вскричала Гермиона. Она, наконец, вырвалась вперёд и схватила его за руку, наверное, надеясь, что так сможет предотвратить следующий удар. Невилл вырвал руку; несколько грубее, чем, как думал Гарри, он был способен.       — Мир не потерял бы много, если бы умерли такие ублюдки, как твой отец — жалкие Пожиратели Смерти, которые отреклись от того, кому клялись в вечной верности, стоило им увидеть грёбаных дементоров! — воскликнул Невилл, глядя на Драко Малфоя с презрением. — Поэтому вспомни о том, чья кровь течёт в тебе, когда в следующий раз подумаешь, что ты лучше всех в Хогвартсе, Малфой — вспомни, что происходить от труса куда позорнее, чем происходить от магла. И не смей открывать своего поганого рта насчёт моих родителей! Вся ваша семейка не стоит и песчинки из-под их ног, ясно?! Они — великие волшебники! Они — герои этой страны! Я горжусь тем, что я их сын! Вы слышите, вы все слышите?! Я ЭТИМ ГОРЖУСЬ!       — Невилл, пожалуйста, успокойся, — взмолилась Гермиона.       — Ты пожалеешь, Лонгботтом, — выплюнул Малфой.       Голоса зевак вокруг Гарри слились в общую какофонию; он даже не пытался прислушаться к к каждому из них. «Вы слышали, он назвал Малфоя ублюдком!», «У Малфоя, должно быть, нос сломан, смотри, сколько крови!», «Это было то, что этот придурок заслужил», «Да уж, кто-то должен был осадить Малфоя!», «Неужели Невилла теперь исключат?» В какой-то момент Гарри вдруг понял, что гомон достиг пика — а в следующую секунду раздался звучный голос профессора Макгонагалл:       — Что здесь происходит?!       И всё разом затихло.       У Гарри было чувство, будто он находится в своём собственном воспоминании. Кажется, он ещё никогда раньше не был сторонним наблюдателем в реальной жизни; всё, любое дерьмо, происходящее в Хогвартсе, всегда было о нём. Хотя он, кажется, никогда не хотел этого специально — ему определённо не нравилось постоянно быть втянутым то в одно, то в другое, теряя радость студенческих лет за решением проблем, которыми определённо должны были заниматься люди постарше и поумнее. Сейчас было странно: внимание всех вокруг было приковано к Малфою и Невиллу, а Гарри мог легко потеряться в толпе. Странно, но здорово. Это приносило облегчение.       Малфой отнял руку от носа, предъявляя Макгонагалл окровавленную физиономию. Макгонагалл ахнула.       — Это… это сделали вы, Лонгботтом? — пролепетала она, кажется, с трудом подбирая слова.       — Да, мэм, — Невилл кивнул. В его глазах не читалось ни капли раскаяния.       Воспользовавшись замешательством Макгонагалл, толпа вступила в яростное противостояние:       — Малфой оскорбил его родителей, профессор! — выкрикнул Рон.       — Но ты видел, кто кого оскорбил первым, Уизли, разве не так? — прищурилась Пэнси Паркинсон.       — Оскорбил? — вмешалась Гермиона. — Невилл не сказал ничего, кроме правды!       — Пусть этот чудила выступает со своей «правдой» у вас в Гриффиндорской гостиной — сразу после баек Поттера о возвращении Тёмного Лорда, — хмыкнул Блейз Забини.       Его упоминание в разговоре прозвучало хлёстко и отрезвляюще. Гермиона принялась толкать его локтём в бок — «скажи что-нибудь, Гарри, почему ты молчишь?!» — заставив иллюзию воспоминания шататься, словно молочный зуб.       — Хватит, — оборвал Снейп, появившийся из-за угла. — Всем разойтись; вы создаёте затор.       Толпа загудела и двинулась в разные стороны, продолжая бурно обсуждать насущный конфликт. Ему прилетела пара толчков от пытающихся пробиться к выходу одноклассников — это было неизбежно, Гарри даже не возмутился. Гарри тоже собирался уйти — кажется, сейчас у него должен был быть урок прорицания. Нежелательно было опаздывать — Амбридж это вовсе не понравится, если она вдруг вздумает нагрянуть с проверкой сегодня.       Гарри мог уйти, правда? Он был ни при чём.       — Малфой, Лонгботтом, Лестрейндж, Уизли, Грейнджер и Поттер — немедленно в мой кабинет, — голос Макгонагалл едва донесся до Гарри. — Поттер! Вы меня слышали?       Иллюзия окончательно рассеялась. *       Макгонагалл пришлось повторить дважды, прежде чем смысл слов Лиры Лестрейндж до неё дошёл; было ощущение, что опешившее выражение приклеилось к её лицу намертво.       — Вы уверены, что мистер Лонгботтом не сказал вам ничего оскорбительного, мисс Лестрейндж? Мистер Малфой утверждает, что причиной конфликта стало именно то, что он позволил себе вас обидеть.       Лира Лестрейндж смиренно улыбнулась.       — Я не думаю, что это было бы возможно, профессор, — сказала она.       Невилл молчал, Гермиона и Рон обменивались многозначительными взглядами, Малфой вцепился в стул, почти дрожа от напряжения. Профессор Макгонагалл выглядела абсолютно растерянной — Снейп владел лицом лучше, однако Гарри был уверен, что и он понятия не имеет, что происходит.       — У вас нет претензий к Лонгботтому, мисс Лестрейндж? — спросил Снейп, прищурившись.       — Ну… — Лира сделала вид, что призадумалась. — Я бы сказала, что мне было не слишком приятно, когда мистер Лонгботтом ударил в нос моего двоюродного брата, но, я думаю, его можно понять — слова Драко были достаточно… неосторожными. А в остальном всё хорошо, сэр. Всё в порядке.       На её лице было привычное равнодушие, подкрашенное лёгкой вежливой улыбкой. Её руки — предплечья — были как всегда плотно скрыты одеждой. В тот день, когда она только появилась в Хогвартсе, Гермиона сказала, что даёт девяносто девять процентов, что у неё уже есть чёрная метка. Гермиона навела о ней справки — Гарри даже не подозревал, какие источники она могла использовать, но не удивлялся; Гермиона могла докопаться до правды, даже если правда была скрыта за семью печатями.       После освобождения из-под стражи, Лестрейнджи переехали во Францию. Туда уходили корни Рудольфуса и Рабастана; там у них был ещё один особняк, доставшийся в наследство от дальних родственников. Это было хорошее место, чтобы обосноваться — там никого особенно не волновало происходящее на арене в Англии, и фамилия «Лестрейндж» не вызывала того же ажиотажа, что вызывала здесь; а уж к тому времени времени, когда Лире нужно было идти в школу, всё успело окончательно утихнуть. Вероятно, у неё не было никаких проблем с тем, чтобы поступить в Шармбаттон, и вряд ли были какие-то проблемы там — с одноклассниками и учителями. Вряд ли — особенно если там она вела себя так же, как здесь.       После Турнира Трёх Волшебников, когда слухи о возвращении Тёмного Лорда начали стремительно распространяться в обществе, Лиру Лестрейндж исключили из Шармбаттона. Её нахождение там могло стать ударом по репутации и безопасности школы, поэтому мадам Максин решила не рисковать; хотя директриса Шармбаттона никогда особо не выражала свою позицию, обозначая принадлежность к какой-либо из сторон.       Казалось бы, — на этом моменте голос Гермионы приобрёл торжественный тон, что означало, что она дошла до кульминации — перевод дочери в Хогвартс был веской причиной, чтобы вернуться в Британию. Однако — на этом моменте голос Гермионы задрожал от восторга — напряжение ситуации достигло пика — существовали неопровержимые доказательства того, что Беллатрикс, Рабастан и Рудольфус вернулись в своё фамильное поместье ещё за несколько недель до того, как Лиру исключили из Шармбаттона. Некоторые маглы, живущие в маленькой деревушке неподалёку от Манчестера, где располагался Лестрейндж-Холл, сообщали о том, что узнали в странных прохожих преступников, которых разыскивали четырнадцать лет назад. Ксенофилиус Лавгуд опубликовал целое расследование в «Придире» о бывших Пожирателях Смерти — Лестрейнджах, Малфое, Нотте, Мальсибере, Макнейре, том, чем они занимаются и где находятся после «возвращения Тёмного Лорда» — однако, министерство запретило публиковать этот выпуск. Гермионе удалось получить его лишь при помощи Луны Лавгуд; и хотя она всегда относилась и к Луне, и к её отцу весьма скептически, на этот раз Гермиона почему-то сочла эту статью неопровержимым доказательством.       Для Гарри неопровержимым доказательством были слова Сириуса. Сириус знал, о чём говорил — он знал, как обычаи семей из «священных 28» и безумие родителей, повёрнутых на чистоте крови, ломают детей, превращая их в монстров. Сириус не позволил себя сломать, Сириус был сильным и окружал себя хорошими людьми — но таких, как Сириус, были единицы. Такие, как Сириус, были исключением, позором — чёрными пятнами на родословной «всегда чистой» семьи.       Но Сириус не видел её четырнадцать лет. Откуда в его голсе могла появиться эта обречённая уверенность, если он толком даже не знал, какая она?       Да, Сириус не видел её, сказал Гарри сам себе. Но ты видел. Ты видел, как она отчаянно пыталась походить на свою мать. Она боготворила её. Она считала её самым мудрым, самым сильным, самым правильным человеком на земле.       Вопросов в голове Гарри становилось всё больше, и они роились, роились, роились. Для чего тогда ей нужно было вступаться за Невилла, в чём была её выгода? Разве не логичнее было наоборот, пытаться закопать его как можно глубже, если уж у неё была такая возможность?       — Я могу идти, профессор Макгонагалл? — спросила Лира Лестрейндж.       Снейп смерил её тяжёлым взглядом. Макгонагалл отмахнулась.       — Разумеется, мисс Лестрейндж, вы можете идти. «Ты так уверен, что она такая же, как они?» «Поверь мне, Гарри»