Лира

Пару месяцев спустя.       Идея украсить Выручай-Комнату к Рождеству принадлежала Луне Лавгуд, поэтому и украшения получились соответственными; странными и не совсем рождественскими, но и не такими уж плохими. Луна сама соорудила гирлянду, из тех же редисок, которые носила в качестве серёжек, и развесила её по всему периметру Выручай-Комнаты, тут и там торчали веточки омелы; праздничной ёлки не было — она бы мешала занятиям — но, каким-то невообразимым образом, повсюду стоял её запах. Выручай-Комната будто пособничала Луне Лавгуд — в последнюю неделю до каникул подушки, на которых ребята отрабатывали заклинания, сверкали яркими зелёными пайетками и вышивкой лепреконов в шапках Санта-Клауса.       Гарри чувствовал лёгкую тоску; последние месяцы, со дня организования Армии Дамблдора, занятия были единственным смыслом его жизни. Он не знал, как бы без них протянул до Рождества, потому что они были единственным способом хотя бы ненадолго спрятаться от всего, что его окружало; возвращение Волдеморта, ненависть однокурсников и травля в газетах, странное поведение Дамблдора, Амбридж, странные сны… Выручай-Комната была местом, которое будто было недоступно всему остальному миру; переступая его порог, Гарри оставлял всё позади.       Хотя он, казалось бы, должен был радоваться. Совсем скоро он встретится с Сириусом и сможет обсудить с ним всё, что его волновало. Сириус будет слушать его с серьёзным видом, хмуриться, кивать головой, а потом похлопает по плечу и вспомнит что-нибудь весёлое из их школьных лет — вроде того случая, как его отец левитировал профессора Флитвика, или как они подлили Филчу любовное зелье, заставив петь серенады Макгонагалл.       Когда Сириус, отец, Люпин и Петтигрю были возраста Гарри, война только начиналась; Волдеморт стремительно набирал силу, завоевывая новых союзников. Наверняка они жили в похожем времени; наверняка кто-то умирал, в коридорах Хогвартса разворачивались противостояния, родители Сириуса давили на него, пытаясь переманить на свою сторону и множество, множество, множество другого дерьма. При этом все истории их юности сочились беззаботностью и весельем. Что это была за магия? Как им удавалось жить нормальную жизнь на фоне разверзающегося ада?       Тревожность Гарри нарастала с каждым днём. Он чувствовал, что механизм внутри отсчитывал дни до взрыва огромной бомбы, и совсем скоро Гарри перестала радовать даже предстоящая встреча с Сириусом.       Время летело. Гарри хотел бы, чтобы оно остановилось. Гарри хотел бы спрятаться в Выручай-Комнате и просидеть там недели, месяцы годы. Чтобы никто не трогал его. Чтобы они, там, как-нибудь сами победили Волдеморта и в волшебном мире снова установилась идиллия — такая же, как на первых двух курсах Хогвартса. Чтобы когда Гарри вышел, он смог бы строить здесь жизнь нормального человека, обычного волшебника и на нём больше не висело клеймо пресловутого Избранного. Иногда Гарри ловил себя на мысли, что хотел бы до сих пор жить на Тисовой улице, учиться в маггловской школе, и думать, что его родители разбились в автокатастрофе; в той жизни никогда не было проблем серьёзнее, чем волосы, отросшие за ночь после стрижки или встреча с бизнес-партнёрами дяди Вернона.       Когда его отцу было шестнадцать, он понятия не имел, что умрёт всего через четыре года. Он думал, что у него впереди целая жизнь. Гарри думал иначе, совсем иначе; он прямо-таки чувствовал смерть, наступающую ему на пятки и дышащую ему в спину.       Иногда он думал, что он её ждёт.       Иногда он обещал самому себе, что не станет сопротивляться, когда Волдеморт направит на него ярко-зелёный луч убийственного проклятия.       В последний день до Рождественских каникул Гарри улыбался шире, чем обычно. Так широко, что уголки его губ онемели. Он сказал каждому «Счастливого Рождества», и от «Счастливого Рождества, Гарри» у него под конец вечера начало звенеть в ушах. Он не переставал улыбаться ещё несколько секунд даже после того, как остался совсем один.       Почти один.       — Гарри?       Он обернулся — и в этот же момент понял, что так и стоял, улыбаясь и уставившись на дверь.       — Я люблю побыть здесь, когда никого нет, — объяснила Чжоу Чанг; она стояла чуть поодаль, напротив фотографии Седрика, приклеенной на стену вместе с фотографией первого состава Ордена Феникса. Гарри нерешительно шагнул к ней, не зная, хочет она этого или нет.       — Когда никого нет, всё по-другому, — она пожала плечами. — Мы с ним будто остаёмся наедине. Иногда я разговариваю с ним, и мне даже кажется, что он меня понимает.       Гарри взглянул на фотографию. Она была запечатлена после одного из квиддичных матчей; Седрик улыбается и машет, а на его руке до сих пор защитная перчатка. Лица фотографа не было видно, но Гарри почему-то казалось, что этот снимок сделал кто-то из его родителей. Гарри представлял эту картину слишком живо; отец Седрика, Амос Диггори, в забавных очках, смеётся, держа в руках колдоаппарат, а его пальто развивается на ветру. И он кричит, своим звонким, весёлым голосом «Смотри сюда, мой мальчик, давай же!».       Гарри не переставал задаваться вопросом; успел ли Седрик понять, что умрёт? Если да, Гарри знал наверняка, что ему было ужасно жаль; у него было столько всего здесь, в этом мире.       Летом он каким-то чудом подобрал из урны колдовскую газету, где была огромная статья-расследование смерти Седрика. Там всё, что случилось, разумеется, называли несчастным случаем — недостаточно отлаженной работой организаторов турнира — но это было не самым важным. Огромное интервью с родителями Седрика, в котором они рассказывали абсолютно всё. Они рассказывали, как в шесть лет Седрик впервые сел на метлу, а потом врезался в дерево; как он перечитывал письмо из Хогвартса каждый вечер перед сном, до самого первого сентября, и с восторгом рассказывал, как будет учиться на отлично и заведёт себе много-много друзей; как он с упоением готовился к экзаменам, мечтая получить работу в министерстве; как он планировал поездку во Францию на своих последних летних каникулах, после победы в Турнире. Гарри едва успел дочитать статью, когда его вырвало с желчью прямо на идеальный газон тёти Петунии. Родители Седрика так любили его.       Гарри знал, что это он должен был умереть в ту ночь; он, а не Седрик. Но тогда, после той газеты, он впервые подумал, что это было бы лучше; лучше, если бы умер он. У него была только тётя Петуния и Сириус; первая не любила его вообще, а второй любил в нём лишь схожесть с отцом, упорно отказываясь видеть его настоящего. Никто не стал бы цепляться за его грязную футболку, плакать и кричать: «Это он! Мой мальчик!». Никто после его смерти не перестал бы видеть в своей жизни смысл и не разучился бы видеть мир разноцветным. Гарри значил меньше Седрика. Гораздо, гораздо меньше.       — Он всегда меня понимал, — сказала Чжоу, прервав недолгое молчание.       Гарри неловко пожал плечами.       — Я думаю, он одобрял бы всё, что мы делаем. Он бы нами гордился.       Чжоу кивнула.       Они ни разу не разговаривали с прошлого года. Ничего, кроме «Привет, Чжоу», «Как ты?» и прочей пустой, ничего не значащей ерунды только для того, чтобы заткнуть неловкую паузу, неизменно возникающую, когда они случайно сталкивались в коридоре. Чжоу выглядела потерянной, всё время витала в облаках; иногда, когда взгляд Гарри натыкался на неё в Большом зале, он замечал, что её волосы не причёсаны и не убраны, как обычно (как в прошлой жизни), что она сама выглядит неопрятно, носит странные вещи на несколько размеров больше, появляется на завтраках в пижамных штанах — и зачастую она не ест, а просто смотрит на стол напротив, с чёрно-жёлтыми флагами Пуффендуя, бездумно водя вилкой по тарелке.       Гарри почему-то думал, что если бы Седрик был жив, они бы давно расстались. Может, ему просто хотелось так думать — может, на самом деле они были предназначены друг другу судьбой. Может, они сыграли бы свадьбу сразу после школы, красивую, уютную свадьбу, на которую пригласили бы кучу народа, на которой отец Седрика выпил бы лишнего и постоянно выкрикивал бы какие-нибудь глупые и смешные вещи, а мама Седрика плакала бы во время обмена кольцами. Потом они бы купили себе маленький домик и жили бы душа в душу до самой глубокой старости. Это звучало хорошо; наверняка это было тем, чего бы Седрик хотел.       — Ты не был на похоронах, да? — спросила Чжоу. В её голосе не было обвинения, но Гарри всё равно почувствовал острый укол стыда.       — Хотел прийти, но не было возможности; мы с семьёй всё лето провели в Цюрихе, у сестры моего дяди, она в этом году вышла замуж и переехала, — соврал Гарри. — Ты знаешь, мои дядя с тётей маглы, так что у меня не было доступа к волшебным средствам передвижения, вроде камина, или портала…       Чжоу закивала; Гарри надеялся, она не видела газету двухлетней давности, со статьёй о маггле, летающей над Лондоном, где фотография тёти Мардж была прикреплена крупным планом. В противном случае, Чжоу не составило бы труда распознать в его словах явную ложь.       — Жаль, — сказала она и отвернулась к фотографии Седрика.       Похороны Седрика проходили всего в нескольких милях от Лондона. Даже если бы дядя Вернон не согласился его отвезти, Гарри без труда смог бы добраться на автобусе, всего с одной пересадкой — он специально проверил маршрут и приготовил мелочь, чтобы заплатить за проезд. В тот день, — Гарри не мог припомнить точную дату, где-то в первых числах июля — он проснулся в семь утра и долго-долго гладил чёрную рубашку Дадли; он собирался надеть её со своими единственными джинсами. К тому времени, как он был готов, выходить было ещё рано, поэтому Гарри минут тридцать просто сидел на крыльце перебирая пальцами составленное сухим канцелярским языком объявление о церемонии.       Потом на крыльцо вышла тётя Петуния и велела ему сходить в магазин за овощами; она всегда старалась брать их сразу после утреннего завоза, чтобы ей достались самые лучшие и самые свежие. Гарри спрятал объявление в карман, встал и пошёл наверх — переодеть рубашку. Он сам не знал, почему ничего не сказал тёте Петунии. Вряд ли она была бы против; в последнее лето она стала к нему заметно мягче.       Гарри отвлёкся от мыслей, внезапно услышав тихий всхлип.       Он обернулся. Чжоу замерла у фотографии, слегка касаясь пальцами Седрика; по её лицу текли крупные слёзы.       Чёрт, подумал Гарри.       — Прости, Гарри, — сказала Чжоу, вытерев глаза рукавом. — Я не должна была говорить о Седрике. Наверняка ты пытаешься забыть, ты ведь… ты видел всё своими глазами, и я не представляю, что ты чувствуешь, должно быть, это было просто ужасно, а я…       — Ничего, — пролепетал Гарри. — Ничего, всё в порядке.       — Я бы правда хотела быть такой же сильной как ты, Гарри, — Чжоу всхлипнула, и новые слёзы набухли в уголках её глаз с сумасшедшей скоростью. — Но у меня ничего не выходит. Я думаю о нём всё время, он снится мне каждую ночь — я хочу начать жить нормально, как раньше, но он будто держит меня, Гарри! — она вдруг подняла голову и требовательно воззрилась на него. — Разве ты этого не чувствуешь? Жизнь будто остановилась.       Гарри замер.       Конечно, он это чувствовал. Он теперь будто всё время был там, на старом кладбище — он теперь жил теми ничтожными секундами, когда они с Седриком были там вдвоём, стояли рядом, и он был ещё жив. Он мог сидеть на уроке и записывать что-то на пергаменте, но при этом чувствовал обжигающий шею холод кладбищенского ветра. Он мог идти по школьному коридору, окруженный студентами, но при этом видел маячущую где-то вдалеке сгорбленную мужскую фигуру, держащую в руках свёрток. Он мог разговаривать с друзьями, но при этом слышал, будто краем уха, шипящий голос «убей второго» и следующее за этим проклятие Хвоста.       Чжоу вздохнула и покачала головой.       — Конечно, нет, — воскликнула она с отчаянием в голосе. — Пожалуйста, прости меня, Гарри, я не знаю, зачем я это спросила…       Она вдруг заплакала сильнее и уткнулась ему в грудь; это было то, чего Гарри ожидал в последнюю очередь. Чувствуя, как воротник его футболки стремительно намокает от её слёз, он неловко приобнял её одной рукой, а второй слегка погладил по плечу. Чжоу плакала и постоянно повторяла «Прости меня, пожалуйста, прости». За что она просит прощения? — лихорадочно пытался сообразить Гарри, заодно пытаясь придумать достойные ободряющие слова.       — Всё в порядке, — Гарри чувствовал себя полным придурком. — Я знаю, это… Это может быть очень трудно приспособиться к новой жизни, тем более она, по всей видимости — полное дерьмо, но я уверен, что у тебя получится. Может быть, стоит просто немного подождать?       Когда она в следующий раз вскинула голову, их носы оказались буквально в паре сантиметров друг от друга.       — Но я не могу ждать, Гарри, — сказала она, помотав головой. — Это невыносимо.       Всего в паре сантиметров. У Чжоу были красные глаза, её дыхание обжигало, а его рука до сих пор лежала у неё на плече.       — Всё наладится, Чжоу, — прошептал Гарри.       — Ты обещаешь?       Гарри вдруг вспомнил, как никак не мог решиться пригласить её на Святочный бал; как пытался составить речь, чтобы момент вышел красивым и запоминающимся, а потом всё пошло через одно место, и она сказала, что идёт с Седриком. Подумать только, это было всего год назад. Тот Гарри казался таким маленьким и глупым.       — Наверное, обещаю, — Гарри пожал плечами. — Я знаю, что Дамблдор сделает всё возможное, чтобы у нас всех всё наладилось.       Чжоу хихикнула — это прозвучало немного хрипло, потому что её голос сорвался от плача.       — В прошлый раз победа не была заслугой Дамблдора; ведь это не он заставил Того-Кого-Нельзя-Называть исчезнуть, — сказала она, кажется, немного успокоившись. — А ты.       Гарри собирался что-то сказать. Что-то вроде того, что он обычно говорил, когда слышал подобное, его регулярный вариант. «Мне был всего один год», «Это просто везение», «Я — никакой не герой» Гарри хотел сказать что в этом роде — хорошо, что он не успел, потому что каждый из этих вариантов был невероятно тупым, а ему бы пришлось потом вспоминать этот позор до самой смерти.       Хорошо, что он не успел сказать ничего. Он не успел сказать ничего, потому что внезапно, без всякого предупреждения, Чжоу Чанг притянула его к себе за воротник и буквально впилась в его губы своими.       Сперва Гарри не понял, что происходит. Он просто стоял, не зная, что делать — он едва не последовал своему первому порыву оттолкнуть Чжоу Чанг от себя, будто она не поцеловала его, а атаковала. Он спохватился только через несколько секунд — когда время было уже безнадёжно упущено — и положил ладони на её щёки. Гарри постарался сделать вид, что знает, что делает, но это было не так. О, это было совсем не так.       Чжоу разорвала поцелуй примерно через полминуты. Её взгляд был заинтересованным, а взгляд Гарри, он был почти уверен — испуганным.       — Счастливого Рождества, Гарри, — сказала она, прежде чем исчезнуть, снова не дав ему вставить и слова.       Гарри застыл с самым нелепым видом на свете, провожая её взглядом. Он отражался в зеркале — волосы торчком, узел на галстуке почти развязался, треснувшая линза очков, которые сегодня неудачно упали во время отработки патронусов. И расширившиеся зелёные глаза, полные недоумения. Он почему-то даже не запомнил, как ощущался поцелуй с Чжоу — все его мысли были заняты тем, как же всё это было странно.       Странно, странно, странно.       — Какая мерзость, — донеслось сзади. — Какое отвратительное, недопустимое и ужасающее падение нравов.       Гарри обернулся — Лира Лестрейндж стояла в нескольких шагах от него, лениво облокотившись на стойку с книгами.       Гарри будто бы даже не удивился её появлению, хотя это было странно — то, что он не увидел её в зеркале. Странно, странно, странно — стучало у Гарри в висках. То, что Лира Лестрейндж находилась здесь, в Выручай-Комнате, тайном убежище Армии Дамблдора, было ещё более странным, чем то, что Чжоу Чанг, о которой он мечтал весь четвёртый курс напролёт, только что сама его поцеловала, но Гарри казалось, что его мозг попросту не способен так быстро переключаться с одного на другое.       — Очевидно вы, молодые люди, не удосужились ознакомиться с последним декретом об образовании, гласящим, что юноши и девушки обязаны держаться друг от друга на расстоянии минимум пятнадцати дюймов, дабы не мешать образовательному процессу, — Лира Лестрейндж с гордостью поправила прикреплённый к мантии значок, который Амбридж недавно выдала всем своим слизеринским прихвостням.       — Ты на меня донесёшь? — спросил Гарри рассеянно.       Она прищурилась.       — У тебя есть проблемы посерьёзнее, Поттер, — сказала она. — Ты в курсе, что тебе теперь придётся на ней жениться?       — А?       — Нужно было серьёзнее изучать законы магического мира, прежде чем совать язык в рот кому попало, — Лира пожала плечами — на её лице было обычное равнодушное выражение. — Первый поцелуй двух волшебников создаёт прочную, неразрывную связь между магией юноши и магией девушки. Это подобно ритуалу, который должен быть завершён заключением брака; если же целостность созданной связи будет нарушена поцелуями или близостью с другими людьми до его завершения, это соответственно может очень пагубно отразиться на обоих.       Гарри с трудом мог понять, что она имеет в виду. Брак? Ритуал? Лира Лестрейндж смотрела на него в упор, и, кажется, даже не моргала.       — Вот чёрт, — сказала она наконец, позволяя ухмылке просочиться через вечное равнодушие. — Ты и правда раньше ни разу не целовался.       Он пожал плечами.       — Ага.       — Неплохой подарок на Рождество, а? — Лира Лестрейндж окинула Выручай-Комнату скептическим взглядом. — Кстати говоря, украшения просто ужасные.       Гарри отвлекся от мыслей про Чжоу будто по щелчку и перевёл взгляд на гирлянды — так называемые гирлянды — сделанные Луной. Нет, они вовсе не были ужасными, хотя и нравились далеко не всем — Гермиона, вспомнил Гарри, смотрела на них так, как будто это были не редиски, а резко воняющие головки чеснока, тогда как, например, Лаванду Браун они просто восхищали; она едва успевала придумывать им новые комплименты. Сам же Гарри считал, что они выглядят мило; подходят под общую обстановку Выручай-Комнаты или вроде того.       — По-твоему, они недостаточно праздничные? — спросил он.       — Они идиотские, — отрезала Лестрейндж.       Она прошлась вдоль стены и обратно, и выражение её лица по степени отвращения многократно превосходило выражение лица Гермионы.       — Может быть, ты просто предвзято относишься к самому Рождеству? — предположил Гарри, приподняв бровь.       — Я должна прыгать от радости от того, что Хогвартс поддерживает маггловское празднование, заставляя выходцев благородных магических домов уподобляться грязнокровкам? — ответила Лира. — Мы буквально отмечаем день рождения бога маглов. Это самый противоречивый праздник, который волшебники могли у них позаимствовать.       Гарри нахмурился.       — Стало быть, чистокровки не празднуют Рождество?       Лира фыркнула и покачала головой.       — Только не Лестрейнджи.       «Не стоит судить о нормальных волшебниках, взяв за основу Лестрейнджей» — хотелось сказать Гарри, но он вовремя осекся. Одному Мерлину известно, что было у Лиры в голове. Странно, но когда она была рядом, вот так, как сейчас, Гарри не чувствовал исходящей от неё опасности — в то время как когда он слышал её имя из уст испуганных однокурсников, когда он читал сводки газет о преступлениях, совершенных её родителями, когда он вспоминал разговор с Сириусом перед гобеленом Блэков, она казалась ему настоящим злом во плоти.       С тех пор, как она появилась в Хогвартсе, он так и не начал понимать её хоть на йоту больше. Гарри ума не мог приложить, зачем ей понадобилось с ним разговаривать.       — Ты многое теряешь, — сказал он. — Рождество — особенный праздник; его уже давно используют не столько как повод почтить Иисуса, сколько как обычную возможность повеселиться и провести время с семьёй. Некоторые вещи просто не стоит привязывать к маглам или волшебникам, чтобы не усложнять себе жизнь.       Лира Лестрейндж улыбнулась. Весёлые огоньки, которыми блестели её глаза тогда, в октябре, во время стычки с Невиллом, давно и бесследно исчезли.       — Насколько я понимаю, ты собираешься провести этот особенный праздник в компании своего крёстного? — спросила она с притворным участием. — Раз уж он, наконец, обнаружился.       Идиотское «да» вылетело изо рта Гарри быстрее, чем он успел прикусить язык.       Улыбка Лестрейндж стала ещё шире. Вот чёрт. Это была самая идиотская ловушка, какую можно было придумать; наверняка Лира даже не возлагала на неё особых надежд. Гарри замер — теперь он был у неё в заложниках. Он чувствовал, как невидимые наручники сомкнулись у него на запястьях.       И она это знала, она, чёрт возьми, тоже это чувствовала.       — Что ж, за вас обоих можно только порадоваться, Поттер, — протянула Лира, пожав плечами. — Остаётся только надеяться, что ваше очаровательное времяпровождение, а так же сохранность фамильного особняка Блэков, не будет испорчено разрушительностью семейства Уизли. Дабы это по возможности предотвратить, я бы рекомендовала поставить несколько защитных заклинаний, которые не позволят вынести за пределы дома ничего ценного — уверена, близнецы наверняка попытаются.       Гарри внимательно вглядывался в её лицо, пытаясь понять, случайно или намеренно она так плавно сместила фокус с Сириуса на нейтральных Уизли. Она ведь не могла не понимать, что происходит, правда? Она была из тех, кто отлично умеет контролировать ситуацию. Так же, как тогда с Невиллом. Её отказ от всех претензий выглядел, как жест странной, неясно откуда взявшейся доброты, но Гермиона была абсолютно убеждена, что это был расчёт — что Лира преследовала какую-то свою цель. Гермиона предполагала, но так и не смогла определиться, какую.       Он подумал, что когда вернётся в Гриффиндорскую гостиную, обязательно посоветуется с ней. Спросит, какую цель Лестрейндж могла преследовать сейчас — предоставляя ему шанс так легко уйти от опасной темы. Он даже успел представить, как Гермиона закрывает рот руками, услышав, что он остался наедине с Лирой Лестрейндж в Выручай-Комнате, но потом до Гарри дошло, что об этой странной встрече, странной во всех смыслах, он никогда и никому не расскажет — ни Гермионе, ни Рону, ни Сириусу.       Он снова вспомнил слова Сириуса: «Вряд ли помнит, но уж точно ненавидит. Наверняка она кинет в меня парочку запрещённых проклятий, если как-нибудь встретит на улице».       Гарри давно решил, что суждениям Сириуса касательно Лиры Лестрейндж следует доверять, но сейчас — вдруг — они все показались ему полным бредом. Как она могла ненавидеть Сириуса? Как она могла ненавидеть Невилла? Как она могла быть Пожирательницей Смерти? Она была только пятнадцатилетней девочкой, ровесницей Гарри. Она улыбалась, глядя на него. И в её глазах не было ни капли злости, жестокости или кровожадного безумия, как у её матери.       На секунду Гарри даже показалось, что она похожа на Сириуса. Немного, но всё-таки: кажется, у неё был такой же кончик носа, как у него, и абсолютно идентичная ухмылка.       — Ты его помнишь? — брякнул Гарри. — Помнишь Сириуса?       Он сейчас же пожалел об этом вопросе; Лира Лестрейндж приподняла бровь, на её лице отразилось презрение, и всё сходство мгновенно испарилось, будто его и не бывало.       — Конечно, Поттер, — сказала она сквозь зубы. — Разумеется, я предпочла бы забыть и его, и тот позор, который он принёс семье моей матери, но это тяжеловато — во всяком случае, пока его физиономию печатают буквально в каждой дурацкой колдовской газете.       — Я не об этом, — Гарри покачал головой.       — А о чём?       Она отвернулась, притворившись, что заинтересовалась фотографией Седрика. Что бы Гарри не спрашивал, она не собиралась отвечать — по крайней мере, правдиво. Их разговор медленно исчерпал сам себя, что было совершенно неудивительно. До сегодняшнего дня Гарри думал, что он в принципе не возможен — разговор между ними. Разговор без палочек, разговор в спокойных тонах, разговор о Сириусе.       Лира Лестрейндж тоже прекрасно чувствовала тупик, в котором они оказались — Гарри видел, как она бросила короткий взгляд на дверь. Гарри подумал, что у него остался последний вопрос. Вряд ли ему представится шанс поговорить с ней ещё хоть раз, правда? За пределами Хогвартса у них складываются совершенно разные судьбы, которые явно никогда не пересекутся. Сейчас, напоследок, он мог бы спросить о чём-нибудь, что его интересовало — о метке, о Сириусе, о Невилле. Спросить, а потом долго пытаться найти смысл в её ответе, потому что они все были какими-то будто двусмысленными, хотя и, казалось бы, достаточно чёткими на первый взгляд. Лира Лестрейндж была ещё страннее, чем Луна Лавгуд. Но Гарри мог бы попытаться понять её, попытаться разгадать, что за ней кроется, тем более, у него было время — целых две недели рождественских каникул.       И Гарри сказал:       — Не могу поверить, что ты действительно не собираешься праздновать Рождество. По-моему, это вообще невозможно — его не праздновать. Оно ведь как будто прямо витает в воздухе! Все эти ёлки, свечи, еда. Например, тётя Петуния каждый год добавляет новую начинку в йоркширский пудинг, а миссис Уизли готовит свой фирменный лимонный пирог. И без него Рождество — не Рождество! — он улыбнулся. — А что насчёт тебя? Разве нет чего-нибудь, что ты бы хотела попробовать? Что-нибудь особенное в особенный день?       — Голову Чжоу Чанг, фаршированную рисом с ананасами и запеченную в соусе сальса, — отозвалась Лира. — Обязательно средней готовности: чтобы её мозги остались жидкими, и в разрезе вытекли на тарелку, а я могла бы вымокать их куском хлеба.       По крайней мере, хотя бы здесь не было второго смысла, подумал Гарри. Или всё-таки был?       — Лира, — Гарри окликнул её, когда её пальцы уже сомкнулись на дверной ручке. — Я никому не расскажу.       — И правильно, — ответила она. — Это было то ещё позорище. Твоё лицо напоминало лицо Драко, когда Лонгботтом дал ему по роже. Хотелось бы надеяться, что ты удосужился хоть языком пошевелить.