Лира

      К Рождеству Барти заметно преобразился. Конечно, ему приходилось постоянно принимать оборотное зелье, что сказывалось на его состоянии, но всё-таки, несмотря ни на что, на его щеках проявился румянец, а глаза снова стали выглядеть живыми. Барти перестал напоминать инфери, хотя и до того молодого и красивого мальчика с фотографии дяди Рабастана ему было ещё далеко.       Отца с Беллатрикс не было дома в Сочельник; тогда как раз наступило ответственное время, и, пока Барти работал в Хогвартсе, они должны были подготавливать почву во всей остальной Британии. Они искали старых соратников Тёмного Лорда, вычисляли предателей и проводили переговоры с людьми, которые могли пригодиться. В тот год во время её каникул они практически ни разу не пересеклись. Лира могла бы и не возвращаться — ей не хотелось мешать. И в Шармбаттоне, когда все разъезжались, было лучше всего. Коридоры были пусты, она могла беспрепятственно практиковаться в заклинаниях, не привлекая лишнего внимания. Но на каникулы в школе оставались одни сиротки и студенты из неблагополучных семей, в основном маглорождённые; отребья, с которыми Лира не собиралась быть рядом даже в общем списке.       Так что она вернулась домой.       Во время её первого семестра отец, Беллатрикс и Рабастан уже успели окончательно основаться в Британии. Эта страна до сих пор была Лире чужой; Лестрейндж-Холл, заброшенный на много лет, был куда неуютнее их особняка в Лионе, погода была куда холоднее и отвратительнее, чем в это время во Франции, и даже английский язык звучал непривычно и грубо, окружая её на улицах. Но это была родина её родителей. Место, где зародилась история величайшего тёмного мага всех времён. Страна, сулящая ей, Лире, гораздо больше перспектив, и имеющая гораздо больше возможностей для развития её потенциала.       — Как тебе Манчестер? — вот, что спросил Барти первым делом в тот вечер.       Его движения больше не были странными и заторможенными. Скорее, расслабленными; должно быть, в честь дурацкого магловского праздника он смешал оборотное зелье с портвейном. Он остановился прямо рядом с Лирой — она отодвинулась, чтобы освободить место.       — Даже не знаю. Заснеженный? — она пожала плечами.       — Ну и как это понимать? — Барти усмехнулся. — Я же понятия не имею, нравится тебе снег или нет.       — Не особенно, — ответила Лира, поморщившись.       Он был явно разговорчивее, чем во время их первой встречи летом. Хорошо, что ему не потребовалось слишком много времени, чтобы отойти от всего, что произошло. Лира думала, в основном миссия, порученная Тёмным Лордом давала ему тягу к жизни — придавала ей смысл, в своём роде. Так же, как и у Беллатрикс. Беллатрикс чахла в четырёх стенах и сходила с ума, когда ей приходилось долго сидеть без дела.       Барти увидел в её руках газету — Лира привезла её с Шармбаттона, она была на французском языке. Обложка пестрила фотографиями с Турнира Трёх волшебников, а сама статья изобличала мошенничество среди британского судейства. Ничего стоящего — жёлтая пресса. Барти осторожно, двумя пальцами, перехватил её и развернул. Там был он, на некоторых снимках (то есть, на самом деле он — все, конечно, думали, что там был Грозный глаз Грюм). А на нескольких был его отец — Барти Крауч-старший. Лицо Барти немного изменилось, но он не подал вида.       — Вокруг Хогвартса сейчас много шумихи, — сказал он. — Судя по всему, Франция негодует? Я не уверен в том, правильно ли перевёл заголовок — я последний раз читал по-французски, кажется, лет пятнадцать назад.       — Всё верно, — Лира улыбнулась. — Французы недовольны тем, что Гарри Поттера приняли в чемпионский состав. Пишут, что это искажение всего смысла и вопиющее пренебрежение традициями. Ещё они считают, что судьи засуживают нашу — я имею в виду, Шармбаттонскую — чемпионку, в пользу Поттера и Диггори; якобы, Дамблдор всё подстроил заранее.       — Хорошо, когда люди сами спускают всех собак на Дамблдора, — задумчиво сказал Барти.       Впереди было второе испытание, с русалками. Барти уже передал через Седрика Диггори, что яйцо открывается в воде, а теперь ему нужно было как-нибудь донести до Поттера про жабросли.       — Я слышала, что Поттер пока держится на первом месте, вместе с чемпионом Дурмстранга, — сказала Лира — ей нравилось поддерживать беседу о чём-то серьёзном, о делах Пожирателей Смерти, а не о снеге в Манчестере. — Это ведь хорошо, да?       — Как сказать, — Барти откинулся на спинку дивана и склонил голову, глядя ей прямо в глаза. Они были наравне, он сам так считал — Лира это чувствовала и ей нравилось. — То, что он вышел на первое место в первом испытании — вовсе не гарантирует, что он останется там же и дальше. Но для меня его место — не главное. Главное — довести его до последнего испытания и устроить всё так, чтобы он добрался до кубка первым.       — И каковы шансы?       — Стопроцентные, конечно.       Лира рассмеялась, глядя на уверенное выражение его лица. Барти тоже рассмеялся.       — По технической части всё идёт гладко, — продолжил он. — Но сам Поттер часто создаёт проблемы. Знаешь, человеческий фактор. Он верит, что все вокруг играют честно и думает, что его крошечных мозгов хватит на то, чтобы не умереть во время испытаний. Мне пришлось буквально напрямую растолковать, что нужно использовать Акцио в состязании с драконом, и это было опасно — мне нельзя так подставляться. Но всё будет в порядке, если Поттер не станет трепаться. За него самого можно не переживать — он никогда не заподозрит того, кто ему помогал.       — Но это самый простой способ добраться до него из всех возможных, — Лира фыркнула. — Сначала втереться в доверие, а потом передать в руки Тёмному Лорду. Неужели он сам не понимает?       — Так же, как и не понимает, что у Грюма нет никакого резона помогать именно ему, а не Диггори. Не всем же быть такими умными, как ты.       Лире польстил его комплимент, хотя она и сама знала, что умна; она всегда приглядывалась и прислушивалась к людям, которые её окружали, всегда задумывалась над мотивами их поступков и всегда пыталась угадать, о чём они думают. Со временем она научилась раскалывать их, как орешки. Конечно, не всех, только поверхностных — но таких было большинство. Никто не смог бы так глупо обвести её вокруг пальца так, как это сделал Барти с Гарри Поттером.       Барти отложил газету и потянулся к бокалам. На столе осталась одна непочатая бутылка эльфийского вина — дядюшка Рабастан не осилил её и ушёл спать. Лира немного напряглась, когда Барти предложил один из бокалов ей; и напряглась ещё больше, когда он наклонился ближе и по запаху, исходящему от него, она поняла, что Барти и без того достаточно пьян.       — Как думаешь, ты уже достаточно взрослая для этого? — поинтересовался он, насмешливо изогнув бровь.       Лира знала, что не может отказаться. Даже несмотря на то, что от вина в этой паршивой кислятине одно название. Даже несмотря на то, что она ненавидела горький привкус на языке и жжение в горле, которое оставалось от алкоголя. Они ведь были наравне, она, пятнадцатилетняя девочка, наравне со взрослым мужчиной, ровесником дяди Рабастана — ей не хотелось терять это ощущение.       Она глотнула вина, едва сдержавшись, чтобы не поморщиться, а Барти выпил бокал залпом.       — Такой дерьмовый вкус на вино может быть только у твоего дядюшки, — сказал он, смеясь. — Хотя, мой старик, помню, тоже такое пил. Сперва только по пятницам, потом ещё и по субботам, а потом я стал видеть его мерзкую пьяную рожу каждый день недели. Видимо, эта дрянь — он кивнул на бутылку. — всем ублюдкам западает в душу.       Он посмеялся, но получилось неубедительно; было заметно, что воспоминания причиняют ему боль.       Отец Барти был одной из немногих тем, на которые тот не любил разговаривать; о прожитых с ним тринадцати годах, об ужасных годах, за которые он превратился из симпатичного мальчика в жалкого мужчину с лицом, усыпанным морщинами, он почти ничего не рассказывал даже дяде Рабастану. Сейчас, кажется, приличное количество выпитого развязало ему язык — хотя, наверное, он всё равно пожалел о словах, которые слетели с его языка.       И зачем я сказал об этом ей? — наверняка думал он. Ей, глупой девчонке. Что она может понять?       Будь Лира женщиной — взрослой, статной и уверенной — она могла бы придвинуться ближе и положить ему руку на плечо в успокаивающем жесте. Но она даже представить не могла, как они это делают. Она чувствовала себя так, будто Барти перед её глазами снял рубашку или вроде того, и от того действительно казалась себе глупой девчонкой. И понимая, что пропасть между ними в двадцать с лишним лет, которая, казалось, раньше не замечалась, становится ощутимой, удаляет их друг от друга всё больше, делает их неравными, она всё же осмелилась спросить:       — Твой отец… Он больше не создаёт проблем?       Барти цокнул языком.       — Меньше, чем раньше, если понимаешь о чём я, — ответил он; это была вроде как шутка, но она не смешила даже его самого. — Он пытается сопротивляться. Впрочем, не так рьяно, как сопротивлялся я — или как сопротивлялся Грюм.       — Может быть, потому, что ему больше не за что бороться? — Лира повела плечом.       — Может быть, потому, что он знает, что ждёт его в конце? — сказал Барти. Он вперился в неё затуманенными глазами, и ей захотелось отвести взгляд. — Тогда, когда он будет в здравом уме; тогда, когда мы окажемся лицом к лицу.       Он с грохотом отставил стакан.       Лира незаметно сжала руки в кулаки; Барти качнулся и оказался ещё ближе — теперь они были почти лицом к лицу.       — Никому нельзя спускать с рук дурного обращения, понимаешь? — тихо сказал он. — Знаешь, как долго я ждал, пока он остановится? Знаешь, как долго я продолжал верить в то, что грёбаные остатки хоть чего-нибудь возобладают у него внутри? Хоть чего-нибудь! Сострадания, уважения к воле моей покойной матери — я думал, может, на меня ему и плевать, но он ведь любил её! Но нет. Знаешь, он бы продолжал убивать меня день за днём, он превратил бы меня в пускающий слюни мешок с кишками. Он бы никогда не остановился, если бы я не остановил его сам; если бы я не высвободился, если бы я не ударил его со спины, и если бы не наложил на него самого его любимое «Империо».       На секунду он замер, и Лира подумала, что он сейчас заплачет. Кажется, волна болезненных воспоминаний, перемешанных с вином и от того ставших только более болезненными, захлестнула его с головой. Странно: дядюшка Рабастан обычно веселился, когда был пьян, но, возможно, алкоголь действовал на всех по-разному. Лире не с чем было сравнить — отец с Беллатрикс вообще никогда не пили.       Она была неправа; взгляд Барти вдруг изменился, из тоскливо-грустного став хищным, а на его лице появился злорадный оскал.       — Империо, — повторил он. Лира увидела, как его рука тянется за палочкой в кармане парадной мантии Грюма. — Ты когда-нибудь пробовала его на практике? *       -…на практике! — Дафна Гринграсс всплеснула руками. — И у нас, якобы, не должно возникнуть трудностей, если мы хорошо изучили теорию! Да она, должно быть, издевается! Или, может, министерство собирается завалить на экзаменах половину курса?       Наверняка Гермиона Грейнджер удивилась бы тому, что союзники, ненавидящие Амбридж так же сильно, как и она, у неё есть даже на Слизерине; особенно потому, что большинство этих союзников записались в ряды помощников жабы в самых первых рядах, и теперь в свободное от уроков время ходили по коридорам, отлавливая нарушителей декретов за парочку лишних баллов и хорошую рекомендацию. Слизеринцы улыбались в лицо тем, от кого могли получить выгоду, и поливали грязью за спиной; так они были устроены, в этом была их суть. Воистину змеиный клубок. Проведя в их обществе полгода, Лира так и не смогла понять, почему её родители так гордились тем, что были выпускниками этого факультета. Может быть, в их времена на Слизерине ещё сохранялись традиции и идеалы Салазара, но сейчас, на её вгляд, от них не осталось и следа; и вместо знаменитой хитрости и остроумия нынешние студенты могли похвастаться разве что лицемерием и лизоблюдством.       — Разве что гриффиндорских грязнокровок, — фыркнула одна из девочек; Лира никогда не стремилась к тому, чтобы запомнить их всех. Тем более, их британские фамилии до сих пор казались ей немного причудливыми. — Тем, кому нужно, Амбридж будет пособничать; она ведь не хочет распрощаться со своей должностью потому, что нашим родителям не понравятся результаты.       Лиру утомляла их компания, они её раздражали. Почти все они были пустышками, одного не отличишь от другого; девочки-слизеринки поголовно мечтали выйти замуж за кого-нибудь, кто напоминал бы их папочку и стать трофейными жёнами, парни-слизеринцы вечно пытались переплюнуть друг друга во всём, в чём было возможно, будто страдали комплексом неполноценности. Многие из них мечтали принять Тёмную метку, но только потому, что, по их мнению, она должна была сделать их круче; будто это был какой-то идиотский аксессуар.       Это было забавно; они чувствовали себя королями, пока их отцы, жалкие предатели, ползали в ногах у Лорда, пытаясь вымолить пощаду для своих семей. Лира жалела о том, что Он простил их так быстро — крысы, сбежавшие с тонущего корабля, не успели достаточно прочувствовать горечь своей вины, а с лиц их детишек не успели стереться самодовольные ухмылки.       — Говорят, нам ещё повезло; СОВ — просто детский лепет по сравнению с экзаменами в других школах, — вмешалась третья слизеринка; при упоминании «других школ» все взгляды за столом мгновенно обратились на Лиру.       — Это правда? — спросила Миллисент Буллстроуд, подняв бровь. — Вы ведь во Франции сдаёте экзамены после шестого курса, а не пятого; они действительно сложнее наших?       Они недолюбливали Лиру так же, как она недолюбливала их. В общем и целом, Лире было плевать — но иногда, когда с ними становилось слишком скучно, ей нравилось немного их позлить.       — Да, конечно. А всех, кто не сдаст, разделывают на мясо и кормят им лошадей мадам Максим.       Лира мило улыбнулась; лица слизеринок остались каменными. Только Пэнси Паркинсон, которая казалась Лире наиболее стоящей из всех, единственная, с кем она хоть немного разговаривала за пределами классов, позволила себе короткую усмешку — но только на одну крохотную секундочку. Значило ли это, что она таким образом показывала своё расположение, или нет, Лиру не волновало. Она не собиралась снискивать их уважение, как собачонка; плевать, если здесь так заведено.       — Жаль, что тебя исключили, — сказала Дафна Гринграсс, почти не пытаясь скрыть своей язвительности.       — Слава Мерлину, через полгода я смогла немного оправиться, — ответила Лира ей в тон.       На этом весь разговор сошёл на нет. На тарелках, наконец, появился ужин, а Гринграсс (вслед за ней и все остальные девочки) переключила своё внимание на более достойный объект — одного из когтевранских семикурсников. Лиру всё ещё подташнивало после дурацкого поезда, поэтому она не могла даже смотреть в сторону еды; особенно когда совсем неподалёку сидели отвратительно-чавкающие Крэбб с Гойлом, от одного вида которых все её внутренности скручивались в узел.       Лира скучающе оглядела Большой зал. За преподавательским столом было тихо; Дамблдор сидел среди преподавателей, а его ораторская трибуна пустовала — видимо, он произносил речи только в честь начала и окончания учебного года. Сидящая по правую руку от него Амбридж, как всегда, приторно улыбалась, а Макгонагалл хмурилась, бросая на неё злые взгляды. Интересно, это только из-за декретов и преподавательских проверок, или она узнала, как Долорес уродует своим пером студентов её факультета? Иногда у Лиры закрадывались сомнения, что сам министр в курсе; Драко, кажется, как-то обмолвился, что она никогда не согласовывала с Фаджем подобную радикальность методов. Но эта чертовщина с наказаниями продолжается с самого начала сентября — неужели до сих пор никто не проговорился? Близнецы Уизли? Ли Джордан? Поттер?       Поттер сидел за своим столом, вполголоса переговариваясь с Грейнджер. Он даже не пытался скрывать руку со шрамом. Лира тоже — но, по крайней мере, её шрам уже давно зажил, от него остались только тоненькие белые ниточки; тогда когда шрам Поттера, от того, что он только и успевал получать наказание за наказанием, выглядел рвано и уродливо. Наверняка, когда он выводил «я не должен лгать», перо уже доставало до кости. Возможно, он больше даже не чувствовал боли; хотя смысл всей этой пытки всё равно был в унижении. Амбридж показывала, что она сильнее и может делать всё, что угодно.       Лира знала о том, что случилось на каникулах с Артуром Уизли; и том, что случилось с Поттером. Это поставило Тёмного Лорда в тупик — конечно, ему было плевать на дальнейшую судьбу Артура, и на то, спасут его или нет, однако он с тех пор много думал о той связи, которая образовалась между Ним и Поттером. О природе этой связи, о том, как много может быть доступно Поттеру и способен ли тот это контролировать. О том, как эту связь возможно искоренить и о том, как можно использовать её для своей выгоды.       Повелитель мог бы, скажем, пустить Орден по ложному следу.       Он мог бы показать Поттеру кое-что, чего на самом деле нет.       Поттер глуп; он не отличит искусно выполненной иллюзии от действительности.       Человеческий фактор. Не всем же быть такими умными, как ты.       При воспоминании о Барти её сердце болезненно сжалось. Лира вспомнила — в конце июня будет ровно год с тех пор, как он его не стало. Этот год прошёл быстро, странно и скомканно, и перевернул её жизнь с ног на голову. Но все изменения вели к большому, великому — к тому, к чему Барти стремился всю жизнь, не позволяя никому и ничему себя сломить. Жаль, что он так и не увидит долгожданной и выстраданной победы Пожирателей, но Лира никогда не позволит себе забыть, каким огромным был его собственный вклад. Ей хотелось думать, что он бы ей гордился.       Барти водил Поттера за нос целый год — целый год у него не возникало ни единого подозрения. Неужели Поттер в самом деле такая лёгкая добыча?       Они пересеклись взглядами, и Поттер едва заметно улыбнулся. Лира вспомнила, как он улыбался ей в Выручай-Комнате на Сочельник, во время их единственного странного разговора. Как он смотрел на неё, без всяких подозрений, которые она видела в глазах у всех остальных, как невинно спрашивал о том, что она хочет приготовить на Рождество, и как, кажется, даже не допускал мысли о том, что под её левым рукавом может скрываться Тёмная метка.       Человеческий фактор. Поттер никогда не заподозрит тех, кто ему помогал. Не всем же быть такими умными, как ты.       Поттер, кажется, давно отвернулся, но на лице Лиры всё равно появилась улыбка.       Может быть, и ей стоит попытаться воспользоваться его наивностью?