Лира

      Лицо отца ничего не выражало. И хотя он никогда не был эмоциональным человеком, всё же эта бескрайняя пустота в его глазах — будто он даже не был живым — немного пугала. Она предпочитала стоять в стороне от него, держась ближе к дядюшке Рабастану, который больше напоминал обычного себя; так же ухмылялся, хотя и без радости, так же сжимал в руке початую бутылку.       Барти сидел на стуле, а они стояли напротив него полукругом. Кажется, ему было совершенно плевать; он самозабвенно покачивался вперёд-назад, запрокинув голову, а из его уголка рта по подбородку текла тонкая струйка слюны.       Отец прочистил горло.       — Когда я… Когда я впервые встретил его, — начал он. — Ему было, кажется, всего шестнадцать. Он готовился к принятию Метки. И я помню, что меня тогда поразило — его непоколебимость, его уверенность, с которой он шёл по тому пути, который для себя выбрал. Уже тогда я знал, что он никогда не предаст нашего Повелителя, что он останется верен нашим идеалам, несмотря ни на что.       Отец осмотрелся по сторонам, будто ища поддержки в Рабастане и Беллатрикс; будто надеясь, что они сумеют подхватить нить и продолжить выдавливать этот странный, не особо уместный монолог за него. Но Рабастана, казалось, не интересовало ничего, кроме его бренди, а Беллатрикс не отрывала взгляд от Барти — и её нижняя губа дрожала. Беллатрикс хорошо держалась, но Лира знала — ей было больно видеть Барти таким.       Ей было больно от того, что <i>это было его концом.       Ей было больно, и она злилась — потому что Беллатрикс ждала этого дня четырнадцать лет; четырнадцать лет она провела в непрекращающихся поисках и мытарствах, пока чёртовы Орденовцы радовались мнимой победе. Теперь был её черёд радоваться, праздновать — однако без Барти это всё становилось почти бессмысленно. Праздновать должны были те, кто этого заслуживал, те, кто приложил усилия к возвращению Повелителя, самые достойные из его слуг. Таких за прошедшие годы осталось немного, так что потерять одного из них было действительно невероятной утратой.       — И он остался верен до самой последней секунды, — продолжил отец, так и не дождавшись помощи. — Его вклад — неоценим и исключителен. И хотя, увы, Барти не доведется увидеть того, за что он так долго боролся, мы будем помнить и никому не позволим забыть, что именно он стоял за самыми великими свершениями Пожирателей Смерти: бок о бок с Повелителем, никогда не отрекаясь и не прячась от него.       Рука Рудольфуса не дрожала, когда он навёл палочку на своего давнего друга и закончил его страдания зелёной вспышкой убийственного проклятия; но после он слегка протёр её краем своей мантии, будто она испачкалась в грязи. Барти обмяк на стуле, его руки разжались сами собой, как у марионетки, а лицо застыло; все жизненные краски отхлынули от него в одно мгновение, сделав его серым, как у старика.       Так лучше — подумала Лира на секунду. Так на него было легче смотреть — больше не хотелось стыдливо отвести взгляд.       Лире не было больно от того, что произошло с Барти. Это, казалось, было для неё, как пощёчина. Резкая и обжигающая пощёчина, которое многое ей помогла осознать. Теперь она думала лишь о том, что на месте Барти мог бы быть дядюшка Рабастан, мог бы быть отец, могла бы быть — от этой мысли у неё внутри всё сжималось и переворачивалось вверх тормашками — Беллатрикс. И нет никакой гарантии, что их, в конце концов, не настигнет та же участь. Потому что война ещё не выиграна — и до её окончания Тёмному Лорду придётся потерять ещё много своих союзников. А поскольку Лестрейнджи пойдут отважно защищать своего Повелителя в первых рядах — они в особой опасности.       Завтра, на рассвете, Он пообещал наконец поставить Метку на предплечье Лиры. Завтра на рассвете она должна была наконец стать полноправным бойцом Его великой армии. Ей было всего пятнадцать, и, само собой, Беллатрикс и Рудольфус не спрашивали её желания. Это было честью, Лира должна была гордиться. Она знала, что после завтрашнего рассвета обратного пути уже не будет — но разве раньше он был?       Беллатрикс и Рудольфус приняли Метку на последнем курсе Хогвартса. Регулусу было шестнадцать, Рабастану — пятнадцать, как ей сейчас. А её дедушка, Рейнард, и вовсе был ещё совсем ребёнком, когда, первым из компании высокородных слизеринцев, увидел потенциал в однокурснике Томе Риддле и стал держаться его общества. Вот уже несколько поколений подряд, служба Повелителю была их священной семейной традицией. Лира не хотела и не имела права её нарушать.       Завтра на рассвете она перестанет быть невинным ребёнком, и, следуя за родителями, сделает свой первый большой шаг на опасной и долгой дороге борьбы за чистокровное и достойное магическое общество. Накануне, ночью, Лира провела целый час, разглядывая левое предплечье под тусклым светом «Люмоса». Ей почему-то казалось, что Тёмная метка будет смотреться на нём несуразно, совсем не так, как у Беллатрикс. Метка Беллатрикс выглядела так, будто она с ней родилась; она была красивой и величественной, а глаза Беллатрикс наполнялись гордостью и любовью всякий раз, когда она закатывала рукав. Ещё Лира думала о том, что Беллатрикс не колебалась ни секунды, прежде чем поставить её на своей руке; и никогда не чувствовала мерзких липких мурашек при мысли о том, что будет дальше.       В этом мире не существовало ничего, что могло бы напугать Беллатрикс.       Поэтому и Лире не следовало бояться. До тех пор, пока Беллатрикс остаётся рядом, ей ничего не угрожает — потому что Беллатрикс всегда знает, что делать, а прежде чем это сделать — не медлит. Став Пожирательницей Смерти, Лира станет чуть больше похожа на Беллатрикс. И наверняка чуть больше станет ей нравиться.       — Кто-нибудь хочет что-то добавить?       Голос отца разрезал тишину, как хлыст. Лира обернулась. Его глаза на мгновение остановились на ней, но Лира поспешила отвести взгляд. Она не собиралась брать на себя роль оратора, тем более, перед родителями.       Спасибо — наверное, сказала бы она Барти, если бы осталась с ним наедине. Лире наверняка было бы трудно формулировать длинные членораздельные мысли, глядя на то, как он пускает слюни, уставившись в потолок. Поэтому она была бы лаконична. — Спасибо за Империус.       Но в этом всё равно уже не было бы никакого смысла. Отец пожал плечами и левитировал тело Барти в заранее подготовленный гроб. Его макушка глухо стукнулась о деревянное дно.       — Спасибо.       Лира прошептала это против своей воли.</i>

***

      По лицу Снейпа Лира сразу поняла, что что-то случилось. Что-то плохое. Встретившись с ним взглядом, она замерла — слова «как ты посмел?» так и не сорвались с её губ. Снейп тоже ничего не сказал — только кивнул, молча приказывая следовать за ним.       Предчувствие, кольнувшее её в грудь в ту секунду, когда скрипнула дверь кладовки, разрасталось с каждой секундой. Неужели миссия провалилась? Неужели Пожирателям так и не удалось заполучить пророчество? Лира боялась даже думать о том, что могло произойти. Но Снейп молчал, не торопясь ей рассказать — хотя наверняка знал, мерзкий подонок — а у Лиры, как на зло, не получалось даже рта раскрыть.       Беллатрикс явно в ярости. Если только — разум Лиры пронзила страшная догадка, и она едва не замерла на месте — что-нибудь не случилось с ней. Вот почему лицо Снейпа было таким каменным, вот почему он предпочитал молчать, думала Лира, следуя за ним на негнущихся ногах. Что, если Беллатрикс мертва?       Они остановились у кабинета директора. Вход охраняла уродливая каменная горгулья, и Снейп прошептал ей какой-то дурацкий пароль. Когда горгулья отпрыгнула в сторону, Лира бездумно зашагала за ним по лестнице. Она видела только развевающийся край его чёрной мантии; перед глазами стояла ужасающая картинка — тело Беллатрикс, безвольно распростёршись, лежит на полу Отдела Тайн; её глаза пусты, а конечности неестественно вывернуты в разные стороны. Лира почувствовала, как к её горлу подкатил комок, и на секунду остановилась, опёршись рукой на стену. Пожалуйста, только бы она была жива, — думала Лира, не зная, кого можно об этом молить. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       Если Беллатрикс умерла, то и ей не жить, Лира это знала.       Если Беллатрикс умерла, то ничего больше не будет иметь смысла.       Если Беллатрикс умерла…       Пожалуйста, только бы она была жива.       — Северус, — Дамблдор приветственно кивнул Снейпу. Его голос звучал сухо и устало. — Мисс Лестрейндж.       — Вы хотели видеть меня, профессор Дамблдор? — спросила Лира, нахмурившись. — Что-то случилось?       Дамблдор вздохнул, и вместо ответа кивнул ей на свободное кресло. Лира не знала, как преодолела это расстояние в несколько шагов. Она словно очнулась, когда почувствовала под своей ладонью кожаный подлокотник, и без сил опустилась вниз. Пожалуйста, только бы она была жива.       — Мисс Лестрейндж. Лира, — сказал он, поправив очки крючковатыми пальцами. — Ты уже не ребёнок, поэтому, если не возражаешь, я не стану ходить вокруг да около.       — Да, сэр, — прошептала Лира.       — Пару часов назад в министерстве магии — если быть точнее, в Отделе тайн — отряд Пожирателей смерти атаковал Орден Феникса, а так же нескольких студентов Хогвартса, — сказал Дамблдор. — К счастью, наши люди действовали оперативно, и сумели обезвредить большинство Пожирателей. В числе задержанных и отправленных под стражу оказались Рудольфус и Рабастан Лестрейнджи, а так же Люциус Малфой и другие представители некоторых волшебных семейств, печально известные по событиям Первой Магической Войны, но оправданные в зале суда четырнадцать лет назад. Как оказалось, они всё-таки не встали на путь истинный, и вернулись к службе Волдеморту — чему, на этот раз, есть весомые доказательства.       Отец в Азкабане. Кровь застучала у Лиры в висках. Плевать. По крайней мере, он жив.       Пожалуйста, хоть бы Беллатрикс тоже была жива. Почему Дамблдор не упомянул её? Почему он начал заговаривать Лире зубы?       — Лира, — в голосе директора прозвучала сталь. — Тебе было что-нибудь об этом известно?       Скажи что с ней, чёртов идиот, скажи что с ней..       — Нет, сэр, — сказала она, стараясь оставаться спокойной. Она знала, как нужно было себя вести, если её поймают за руку. Всё отрицать. Отвечать коротко, тщательно обдумывая каждое слово, чтобы, не дай Моргана, не сказать лишнего. Именно поэтому она не могла спросить Дамблдора о Беллатрикс. Тогда он сразу понял бы, что Лира лжёт о своей неосведомлённости.       Дамблдор не сводил с неё ледяного взгляда.       Дамблдор и без лишних слов всё понимал.       — Я надеюсь, ты понимаешь, что это очень серьёзно, — сказал он. — С сегодняшнего дня, Министерство Магии и Лорд Волдеморт начинают открытую войну — это значит, что авроры будут пристально наблюдать не только за теми, у кого есть метки, но и за их семьями. Особенно, — он выделил это слово отвратительным голосом. — За твоей семьёй, Лира. За тобой лично. Если ты сегодня попытаешься что-нибудь скрыть, рано или поздно, это всплывёт наружу. И я надеюсь, ты понимаешь, — повторил он. — Что сокрытие информации — это тоже преступление. И Верховный суд, приняв во внимание ошибки восемьдесят первого года, на этот раз будет, я уверен, гораздо жестче. Здесь и сейчас у тебя есть шанс рассказать мне всё, что ты знаешь, и избежать любых последствий — Орден Феникса гарантирует тебе безопасность. И я действительно рекомендовал бы тебе принять правильное решение.       Лира сдержала усмешку, заставив лицо выглядеть непроницаемым. Она знала, как нужно было себя вести, если её поймают за руку. Она знала, как нужно было вести себя, если на неё начнут давить.       — Вы ведь меня не обвиняете, сэр? — спросила она, удивлённо хлопая глазами. — Вы можете быть уверены, что я рассказала бы вам всё, что знаю, если бы знала хоть что-нибудь. Если вы не верите, легко проверить — мы с отцом и дядей почти не общались на протяжении года; они не присылали мне писем и я всё время находилась в замке, за исключением Рождественских и пасхальных каникул. И я не замечала в их поведении ничего подозрительного. Я бы обязательно рассказала, если бы что-нибудь такое увидела или услышала — профессор Снейп в самом начале года сказал мне, что я всегда могу обратиться к нему или к любому другому преподавателю, и они свяжутся с Орденом Феникса и обязательно помогут. Правда я считала, — она пожала плечами, — что Орден гарантирует безопасность всем студентам Хогвартса без исключения, а не только тем, от кого он хочет что-то получить.       Глаза Дамблдора опасно блеснули, и Лира сжала подлокотники кресла. Хотя она знала, что он ничего не сделает: у Дамблдора ничего на неё нет, и он брезгует более жесткими методами допроса — особенно, в отношении подростков. Беллатрикс объясняла ей перед Хогвартсом; Дамблдор — старый, сентиментальный придурок, который верит в раскаяние. Он будет убеждать, что ты невинен и простодушен, даже если увидит твою Метку своими глазами. Другое дело — Грюм. Грюм не даёт вторых шансов. Грюм убил Эвана Розье, когда тому ещё даже не исполнилось семнадцати; Грюма и его авроров следовало опасаться. Что, если Беллатрикс попалась им?       Ты ведь скажешь когда-нибудь, что случилось с Беллатрикс, дурацкий профессор Дамблдор?       Дамблдор поднялся со своего места.       — Твоя мать сбежала прямо из министерства с Лордом Волдемортом, — отчеканил он. — Теперь она — самый главный разыскиваемый преступник во всей Британии.       Беллатрикс жива. Она жива.       Лире хотелось дать себе пощёчину за то, что она даже на секунду позволила себе думать об обратном. Она почувствовала, как её руки под столом задрожали, а на лице едва не проявилось облегчение. Конечно. Беллатрикс бы им не поддалась.       — Этим летом она обязательно вернётся за тобой, — продолжил Дамблдор, немного сощурившись. — А ты обязательно будешь её ждать, на том простом основании, что она — твоя мать. На этом же простом основании ты продолжишь защищать её — в Хогвартсе, в Аврорате, на Верховном суде, но прежде всего — в своей голове. Это естественно — для ребёнка, сколько бы лет ему ни было, представляется почти невозможным поверить в то, что его мать способна на что-то плохое. Но наступает момент, когда нужно перестать смотреть на неё глазами ребёнка. Ты понимаешь?       Беллатрикс жива. Жива, жива, жива, думала Лира, и ей было плевать, что бы Дамблдор не пытался ей внушить.       — Напишите Нарциссе, — сказала она; кажется, невпопад. — Она согласится забрать меня на каникулы. И… могу я уехать сегодня, сэр?       — Лира, — в голосе Дамблдора прозвучала мягкая настойчивость. — Беллатрикс представляет опасность для магического общества — и для тебя тоже. Она — убийца. Сегодня она убила Сириуса Блэка.       Лира замерла на секунду, разжав хватку на подлокотниках.       Беллатрикс убила Сириуса. Нет, его не было жаль — особенно если вспомнить, что он обрёк древнейший и благороднейший род Блэков на вымирание и променял семью на дружбу с грязнокровками. Но Лира почувствовала себя странно — она сама не поняла почему. Они виделись всего один раз, и её до сих пор пробирал холодок, когда она вспоминала это жуткое «Послушай меня»; и она до сих пор корила себя за то, что поддалась на его глупые подначки и показала ему метку. Может быть, сейчас она чувствовала облегчение? Сириус унёс её секрет с собой в могилу; теперь он вечно будет молчать о том, что увидел на её руке в грязной магловской забегаловке.       Облегчение. Беллатрикс наверняка тоже чувствовала облегчение, избавившись от него. Беллатрикс ненавидела предателей.       — Я… — Лира не знала, что сказать, чтобы не проколоться. Поэтому она просто повторила: — Могу я уехать сегодня, сэр?       Дамблдор, кажется, так и продолжал сверлить её взглядом. Лире уже казалось, что ей становится от этого жарко.       — Всё, что я хотел до тебя донести — это то, что скоро может стать поздно, — сказал он, наконец, отворачиваясь. — Всё остальное зависит от тебя.       Дамблдор её раздражал.       — Могу я уехать сегодня, сэр? — спросила она в третий раз, на этот раз, с большим нажимом.       Между ними повисла пауза; Лира ждала, что старик тяжело вздохнёт, или что-то вроде того, но он просто стоял молча, теперь уставившись на своего уродливого феникса. Она перевела взгляд на Снейпа, ни разу за весь их разговор не вмешавшегося — но Снейп сделал вид, что тоже погружён в упорные размышления.       — Хорошо, — наконец, промолвил директор, — Экзамены уже завершены, и если ты этого хочешь, я не могу тебя задерживать. Северус, — он обернулся к Снейпу. — Будь любезен, свяжись с миссис Малфой и помоги мисс Лестрейндж со всеми транспортными вопросами.

***

Четырнадцать лет назад.       — Ну привет, маленькое отродье моей любимой сестрички. Как жизнь?       Сириус аккуратно присел на корточки. Обычно когда он так делал, Гарри сам несся к нему в руки, радостно визжа и пытаясь выговорить что-то, относительно похожее на «Бродяга». Но это только потому, что Сириус бывал в их доме едва ли не каждый день, и Гарри его знал. Когда Гарри видел кого-то незнакомого, ему нужно было время, чтобы привыкнуть; и он так же, как сейчас девчонка, пятился от чужака и искал глазами знакомые лица. Сириусу казалась абсурдной и оскорбительной даже мысль о том, что ребёнок может пятиться от него, но бежать к Беллатрикс — даже если это будет ребёнок Беллатрикс.       Ребёнок Беллатрикс. Охренеть. Мысль о том, что Беллатрикс могла стать матерью, была ещё абсурднее; даже сейчас, когда Сириус воочию увидел этот плод их с Рудольфусом «невообразимой любви».       В дверном проёме показалась голова отца.       — Разве ты не закончил со своим хламом? — спросил Орион, устало и раздражённо.       — Ага, — кивнул Сириус. — Просто решил поздороваться с мини-мисс-Лестрейндж.       — Сделай одолжение, здоровайся побыстрее и проваливай. У твоей матери от твоих визитов начинается мигрень.       С этими словами, отец удалился; и Сириус предполагал, что больше сегодня его не увидит — эти слова были чем-то вроде своеобразного прощания. Он снова перевёл взгляд на девчонку; она удивлённо хлопала карими глазами.       — Вот видишь, — Сириус вздохнул. — Мои родители — тоже мудаки.       Девчонка держалась в сторонке, но разглядывала его с любопытством. Её взгляд ненадолго остановился на серьге в его ухе, потом скользнул к блестящей на свету кожанке, и опустился к кольцам на его руках. Хорошо, что она, кажется, ещё плохо умела говорить — иначе Сириус наверняка в третий раз за день услышал, что выглядит отвратительно.       Внезапно девчонка указала пальцем на что-то за его спиной. Сириус обернулся; это был их семейный портрет двухлетней давности (последний, насколько он помнил); чета Блэков чинно стоит перед фотографом с каменными лицами — родители даже не смотрят друг на друга, Регулус отчаянно, вызывая жалость, пытается на них походить. Сириус стоит позади них, кисло глядя на фотографа. Он в кожаной куртке — Сириус помнил, как решительно заявил матери, что не станет её снимать даже под убийственным проклятием.       Кажется, это был их последний семейный портрет в таком составе. Тем же летом Сириус собрал вещи и навсегда покинул дом на Гриммо; а ещё через два года дурачок-Регулус умер от рук неизвестного Пожирателя.       — Сириус, — сказала девчонка, показывая на него.       — Да, детка, это Сириус, — хмуро кивнул он. — Наследник славного рода, разочарование своих родителей. Бедные мамочка с папочкой на протяжении шестнадцати лет пытались выбить из Сириуса всю дурь и слепить из него что-нибудь хоть мало-мальски достойное, но увы, — он развёл руками. — так ничего и не вышло.       Сириус вздохнул, чувствуя непреодолимое желание закурить и с тоской вспоминая о свежем колючем воздухе январского Лондона. Атмосфера Блэк-Хауса давила его своим мрачным могуществом. Теперь он совершенно не представлял как выдерживал здесь месяцы и годы, когда был ребёнком. Может быть, раньше здесь было иначе? Может быть, раньше ему казалось, что здесь всё иначе?       — Я тебе не завидую, — сказал Сириус, поднимаясь с колен — так тяжело, будто он был одной из старых развалюх, изображённых на фамильных картинах. — Тебе придётся нелегко. Но знаешь, как бы там ни было, у тебя всё равно есть шанс стать лучше, чем они, если ты этого захочешь. Не знаю, удастся ли мне когда-нибудь проверить, воспользовалась ли ты этим шансом, или нет, но я, по крайней мере, буду надеяться.       На прощание он слегка потрепал её по голове, а она проводила его немигающим взглядом, не двинувшись с места.       Странный ребёнок, подумал Сириус. Хотя, должно быть, каждый ребёнок, каким бы он не был, заслуживает того, чтобы его растила его собственная мать. Не все матери, возможно, заслуживают того, чтобы растить ребёнка — и Белла, определённо, в числе недостойнейших из недостойных. Недавно, в один из своих прошлых визитов, Сириус стащил со стола матери письмо от Нарциссы — кузина писала Вальбурге, что её склизкий муж надеется вытащить Лестрейнджей из тюрьмы, скормив судье неприличную сумму галлеонов, а общественности — старую байку об «Империусе». Сириус надеялся, что этого, всё же, не произойдет; потому что, если эта несчастная Лира и имела какой-то шанс на самом деле, то только в том случае, если Белла останется в Азкабане до конца своих дней.       Сириус мог бы поразмышлять об этом немного подольше, и, возможно, в его голову пришли бы какие-нибудь пути решения судьбы мелкой Лиры Лестрейндж. но тогда, в тот вечер, у него просто не было сил думать ещё и о ней. Последние недели он был всецело погружён в поиски Петтигрю, и со дня на день вопрос с жалким предателем должен был, наконец, справедливо разрешиться. Сириус был готов. Он не мог не отомстить за Джеймса. За Джеймса — первого человека в этой жизни, который протянул ему руку помощи и показал, какой прекрасной может быть жизнь за пределами, казалось, бескрайнего фамильного особняка.

***

      Привет, мини мисс Лестрейндж,       Может быть, это письмо даже до тебя не дойдёт. Единственная информация о твоём местонахождении, которую я сумел найти, опубликована в Пророке пятилетней давности — пишут, что ты теперь живёшь во Франции, но я понятия не имею, правда это или, что называется, «газетная утка». Даже если так, я знаю только один французский адрес, по которому можно послать письмо, и я понимаю, сколько всего, должно быть, изменилось за годы, так что я особенно ни на что не рассчитываю.       Не осмелюсь писать «надеюсь, ты помнишь меня», но, по крайней мере, надеюсь, ты знаешь кто я. От того, что я совершенно не представляю, какой ты теперь человек, мне трудно представить, что ты обо мне думаешь. Однако, в общем-то, мне плевать. Что бы ты не думала, просто знай, что я не желаю тебе зла. Что бы ты не думала, я могу тебя понять. У меня была возможность подумать о многом и многое переосмыслить, и я нашёл свою ошибку — я прежде никогда не пытался понять никого, кроме себя и тех, кто был на моей стороне. Теперь я знаю, что те люди, которых я ненавидел и осуждал, тоже основывались на чем-то, что считали истиной, тоже думали, что поступают правильно. И как же понять, что правильно на самом деле, если вокруг столько людей, и у каждого на это свой взгляд? Не знаю. Может быть, в конце всё-таки станет понятно.       Мне не хотелось бы, чтобы ты считала меня своим врагом. Я не стану писать в этом письме ничего, что могло бы столкнуть наши с тобой мнения, не стану ничего утверждать и ничего доказывать. Я просто хочу, чтобы ты знала — если тебе потребуется помощь, я тебе помогу. Ничего, кроме этого, не имеет значения.       Не прощаюсь,       Бродяга.