Лира

      Кажется, все дома в Литл-Уингинге были одинаковыми; одна и та же планировка, схожая мебель — даже жители особенно не отличались, все они вели тихую, спокойную, семейную жизнь и развешивали на стену одни и те же фотографии. Свадебная, Рождественская, обязательно с запеченой индейкой в блюде с цветочками, фотография ребёнка, который впервые идёт в школу. Всё в старых деревянных рамках на фоне узорчатых обоев. Каждый раз, когда Гарри заходил к новому знакомому, он уже знал, что и где находится. Не то, чтобы у него здесь было много друзей, которые часто приглашали его на чай; но всё-таки Гарри посетил достаточно домов, чтобы увериться в том, что Литтл-Уингинг был человеческой фермой, на которой учёные искуственно выращивали угодных обществу людей.       Дом Тейлор, хотя и находился на самой окраине Тисовой улицы, всё равно был таким же, как дом тёти Петунии и дяди Вернона. За исключением того, что обои в нем были не светлые, а бордовые, и между совмещёнными по планировке столовой и гостиной отец Тейлор, мистер Коди, своими руками соорудил перегородку. Отец Тейлор был плотником, а её мать работала в местной администрации. Они оба возвращались только в семь, и это определённо было хорошо, потому что если бы кто-то из её родителей постоянно сидел дома и заправлял хозяйством, как тётя Петуния, им, Гарри и Тейлор, было бы совершенно негде уединиться.       Её дом был прекрасным пристанищем. Пусть Гарри и не покидало лёгкое ощущение, что он против воли принимает участие в странном научном эксперименте, он готов был с ним мириться, до тех пор, пока Тейлор хлопотала на кухне в одном мамином фартуке и пекла ему миндальное печенье.       Они были твёрдыми, и то пресноватыми, то чересчур приторными — Тейлор никак не удавалось отыскать золотую середину. Зато от рук Тейлор потом приятно пахло тёплым молоком и корицей, и когда она проводила пальцем от его подбородка до пупка, на теле Гарри оставался её маленький след. Возвращаясь домой, в дом номер четыре, Гарри до сих пор ощущал этот лёгкий, почти незаметный запах. Это было маленьким знаком, что всё остальное ему не приснилось. Маленьким знаком, что жизнь за пределами Хогвартса, Косой аллеи и дома на Гриммо существовала, не обращая никакого внимания ни на возвращение Волдеморта, ни на убийство Сириуса.       Жизнь здесь текла медленно и размеренно, как густое тесто по пальцам Тейлор, когда она выкладывала его в формочки для запекания. Маглы рождались, оканчивали школу, создавали семьи. Никакой «ненормальности», никакой опасности, никакой вражды. Даже Дурсли, хранящие страшный секрет, умудрялись выкраивать себе немного счастья — своеобразного, но всё-таки.       Однообразие и скукота Тисовой улицы больше не душили Гарри, как раньше. Прежде, каждый год перед отправлением в Хогвартс, он нетерпеливо отсчитывал дни на календаре — а в этом году ему хотелось бы, чтобы каникулы каким-нибудь образом длились подольше.       Но сентябрь неминуемо близился.       — Ты же будешь писать мне, правда? — Тейлор поставила перед ним очередное блюдо с печеньем, и села к нему на колени.       Гарри прикусил губу.       — Я не думаю, что получится, — сказал он, пытаясь сделать свой голос как можно более растроенным. — Я же говорил, у нас там совсем нет ни связи, ни Интернета. Руководство школы считает, что это препятствует учебному процессу. Я, конечно, могу передавать письма через тётю Петунию…       — Письма это так романтично, — она улыбнулась.       -…но не могу дать гарантию, что она действительно передаст их тебе, а не отправит в мусоропровод.       Для Тейлор, как и для всех остальных магловских знакомых семьи Дурслей, он учился в школе святого Брутуса — исправительном учреждении для малолетних преступников. Это не вызывало вопросов, если просто обмолвиться парой слов об этом в разговоре с человеком, с которым, возможно, больше и не увидишься, но когда Гарри сблизился с Тейлор, лгать стало намного более затруднительно. Ей было недостаточно пары слов. Гарри прочитал об излюбленном интернате дяди Вернона всё, что смог найти, но всё равно боялся сказать что-нибудь, что не стыковалось бы с общедоступной информацией в интернете. Он старался, по большей части, избегать темы своей учёбы, но иногда Тейлор начинала на него наседать, так что было не отвертеться.       — Средневековье какое-то, — сказала Тейлор капризным голосом; как будто если бы Гарри захотел, он бы смог провести в Хогвартсе магловский интернет. — Теперь, кажется, уже в любой тюрьме найдётся хотя бы один компьютер, а вы сидите там без связи с миром, как дураки.       — Ну, у нас же не тюрьма, а всего лишь исправительный интернат, — попытался отшутиться Гарри. — Большая разница.       — Ты, кажется, совсем не переживаешь о том, что не сможешь со мной разговаривать целых девять с половиной месяцев, — Тейлор обиженно нахмурилась.       Гарри засмеялся и притянул её к себе. Поцелуи отлично сглаживали назревающие конфликты, как он успел понять этим летом. Тем более, у него было время достаточно поднатореть в умении целоваться с девушками — и теперь его лицо при этом наверняка не выглядело как лицо Драко Малфоя в тот момент, когда Невилл Лонгботтом зарядил ему в нос, как однажды подметила Лира Лестрейндж.       Лира Лестрейндж.       Теперь, когда Гарри мысленно произносил фамилию «Лестрейндж», у него перед глазами вставал совершенно другой образ; худая, похожая на скелет женщина с седой прядью в волосах, сумасшедше хохочущая над тем, что только что убила своего двоюродного брата. Женщина, которая отняла у него последнего родного человека. Женщина, из-за которой он окончательно потерял всякий смысл в своей и без того жалкой жизни.       Невозможно было поверить, что эта женщина была матерью Лиры Лестрейндж. Казалось, у них не было ничего общего, кроме этой длинной, красивой, французской фамилии.       Гарри, особенно по ночам, когда оставался один, вдалеке от нескончаемых разговоров пахнущей печеньем Тейлор, часто задумывался о поступке Лиры Лестрейндж: о том, как она помогла Армии Дамблдора, ничуть не заботясь о собственной шкуре. Гарри так и не выдалось шанса ни поблагодарить её, ни спросить хотя бы о чём-нибудь; когда он вернулся в Хогвартс, её там уже не было. Теперь она наверняка находилась в летнем заточении в каком-нибудь огромном особняке вроде дома на Гриммо и Гарри понятия не имел, что с ней сейчас происходит.       Что Гарри знал точно, так то, что в мире Лиры Лестрейндж предательство каралось жестоко.       В мире Лиры Лестрейндж, Сириуса Блэка, Драко Малфоя, тем, кто отказывался безоговорочно следовать правилам, приходилось тяжело. Их ломали, уничтожали, безжалостно выжигали, оставляя на их месте уродливые чёрные пятна. В этом мире приходилось постоянно бороться за своё существование, отстаивать свои принципы — а это, должно быть, было невероятно сложно, когда против тебя ополчаются те, кто тебя растили и воспитывали. Лире Лестрейндж даже Гарри бы не позавидовал — его жизнь была, конечно, не сахар, но по крайней мере у себя дома, здесь, в тихом и мирном Литл-Уингинге он мог позволить себе расслабиться. *       — Её здесь нет и не было.       Её здесь нет и не было. И вряд ли она появится — хотелось сказать Лире. — Вы бы вернулись к себе домой, оказавшись в международном розыске? Вот, что ей действительно хотелось сказать. Но Грюм был одним из тех, перед кем лучше было держать язык за зубами; особенно, когда он смотрел вот так, как сейчас: намертво приковав к тебе оба своих глаза, нормальный и уродливый, и сурово сомкнув брови.       Лира пыталась не смотреть ему в глаза, потому что у неё от него по шее бегали мурашки. Благо, у неё был повод разорвать зрительный контакт; она делала вид, что следит за тем, чтобы мерзкие авроры, рыскающие по шкафам, как голодные собаки в поисках гнилой кости, ничего не сломали. Её пальцы сжимались на краю стола, на который она опиралась, до побеления костяшек, всякий раз, когда кто-то из них касался вещей матери или отца. Особенно — эта мерзкая, отвратительная уродина, носящая магловскую фамилию своего грязнокровного папаши. Нимфадора Тонкс. Отродье изменницы-Андромеды.       — Значит, не было, — Грюм прищурился, всё ещё не отрывая от неё взгляда. — Ты уверена, что случайно не позабыла упомянуть о каком-нибудь маленьком коротеньком визите? Я спрашиваю последний раз, девочка-Лестрейндж.       Он выплюнул её фамилию с таким отвращением, что Лире с трудом удалось сдержать злобу и не позволить ей проявиться у неё на лице. Ей было сложно свыкнуться с тем, что всяким шавкам теперь позволено разговаривать с ней пренебрежительно, не пряча ненависти; и с тем, что они теперь могут проявлять её, сколько им вздумается, чувствуя свою безнаказанность.       Но ничего. Грюм ещё пожалеет, когда весь его отряд падёт на колени перед Темным Лордом.       — С тех пор, как мне запретили покидать особняк, — вкрадчиво проговорила Лира. — Мои каникулы не были настолько насыщены событиями, чтобы я могла забыть о визите моей матери, даже если бы он был маленьким и коротеньким. А это лучше не трогайте, — краем глаза она заметила, как неугомонная Тонкс потянулась к одному из колец прабабушки отца и Рабастана. — Они зачарованы против чужаков, и приходят в негодность от чужих прикосновений. Оторванный палец покажется вам не такой большой проблемой по сравнению со счётом, который я выставлю, если вы вдруг его испортите.       Воцарилось молчание. Тонкс отдёрнула руку от колец и воззрилась на неё яростным взглядом. Её волосы, от кончиков до корней, стали ярко-алыми.       — Смотри-ка, — пророкотал Грюм. — Пожирательское отродье уже не стесняется показывать зубки.       Он шагнул ближе; его деревянная нога издала душераздирающий лязг, а кончик огромной палки приземлился всего в нескольких сантиметрах он её ноги. Лира нащупала и сжала палочку в правом кармане, заранее зная, что не сможет ей воспользоваться. Отступить назад она тоже не могла. Не могла позволить этому мерзавцу думать, что он смог загнать её в угол, как какого-то жалкого беззащитного зверька. В конце концов — это ведь был её собственный дом.       Лира уже не чувствовала, что ей может что-то принадлежать. Авроры проводили дежурные обыски каждую неделю с самого первого дня лета; во всём Лестрейндж Холле не осталось ни одного дюйма, который они бы не осмотрели со всей тщательностью, ни одной пылинки, которую они не облапали бы целиком своими грязными пальцами. Разумеется, она успела подчистить следы за Беллатрикс, отцом и Рабастаном, уничтожить всё, что могло бы вызвать подозрения но при виде снова и снова обыскивающих каждый угол министерских шавок злость всё равно клокотало у неё внутри.       Мерзость. Древний особняк, много веков принадлежащий их семье, с огромной и невероятной историей, превратился в место сборищ полукровок и грязнокровок, нацепивших на себя дешёвые плащи. Тонкс, жалкий ублюдок, вечный позор, пролившийся на благородное имя рода Блэков в результате мезальянса пустоголовой Андромеды и магловского вырожденца, Тонкс, которая должна была умереть в страшных муках ещё в материнской утробе, позволяла себе разгуливать здесь, подобно хозяйке, и пачкать стены, столы и вещи своими грязными пальцами.       Её мать всегда говорила: предателям полагается смерть. Если она решила начать воплощать свою мысль в жизнь собственными руками, то Тонкс вместе с её мамашей скоро полягут в сырую землю вслед за Сириусом. Лира надеялась, это произойдёт скоро, но она готова была подождать.       — Ты заперта здесь, а не в Азкабане, только по милости Дамблдора, — негромко сказал Грюм. — Он уверен, что такие, как ты могут жить припеваючи до тех пор, пока не пойдут на Косую Аллею и не начнут кромсать маглорождённых в фарш. Но это не значит, что у тебя в руках — карт-бланш на самоуправство. В конце концов, — Лира почувствовала его отвратительное горячее дыхание. — Легко исправить условную свободу на настоящее заключение. Особенно, если ты только что солгала.       Лира прищурилась.       — Вы мне угрожаете?       Грюм только ухмыльнулся, от чего его и без того изуродованное лицо перекосилось практически до неузнаваемости.       — Я не угрожаю попусту, девочка-Лестрейндж, — сказал он. — Я просто напомнил тебе, что твоё положение слишком плачевно, чтобы усугублять его ложью.       Если бы Грюм присоединился к Пожирателям Смерти, он мог бы проводить допросы пленников. Его вид оказывал бы хорошее подспорье в качестве психологического давления; этот его огромный глаз, бегающий туда-сюда, эта его деревянная нога, устращающе щёлкающая по полу, это его лицо, исполосованное шрамами; эта ненависть, которую он источал всем своим существом. Он мог бы сперва заставить жертву покорчиться от Круциатуса, потом выждать буквально полминуты, чтобы она могла отдышаться хоть немного — и наклониться над ней, медленно медленно; а после тихого, но твёрдого «твоё положение слишком плачевно, чтобы усугублять его ложью» внезапно схватить её шею и сжать со всей мочи. И держать, пока жертва не посинеет. Пока она не поймёт, что её жизнь в его руках; в нужный момент будет ясно, нужно просто смотреть в глаза. Потом Грюму следовало отпустить её, так же резко и так же неожиданно, и задать свой вопрос ещё раз. Лира могла бы дать гарантию, что он сумел бы расколоть большинство.       Но он был бы слишком узнаваемым во время выездных миссий. Существенный недостаток.       Чёртов подонок.       Грюм круто развернулся, и его деревянная нога защёлкала по полу в направлении выхода. На сегодня обыск закончен. Возвращайся за новой порцией унижений, которые ты стерпишь, как покорная собачока, ровно через неделю.       Лира обессиленно упала в кресло. Её пальцы, сжавшие подлокотники, слегка подрагивали. Ей придётся перетерпеть ещё как минимум два этих обыска, но даже последний из них не станет концом её мучений. Через две недели наступит сентябрь — придётся вернуться в Хогвартс. Здесь, в Лестрейндж-Холле, она, по крайней мере, хоть и в сомнительной, но безопасности. Здесь, в те шесть дней недели, пока сюда не приходят авроры, она может наслаждаться спокойствием и одиночеством. Здесь у неё есть, по крайней мере, иллюзия контроля. Обыски продолжатся, когда она уедет, но вдали отсюда она больше не сможет следить за тем, чтобы лапы авроров не загребли себе чего-то ценного.       В Хогвартсе все будут смотреть на неё исподлобья и шарахаться от неё в коридорах. Хогвартс это не Шармбаттон — здешние дикари лишены любого понимания о личном пространстве, а о чувстве такта говорить не приходится, даже если дело касается учителей. Безусловно, Лиру это не пугало — но она знала, что это будет лишним напоминанием о провале Пожирателей в министерстве, о том, что её отец с дядей брошены в Азкабан, а Беллатрикс находится неизвестно где и совершенно непонятно, когда она вернётся.       Беллатрикс.       В ту же секунду Лира вдруг услышала её голос, как будто сквозь сон.       «Кажется, моя милая маленькая девочка отлично справляется с нашествием незваных гостей.»       Лира вскочила. Возможно, конечно, голос ей чудился, но она совершенно не чувствовала того, что сходит с ума. Она огляделась по сторонам — ничего. Только открытые ящики, беспорядок на столе, и следы от грязных ботинок. Никакой Беллатрикс.       «Я знала, что ты не разочаруешь меня, детка.»       Вдруг странная тень, которую, как думала Лира, отбрасывал комод, отделилась от стены и начала медленно приближаться к ней. Лира попятилась, снова нащупав в кармане палочку. С каждой секундой тень становилась всё больше, все явнее; и вдруг в ней начали прорисовываться знакомые чёрные волосы с белой прядью, и знакомая хищная улыбка. Не прошло и секунды, как на месте тени появилась она целиком.       — Мама, — прошептала Лира одними губами.