Укради для меня кота

Около четырёх лет Чимин не появлялся в Корее, ссылаясь на невозможность того. Оправдания с каждым разом становились все оригинальнее, и чем серьезнее была предыдущая причина, тем изворотливее должна была быть последующая: от пересдачи по методам стратегического управления до сломанных конечностей. Около четырёх лет он не видел и не слышал ничего ни о друзьях, ни о родственниках, ни о ребятах, которым долгие годы перед отъездом преподавал английский — группа была небольшая и состояла в основном из детей местного худо-бедно сколоченного пролетариата — Чимин помнил каждого. Около четырёх лет — бесповоротный и безнадежный ноль. Хотелось верить, что те, к кому он едет, сплели куда более счастливую временную нить, нежели он в Америке. Притоптывая в такт «Yesterday» из магнитолы Шевроле Кобальт, Чимин думает лишь о том, что не стоило ставить в известность о возвращении родителей и знакомых. Определенно, нужно было остановиться в местной гостинице под воодушевляющим (хотя, казалось бы, кого) названием Санрайз и, пытаясь тщетно акклиматизироваться к смене часовых поясов, атмосферного давления, температуры воздуха, культуры, языка и даже нижнего белья, подобрать слова для родных. Однако, за отсутствием у Пака расположенности к рациональности мышления, приходилось подыскивать те за ограниченное время — пока белый Шеви, скрипнув колесами, не остановится у ворот небольшого двухэтажного строения. Водителю на вид около тридцати — высокий, с коротко стриженной головой (в полумраке салона отчетливо казалось, что на голове у мужчины расположился колкий ежик) и, надо полагать, не дурак плотно накидаться тушеного мяса по вечерам. Привлекая к себе внимание, мимо проплыл магазин морепродуктов, за ним тянулся вглубь блошиный рынок, полный туристов-энтузиастов, далее — кофе-шоп на семнадцать посадочных мест и очередной магазин морепродуктов. Как-никак, ничем иным родной Хэсан похвастаться не мог. Город этот был отъявленным коллекционером приставки «Не»: небольшой, недорогой, немодный и непрогрессивный. Сплошные: не, не, не. Чимин уже успел позабыть, насколько сильно от тех устал. Времени оставалось все меньше, а желание остановить водителя или, того глядишь, открыть дверцу и выброситься наружу, наоборот, увеличивалось в неимоверной прогрессии. В ладони явственно ощущался холод металлической ручки — раз — и как не было необходимости перед кем-либо объясняться, но что-то Чимина по-прежнему останавливало. Был ли то здравый смысл или желание очистить душу от греха сказать было трудно. — Приехали, — прокомментировал ежик и разблокировал двери. Дом… Чимин тяжело вздыхает, как вздыхают люди, страдающие от хронической боли в суставах, и вынимает чемодан из багажника, тот тихо бьется о растрескавшийся донельзя асфальт и покорно следует за хозяином к воротам. Стоит отметить, суставы Чимина, действительно, не были вдохновлены перенесенным двенадцатичасовым перелетом. Калитка скрипнула, колесики багажа ударились о чугунный порог, а затем о каждую из ступеней лестницы, ведущей к главному входу, прозвучала трель дверного звонка и, издавая знакомый звук, та отворилась. — Поздравляем! — Тут же раздалось откуда только было возможно голосами разной степени громкости. Чимин от неожиданности вжал несчастную голову в плечи, прикидывая с чем конкретно его поздравляют. Не с возвращением в Хэсан ли? Все родственники и друзья семьи от мало до велика заполняли собой небольшую парадную. Чимин узнал всех: когда-то крохотные грудные младенцы теперь пробирались через ноги старших, как через сосновые ели, а старики состарились ещё сильнее и напоминали срубы этих самых елей. Его учеников здесь не было, даже за лесным массивом семьи одного из них. Чимин пробежался взглядом по толпе ещё раз в надежде, что просто невнимательно рассмотрел присутствующих, но, так и не добившись результата, обиженно выдохнул. — Чимин, Чимин, Чимин-и, — вторила подошедшая к нему мать, чтобы все окончательно убедились в том, что вошедшего зовут именно Чимин и никак иначе. — Совсем не изменился… — Кто-то в толпе согласился. — Устал? Голоден? Вот мы устали и голодны, ждали тебя ещё с того момента, как ты написал. — Фартук в мелкий орнамент в технике маркетри идеально обвивал талию женщины, а руки во всевозможных бусах, что она надевала исключительно в дни приема гостей, бились о его грудь и плечи. — Тридцать три блюда… в том числе, — она посмотрела на него заговорщически, — и пуктяй. Суп с соевой пастой Чимин любил, и потому позволил себе улыбнуться: — Раз пуктяй, то совсем другое дело. Вереница гостей оставила на нем свои объятия, а правая ладонь пожала, по меньшей мере, ещё десяток таких же. Он чувствовал себя привезенным издалека музейным экспонатом, к которому каждый хотел приблизиться и, если повезёт, прикоснуться. Отец Чимина по жизни был оптимистом, ничуть не уступал в этом матери (разве что не носил бус и не делал химических завивок); эдакий добродушный белый воротничок средней масти. Однако с каждым годом он все чаще и чаще уходил в мир бескрайних рефлексий о правильности давних поступков. Чимин и не вспомнил бы, когда состоялся их последний дельный разговор. Господин Пак критично осмотрел сына, словно проверял свой автомобиль на предмет повреждений: каждый элемент гардероба, включая молочного оттенка джинсы, жакет в известную «куриную лапку» и украшения, сгорал под его взглядом, и Чимин неприятно поморщился: все же то, что он гей, рассказывать он не собирался. Как, впрочем, и скрывать. Сделав неясные никому (кроме, надо думать, его самого и то с некоторой натяжкой) выводы, отец отвернулся, а затем, выдержав паузу, ушел в гостиную к накрытому столу. «М-да» — единственное, что крутилось на языке. Чимин успел позабыть не только многострадальческие «не», но и то, что в Хэсан нет ни одного мирящегося с нетрадиционной ориентацией человека, как нет в магазинах морепродуктов говядины или курицы. Даже столичные методы ухода за собой здесь ощущались вставшей поперек горла костью. «Друг», «Сын» или «Брат» в таком случае значения не имели. Самым последним в очереди стоял Чон Хосок. — Ну что, брат? — спросил он, закидывая на Пака увесистую руку. — Как самочувствие? — Живем. Хосок выглядел уже многим старше Чимина: труд, палящее солнце и морской ветер сделали свое дело, расположившись в морщинках у глаз. Помимо него у Чимина было множество друзей, но в последствии остался лишь категоричный Чон Хосок да младший брат того — Чон Чонгук, таскавшийся за ними по пятам. Чимин не смог бы забыть их с младшим минуты последней встречи, как не смог бы забыть дату своего рождения. «Ай промис ай уилл гоу ту Америка уан дэй», — услышал он на прощание столь тихо и робко, что с легкостью мог бы спутать юношеское обещание со взмахом невесомой бабочки. Если судить по былому, мальчик должен наброситься, обвив руки вокруг шеи, или застенчиво спрятать взгляд, обхватывая губами трубочку торчащую из упаковки апельсинового сока, но ничего из этого не происходило. Чонгука нигде не было, и ни Чимину, ни кому-либо ещё он ничего не должен был. — Мы завтра и на море сходим, и на конях покатаемся, — продолжал Хосок. — У нас даже боулинг открыли, ты представляешь? Или ты наигрался уже? — Не играл, — отрезал Пак и тут же перевел тему, — Чонгук здесь? Сейчас Чонгуку должно быть столько, сколько Чимину было при отъезде. — Здесь где-то ходит, — сказав это, Хосок махнул рукой, как бы добавляя «Забей на него». — Ты идешь? — Сейчас. Дом состоял из трех спален, гостиной, кухни, кабинета отца, двух душевых и небольшой кладовки в сдержанных тонах под стандартную и уже успевшую выйти из моды нео-классику. Наверное, именно она столь отчетливо пахла древностью, ведь иначе получалось, что родители Чимина действительно состарились. А, как ни крути, замечать появление новых признаков увядания на их лицах больно в любом возрасте. Местами обои испещрила плешь, а обналичка и галтели тут и там покрылись слоем трещин. Оставляя чемодан у входа в свою спальню, он вдруг услышал чужое нейтральное: — Здравствуй. Голос изменился до неузнаваемости, но Чимин все же расслышал в нем родные нотки. Он развернулся. До этого самого момента Пак Чимин скучал по Чон Чонгуку, как скучают мастера по своим самым талантливым протеже, но, увидев перед собой человека выше и внушительней его самого, он уже не был уверен в том, кто-кому-и-кем приходится. Было сложно поверить в то, что парень напротив — тот самый подросток, которого Пак учил английскому языку в центре дополнительного развития. Несомненно, Чону была пророчена привлекательная внешность, но вырос он в откровенного красавца, и Чимин захрустел пальцами — нужно было на чем-то сконцентрироваться. Прислушиваясь к хрусту, Чонгук же нисколько не изменился в лице: сдержанный и даже в какой-то степени суровый. Он очевидно собирался на траур, но его сомнительными спекуляциями затащили на это мероприятие: чёрные джинсы, еле заметно сужавшиеся к голени, чёрная толстовка, грубо обрезанная на плечах, а под ней облегающая черная кофта с длинными рукавами, и эта, зажатая в правой руке цепь… Цепь из увесистых металлических шариков, отдаленно напоминавшая четки исламского муллы. Из гостиной доносились удары приборов о посуду и звонкий голос матери. Их искали. Чон протянул свободную руку — стойко и непоколебимо, словно на деловом приеме в фирме большой четверки и так и не почтил приезжего ни улыбкой, ни зрительным контактом. Ладони незаинтересованно разомкнулись. Чимин собирался было что-то сказать, но в коридор, словно запущенный в мишень дротик, влетела мать: — К столу, к столу!

***

— Давай рассказывай нам, неучам, как там Америка? — спросили его за столом. Чимин поднял голову, ему понадобилось время, чтобы понять, кто именно ждал от него ответа. Мысли носились в голове, не желая поддаваться контролю, а во рту слегка пересохло. Ответа, как он позже понял, ждали все, но в особенности то был дядя по маминой линии, поражающий не только дурацкими вопросами, но и внешностью. Длинная курчавая борода и несуразная челка выделялись с тем же успехом, с которым в стакане сока выделяется жук-навозник. — Ничего необычного, — он сделал громкий глоток красного вина. Чимин сидел во главе стола, по обе стороны от него расположились родители. От Чонгука его отдаляло три поколения семьи Пак, ещё два таких же, но семьи Чон и старушка Кан. Стол утопал под множеством блюд: сундэ по рецепту дедушки, маринованный редис, пибимпаб с десятками бережно разложенных яиц сверху, кимчи, кальбитан, заявленный ранее приманкой для главного гостя суп пуктяй и водоросли. Говорить родным правду за столь сытным ужином было непростительно. — Да не скромничай, — снова вынудили его. Чимин ощущал на себе тяжёлый взгляд с дальнего края стола, ещё немного — и тот его раздавит. — Нет, действительно. Страна как страна: ни инопланетян, ни зомби. Такие же люди, тоже пытаются работать и кормить семью. — Все погрустнели. Нужны были хлеб и зрелище — понял Чимин и, пригубив ещё вина, наигранно заулыбался. Внутри же, этаж за этажом, строился благой мат. — Хорошо, все же нет в американцах никакой хваленной любви к ближнему. Даже бытует такая история: «Американский турист ходит с гидом по Лондону. Турист говорит: «Все тут у вас такое маленькое, зажатое. Это здание, например, было бы в Америке раз в десять выше». Гид отвечает: «О, конечно, сэр! Это психиатрическая клиника». Смеялись все. Кроме Чимина и Чонгука. Со стороны они казались здесь до ужасного лишними.

***

По ночам в Хэсане особенно явственно видно полотно сверкающих в небе звёзд, словно рассыпанный по чёрной ткани килограмм сахара. Не многие жители города останавливаются, чтобы на этот сахар поглядеть, но сейчас, спустя столько лет, Чимин невольно засматривается. Наверное, очень многое имеет значение, когда ты — всего-навсего безмятежная наблюдательная звезда, от которой требуется лишь быть собой. Ни каких-либо неоправданных ожиданий, ни невыполненных обещаний, ни осуждения за сделанный выбор, ни неприязни; красота, облаченная в вездесущее спокойствие. Впрочем, все эти звезды уже давно были мертвы. Наваждение проходит лишь тогда, когда он замечает чуть поодаль сидящего Чонгука. Тот разместился на садовых качелях и, прислонившись виском к железному подвесу, тоже смотрел на звезды. Теперь Чимину не приходилось соблюдать с ним субординацию, покровительствовать или прятаться за ворота с сигаретой в зубах (даже если бросил). Их счеты обнулились. Преодолев двор, он подсел рядом — качели жалобно завыли — и спросил первое, что пришло на ум: — Как поживаешь? — Ахуенно поживаю, — тут же ответил парень, — даже нет, — он говорил так, словно не хотел иметь к Чимину никакого отношения, — существую, скорее. — Я, помнится, не делал тебе ничего плохого, — устало заметил Чимин, казалось, такого развития диалога он и ожидал. То же самое «М-да» пробежало по лицу Чонгука. — Слишком много времени прошло с нашей с тобой последней встречи. Что-то ушло навсегда, что-то появилось и застыло намертво. Я хочу, чтобы ты это услышал и запомнил. Большего я не прошу. Чимин пожал плечами: — Без проблем. Помимо скрипучих качелей, на заднем дворе располагался небольшой стол, спрятанный от неба необъятным тентом, постройка для хранения садового инвентаря и кривоватый мангал. — Ты теперь одеваешься иначе, — заметил Чонгук, сканируя собеседника. — Ты тоже. Здесь они уже не выглядели лишними, но со стороны напоминали две шахматные фигуры разных игроков: Чимин — ладья белых, а Чонгук — конь (если не сам ферзь) чёрных. Белые, как правило, ходят первыми. — Давай выпьем? — спросил Чимин. — Это даже занимательно, нам ни разу не приходилось пить вместе. — Да, это было незаконно. — Можем остаться у меня, в подсобке точно должны быть бутылка коньяка, соджу, кальмар и орешки. По крайней мере, всегда были. — Экспрессивная интонация тут же ослабла под поникшим видом Чона. — Что? Что такое? — К тебе не стоит. Давай лучше в паб? Чимин согласился — выпить как следует сейчас, действительно, не помешает.

***

Паб «Туна» располагался в двух кварталах от дома семьи Пак. Дошли двое быстро, но ни один, ни другой не вымолвил ни слова. Чимин даже успел пожалеть, что бросил курить, ибо зажженная сигарета сейчас, как ничто другое, заполнила бы притупившееся молчание. В самом пабе было тесно и темно, как на концерте молодой рок-группы, но играл (к большому счастью) старый фолк начала нулевых. Мелодия, пробиваясь через потные тела и нетрезвые выкрики, с некоторым опозданием доходила до Чимина из доисторического музыкального автомата Вурлицер. Он хорошо помнил этот фонограф на двадцать грампластинок. Очень многие вечера он проводил за выбором подходящей для обстановки мелодии, и даже если денег на нее у него не было, в голове всегда играл ритм-н-блюз. Тут и там бились о кии шарики для бильярда и падали в лунки с тихим «вуп». Чонгук сразу же направился на поиски столика, а Чимин — к барной стойке, та была грязной и оплеванной, в подсохших желтых пятнах. Тряпка бармена уже тоже значительно исхудала и запачкалась, словно паханная днями и ночами лошадь. — Две Кровавые Мэри, — обратился он к мужчине за стойкой, тот со скрипом протирал необъятную кружку, и скрип этот был единственным признаком санитарии в помещении, а кровавая старушка Мэри — единственным подходящим этому заведению коктейлем, ещё не добравшимся до значения «Пидорский». Трескать пиво откровенно не хотелось (для этого нужна была интимная обстановка), и спустя несколько минут перед ним уже красовалось два бокала красного напитка с веточками базилика на поверхности — ни дать ни взять — итальянская пицца в стаканчике. Чимин подсел к Чону за шаткий прямоугольный стол, и количество уставших лиц за тем увеличилось. Настенные часы, тиканье которых терялось ещё в циферблате, мерно отчеканивали секунды жизней. — Вон та издающая звуки разноцветная тумбочка, — Чимин со знанием дела ткнул в Вурлицер. — Заметно скрасила мою жизнь здесь. Знаешь, как она называется? — Музыкальный автомат? — сказал Чонгук так, будто у него спрашивали: «А знаешь, сколько будет два плюс два?», и ответ в таком случае, хоть убейся, не мог быть равен четырем. — А ещё? — не сдавался Пак. — Без понятия. — Никелодеон. — Как канал? — с недоверием переспросил Чонгук. — Да, как канал. Помнишь, мы смотрели его в оригинале? Чон отрезал от своей речи отсохшее «Помню» и бросил его на стол перед Чимином. Автоматы ещё зовут джук-боксами. Переехав на запад, Пак узнал, что на диалекте галла «джуком» афроамериканцы звали секс, но говорить этого уже не стал. Они снова замолчали, где-то в зале разборчиво разбилась кружка, послышался недовольный стон. Чонгук отхлебнул содержимое своего бокала и облизал губы, в остальном он не подавал никаких выразительных признаков жизнедеятельности. Чимин нервно подыскивал темы для разговора, но те, словно песчинки, высыпались сквозь пальцы и разлетались по ветру. Чтобы как-то спрятать взявшуюся невесть откуда стеснительность, он прикоснулся к чашке, поводил по ней пальцами, но и это ему нисколько не помогло. — Тебя изводит молчание? — нарушил то Чонгук, разместившись поглубже на диване. — Что? — То, что мы молчим… тебя это напрягает? — Признаться, немного. Я люблю тишину и мне нравится, когда в компании можно просто насладиться наступившим затишьем, но сейчас, — Чимин вытер взмокшие ладони о джинсы, — кажется, для нее время неподходящее. — Это нестрашно. — Что? Что время неподходящее? — Здесь все неподходящее, стоило бы привыкнуть. Что ответить на это Чимин не знал. — Что, совсем не хочешь спросить как у меня дела? — спросил он ни сколько с надеждой, сколько с вызванной водкой обидой. — Я и так понял. Стал свободнее мышлением, но сдержаннее снаружи. Видимо, была поворотная ситуация, после которой пришлось действовать иначе. Пойло не было невкусным (хоть и оставалось именно пойлом) и резко застряло в горле не поэтому, а оттого, что Чонгук своей проницательностью попал в самое яблочко. Не было смысла оправдываться, а вот перевести тему стоило непременно. Взгляд упал на металлическую цепь в руках младшего: — Почему ты носишь это с собой? — Ты ведь уже догадался. Очередной лишенный экстраверсии ответ, словно намеренно подталкивающий Чимина наконец заткнуться. Базилик загорчил на языке. Разговор не клеился, будто держался за одну несчастную полоску скотча и вот-вот собирался оторваться от их столика. — Я не хочу с тобой ругаться, — твердо выговорил Чимин, с досадой врубая режим наставника. Чонгук заметно разжался. Было видно: ругаться он тоже не хочет. — Я ненавижу это место. — Зачем тогда предложил? — Другие я ненавижу ещё больше… — бросил он моментально, как вырвавшееся признание, но тут же замолк и задумался. — Нет, ладно. Просто здесь безопаснее. Что было безопасного в под завязку набитом вдрызг пьяными рыбаками грязном кабаке на окраине портового города понять было невозможно, хоть тресни. Медленно закрадывалась ночь. Если верить часам, наступала неоднозначная цифра двенадцать, но сна не было ни в одном глазу. Как-никак, часы неохотно менялись поясами, как неохотно менялись тряпки в Туне, а Чимин и Чонгук — эмоциями. Жаль, их нельзя было сменять щелчком пульта так же быстро, как каналы по кабельному тэ-вэ. — Здесь стало очень много приезжих, — снова попытался Пак. — Почти никого не узнаю. — Многие прогорели два года назад, — Чонгук тоже зажевал базилик, но никак не отреагировал на его вкус, — затем рыбовладельческий бизнес снова возрос как небывало, а образовавшиеся бреши заполнили те, кто так же прогорел в городах побольше. — Но ты ненавидишь это место не из-за этого. Чонгук посмотрел на Чимина, будто тот сморозил очевидную глупость: — Разумеется, да и мои родители никакого отношения к рыбному промыслу не имеют. Просто люди меняются, а я — нет, и рано или поздно всем становится неудобно жить со мной в одном городе. Очередной мяч упал в лунку и вызвал столь незамысловатым жестом волну зрительских оваций. — Чонгук, — Чимин пододвинулся ближе к столику. — Что случилось? — А ты не знаешь? — Знал бы — не спрашивал бы, — Чимин ощутил некоторую уверенность — он снова мог с относительным успехом управлять течением диалога. — Американец… — вдруг раздалось у самого уха. Чимин не слышал это прозвище уже почти пять лет, — вот думаю: ты, не ты. — Хлыст — так звали парня, материализовавшего рядом. Когда-то он подавал надежды в футболе, но, судя по расплывшейся вширь комплекции, о спорте он позабыл давным-давно. — Почтил своим присутствием. — Голос его звучал так, будто он общался с ними из глубокой ямы, а с когда-то белой футболки на них смотрело жирное пятно. — А вот и наш Малыш Нельсон, — обратился он к Чонгуку, тот отвернулся. — Как там твои киски поживают? Чимин какое-то время смотрел на Чонгука, тот отчетливо просил избавить его от жирного пятна у самого лица. — Оставь его в покое, — произнёс Чимин ровным тоном. — Крышушешь малого? — Хлыст снова посмотрел на Пака. — А… точно, точно. Я забыл… я вот думаю тоже, мож, английский выучить… чтобы девочку одну закадрить. Дженнифер Лоуренс зовут, ты ее тоже встречал, небось. — Да, — Чимин оскалился, — грязно трахал ее на заднем сидении Гелентвагена. Чонгуку дерзость, очевидно, понравилась, Хлысту, видимо, тоже. — Сильно, американец, — похвалил он, — не зря тебя всей нашей коммуной провожали. Есть за что уважать, зато и парень прямой, — он многозначительно, насколько мог за пеленой своего опьянения, посмотрел на Чонгука. — Все, я отчаливаю. Хлыст издал неопределённый гортанный звук и, пошатываясь, удалился в сторону играющих в бильярд. — Почему «Малыш Нельсон»? — спросил Чимин, провожая того взглядом. — Знаешь кто это? — Американский мошенник, воровал автомобили и грабил дома. — Я и забыл, что ты у нас теперь все об Америке знаешь, даже на какой камень ступил Кеннеди в день выстрела. — На сухой, очевидно, — без особого энтузиазма произнёс Пак, — день был жаркий. Чонгук несдержанно, но устало фыркнул. Он потер переносицу: — Малыш Нельсон, Красавчик Флойд, — принялся перечислять Чонгук, — Робин Гуд, Аль Капоне… И это — ещё не всё. Однажды меня даже назвали Клайдом и дразнили на предмет Бонни. — Но почему? — Я ворую вещи… Разве не помнишь? Степлер, учебники, скрепки, папки. Когда Чонгуку было тринадцать, он подворовывал канцелярские принадлежности, тут и там завалявшиеся без надобности в кабинете Пака. Чимин не успевал замечать их пропажу, как Чонгук тут же возвращал предметы ему лично и раскаивался в содеянном. Тогда старший не мог и подумать, что это признаки патологии. Для него это было не более, чем поводом привлечь к себе отдельное внимание. Стоит признать, в свои восемнадцать Чимину была неинтересна природа того или иного экстравагантного поведения своих учеников. — Это я помню, но… — Это переросло в болезнь, — тут же перебил Чонгук. - Теперь я — официальный клептоман: ворую продукты в магазине, одежду, бытовые предметы и ещё, — он замолк, как случайно отключённый от питания трещащий аппарат, — кое-что… Как-никак, людей с болячками принято оправдывать. Особенно, когда к ним на лоб припечатана выписка психотерапевта. Диван стал до ужасного неудобен, а запах в пабе — противнее некуда. Особенно невыносимой стала духота, которую было неспособно вытворить даже приоткрытое окно. Чимин неуверенно повертел в руках ненужную, но уже жестоко скомканную салфетку: — И как давно у тебя подтвержденный диагноз? — Три года, — признались ему. — Этот паб безопасен тем, что своровать здесь можно только пивную кружку и салфетку, а цепь нужна, чтобы как-то контролировать свои мотивы, — он покрутил ту в руке, шарики тихо задребезжали. — Иллюзия и не более. — Чонгук поднял взгляд и впервые за вечер посмотрел Чимину прямо в глаза. — Меня здесь никто не любит. Более того, меня презирают, обходят стороной и лишний раз не притрагиваются — ещё, кто знает, заражу. Вот за что он, Чимин, никогда не любил этот город; вот по какой причине восточная культура и множество производных, что она породила позже, была ему чужда. Хэсан — мозоль; не кровоточащая рана, от которой, непременно, останется уродливый рубец, а противная, ноющая мозоль, след от которой пройдёт незаметно, но никогда-никогда не забудется, как не забудется то, что ее нанесло. Он вернулся, чтобы рассказать своей семье давно изнуряющую его душу тайну, но теперь перед ним открывалась новая задача, куда более серьезная и важная, ибо запрашивала спасения чужой души. Хочет ли эта душа, чтобы ее вытягивали из оцепенения — вопрос другой. — Я хочу ещё выпить, — произнёс Чон, словно вырвавшаяся правда заполняла некий отсек, и теперь образовавшуюся пустоту в нем нужно было срочно залить алкоголем. — А ты много пьешь? — От случая к случаю. Чимин обвел взглядом два пустых бокала с кровавыми подтеками на стенках: — Мэри понравилась? — Мэри — нет. Был бы какой-нибудь Джейк или Марк… я бы ещё подумал, — он словил в выражении лица Чимина ожидаемое удивление и, хитро улыбнувшись, вернул раннее сказанные Паком слова. — Что? Что такое? — Нет, ничего, — покачал тот головой и, выловив проходящую мимо официантку, будто заплывшую в сеть рыбу, сделал заказ. — Нам две кружки темного разливного.