Укради для меня кота

Чимин проснулся в пятом часу вечера от ноющей в затылке боли и дикой, словно на техасском ранчо, засухи во рту. Ему понадобилось некоторое время, чтобы распознать, где он и, более того, кто. Судя по небольшой постели метр девяносто в длину и пропахшей старинным стиральным порошком и затхлым воздухом наволочке, он в одной из спален семейного дома в Хэсане. Судя по признакам жизнедеятельности, не более, чем парень по имени Пак Чимин. Буквально днем ранее в квартире на Сауз-бич (где остановился по Каучсерфингу) он нежился с малознакомым пуэрториканцем, а теперь лежал и вдыхал осевшие и размазанные ожидания и надежды. Прошедшие несколько лет пролетели со скоростью гоночного болида на небезызвестной формуле один. До переезда он чувствовал себя неподходящим к набору блоком лего, а после, уже в штатах, за чувством непригодности — парковочным местом на стоянке спортивного стадиона. Автомобили давили его своим весом и спустя какое-то время, хорошенько отдохнув, уплывали восвояси. Наверное, отожествлять себя с неодушевленными предметами — как-то неправильно, но Чимин просто потерялся между двумя значимыми показателями «Хочу» и «Надо», наблюдая за тем, как вдали они без зазрения совести смыкаются в однозначное «Черт-те что». Имя того самого пуэрториканца он не вспомнил бы уже ни при каких обстоятельствах, чего не сказать о прошедшей ночи, о темном разливном (оно безупречно застряло примерно… повсеместно между глоткой и желудком), о кроссовках Чонгука, топтавшихся на пороге и прилично отбивших Чимину ступни. Когда эти двое покидали Туну, бильярд и никелодеон, земля переводила дух и остывала от дневного зноя. Косо плелись дороги, с тем же настроением угрожающе нависали над ними заборчики с разнообразием похабщины. Буквам пришлось изрядно поплясать, чтобы Чимин наконец понял — дело не только в кривизне забора, но и в его собственном безнадежно пьяном состоянии. — Знаешь, почему я ношу только чёрное? — спросил Чонгук неожиданно. Впрочем, неожиданным в этом вечере было всё. Чимин поднял руку, захлопал по забору, как по старому приятелю (потому что показалось, будто тому нужна была его поддержка), и выдавил: — Потому что это чертовски элегантно? Чимин отвечал настолько же наугад, насколько и шел. Мысли напоминали теплый тягучий кленовый сироп, и сироп этот разливался из черепной коробки по телу до самых кончиков пальцев ног. — В том числе, — подумав, согласился Чон. — Но если серьезно… — Он взял паузу, словно думая: продолжать или нет, но и его пьяное состояние задавало свои, известные только пьяным состояниям, правила. — Это мимикрия. — Мими-ми-ми, — защебетал непослушный рот Чимина. — Чимин, возьми себя в руки. — Как я это сделаю? — Возмутился он. — Это неудобно. Я даже на турнике подтянуться не могу, но ты, очевидно, можешь. — В доказательство своих слов он попытался обхватить ладонью Чонов бицепс — не получилось. Неудача его нисколько не расстроила, и потому он ещё сильнее навалился на попутчика. — И меня взять на руки — тоже. Ми-ми-ми… — Мими, — поддавшись провокации, Чонгук уже почти нёс того на себе… прям как раненого. — Ты надолго приехал? — А ты бы как хотел? — Паку явно понравилось придуманное обращение. Чон не ответил, меж бровей образовалась легкая, но заметная морщинка, и Чимин понял насколько сильно будет жалеть о сказанном завтра, но сейчас в его венах разливался лишь кленовый сироп. К тому моменту, как они подошли к дому, уже заметно светало — с горизонта к самой сердцевине неба лениво ползло бледно-розовое пятно. Чем больше и отчетливее оно становилось, тем еще более остервенело щебетали птицы. Казалось, дорога туда, в паб, занимала какие-то жалкие несколько минут, а путь обратно превратился в маршрут Тур де Франс. Чонгук замер у входной калитки, словно его ни с того ни с сего примагнитило к бетонному основанию. — Я не могу пойти домой в таком состоянии, — заявил он. В серую субстанцию, где обычно обитал разум, прокралось подозрение, что Чонгук очень редко бывает дома. Чимин поднял взгляд (это, стоит заметить, далось ему с трудом) на родительские окна, сам, наверное, не совсем понимая, что хотел там увидеть: — Заходи ко мне. — Я не могу. Хотелось бросить что-то цепкое и остроумное про кражу, настроение было ловко подловить Чона, но на ум ничего дельного не пришло. «А что, боишься украсть мое сердце?» прозвучало бы слишком гадко и избито. И, что вероятнее всего, совсем неправильно. Стены в спальне были увешаны плакатами фильмов Билли Уайлдера — достались как-то в качестве приза викторины местного киноклуба. Чимин издал звук, похожий на прощальный сигнал парового поезда и, втянув как можно больше доисторического стирального порошка в легкие. Мимикрия… Пак порылся на дне своей памяти, выуживая оттуда воспоминания, словно конкистадор, выуживающий золото со дна грязной речки во время золотой лихорадки. Мимикрия — это свойство беспомощных организмов сливаться с антуражем или со своими собратьями, дабы защититься от хищника. Получалось, что Чонгук намеревался стать единым целым с ночью. Напоминало это… детскую игру. На поверхность всплыла связка иных слов: персиверы и ресиверы. Звучали они лирично, но что означали Чимин так и не вспомнил. Постель неожиданно завибрировала, телефон приглушено, как если бы его душили, пиликал из лабиринтов покрывала. — Чего мутишь? — произнесла трубка голосом Чон Хосока. Интересно, знал ли он, что вчера Чимин напивался с его младшим братом? Стоило думать, братья друг с другом делились чертовски малым количеством информации. — Пытаюсь побороть кризис экзистенции. Хосок ощутимо задумался, прошло неисчислимое количество секунд перед тем, как он ожил и попросил: — Можно как-то по-проще? — Так, будто Чимин говорил на иностранном языке. Проще Чимин не любил. Упрощаться, думал он, стоит в том случае, если представляешь из себя хоть какую-то значительную форму, а Чимин был самым обыкновенным кругом, ещё даже не обретшим углы, края и стороны. — Проснулся недавно. — Давай часам к семи в боулинг, — довольно зазвал Хосок, радуясь тому, что диалог перешел на понятный ему уровень. — Знаешь где он? Чимин же, не особо радуясь сбавленной помпезности разговора, поглядел на плотный прямоугольник штор, за которым усердно пряталось окно, и прикинул, какой за тем открывался пейзаж. — Разберусь, — обратился он в никуда и, добавив лаконичное «До встречи», прервал звонок. Он наконец потянулся — спина блаженно захрустела, а изо рта вырвался глубокий зевок. Не успел он затухнуть, как в спальню вошла мать. — Чимин, айм сорри, конечно, но ты когда вставать собираешься? — Теперь она выглядела именно так, как выглядела по будням: без украшений и в простом «рабочем» фартучке. — Люди, которые подолгу лежат в постели после пробуждения — личности мечтательные. Дримерс, ю ноу? — Твой английский бесподобен, мама, — умиление скопилось двумя ватными шариками в скулах. — Естественно, — гордо произнесла она, будто получая гран-при на шоу талантов. — Давай поторапливайся. Дверь закрылась, Чимин натянул попавшуюся под руку одежду: джинсовые шорты и хлопковую майку, встал, одернул шторы — пейзаж был именно такой, каким он себе его и представлял: вдоль безлюдной улицы тянулся ряд производственных складов под пристальным надзором уличных фонарей, за ними тропа, а далее — выход в море; один сплошной многослойный торт.

***

Мать крутилась вокруг плиты, как спутник вокруг своей планеты. Светлый фартук чем-то отдаленно напоминал залитую охрой луну или же Деймос — один из спутников Марса. Маленькое окно размером с прикроватную тумбу тоже открывало вид на многоуровневый торт, по одному из слоев которого проехал велосипедист и тут же уехал в кондитерские дали. Женские руки то ли убирались после прошедшего обеда, то ли готовились к наступающему ужину. Вот так, подумал Чимин, живут от одного приема пищи к другому. — Ма-ам, — дохловато подал голос Чимин, не уверенный слышно ли его вообще. Как можно признаваться в том, что не готов даже произнести вслух; даже для себя самого? — Ты меня любишь? Вот же ребенок. — Разумеется, — ответила женщина, растерявшись. Казалось, она напрочь забыла, что собиралась сделать. — Что-то случилось? Чимин только было собирался начать с «Ты ведь понимаешь» и «Всё же иногда случается так, что…», вспоминая, что до одури хотел пить, но душещипательный монолог оборвался еще на стадии зачатия: — Кто рано встает, тем с соседом не везет! — Гордо заявил отец, входя в кухню, как военачальник в комнату к кадетам. Этой фразой его часто допекала мать. Вчерашнее мероприятие окончилось, кончики губ под гнетом гравитации опустились, маски убраны до следующего шоу. Жизнь продолжалась. — Давай завтра на рыбалку съездим сразу всей компанией, — предложил он, и только спустя десятки секунд Чимин понял, что предложение адресовано ему, — а то этот боулинг меня раздражает. Нашли тут себе занятие… шары катать, бездари несчастные. — Я как раз туда и собираюсь, — грустно, но с улыбкой бросил Чимин, — шары катать. Отец посмотрел на него с сожалением, никак не прокомментировав мимолетный бунт, и придавил своим весом кухонный стул. Мать, понимая, что её муж не входил в клуб признаний, посмотрела на сына по-особенному, как умеют только матери, и продолжила готовку.

***

В Хэсане главной достопримечательностью был древний дуб, зовущийся Большим-старым. Ничем особым, кроме своей древности он не выделялся и был похож на десятки тысяч таких же дубов, но никому, справедливости ради, не хотелось, чтобы символом города стала исполинская селедка. Идя вдоль домов и уже прилично запыхавшись, Чимин пытался найти изменения, но таковых не наблюдалось. Разве что заборы запестрили объявлениями: «Помогите найти Пушистика», «Вознаграждение за находку Минхо», «Пропал пёс по кличке Кот». Чимин даже начал думать: вдруг школьные байки про пигоди из кошачьего мяса оказались правдой, как рядом возвысилось здание, над входом в которое размещался неоновый шар и две кегли позади него. Очень оригинально. В боулинг-клубе под названием «Баззард» кроссовки утонули в узорчатом ковролине… даже, пожалуй, слишком мягком для общественного места. Три ряда наполированных дорожек тянулись к дальней стене, где боулинг-машины расставляли мишени. Чимин играл всего дважды, но зато бывал в Национальном музее славы в Сэнт-Луисе, штат Миссури, где ирреального размера кегли подвешены над главным холлом, как «Интригующее вступление в мир боулинга». — Хэй, Чимин, — раздалось в зале. Хосок возбужденно махал в воздухе банкой пива, приглашая ею Чимина к столику у третьей дорожки. Он был в той же белой рубашке, что и вчера. Наверное, образ Белосежки — его личный праздник в честь приезда друга. Сидевшие рядом с тем смутно напоминали сокашников из среднего звена, но никого конкретно Чимин не вспомнил. Диснеевскими принцессами их назвать было сложно. Один был широкий, второй хилый (глисты, без сомнений), а третий чем-то напоминал Гомера Симпсона. — Это Пак Чимин, — не унимался Чон, — помните его? — Что-то помню, — Хилый долго смотрел на полупрозрачную футболку, в которой Чимин однажды получил пропуск в гей-бар, а потом ушел в туалет. — Да, вот это выкрутасы, — прокомментировал Гомер. Видимо, они уже прилично накидались. Будь это заведение хоть малость серьезным, их бы давно отсюда выгнали, но в Хэсане любой клиент — прелесть и душка. Широкий никак не высказался, Чимин не мог не ожидать подобной реакции и потому приземлился рядом с Хосоком, особо ни на что не реагируя. — Давай я за тебя побросаю, — произнес он, сканируя таблицу на экране. — Не охота регистрироваться. — Какие проблемы, — пролепетал Хосок, будто сам был хозяином клубa, — давай. Наверное, Чимин постепенно превращался в своего брюзжащего отца, ведь действительно начинал думать, что устраивать мировые соревнования для такого развлечения — отдельный раздел абсурда. Так… надо расслабиться. Он откупорил потную банку пива, осушил ту почти на одну третьих и прошел к дорожке, зацепив перламутровый увесистый шар. Считалось, чем больше кегель сбить, тем чище станет душа. Чимин в это, разумеется, не верил, но отчего-то досадно дернул головой, когда сбил всего три. Он вернулся на диван, было душно, пить не хотелось. «Играть в боулинг может каждый, независимо от своего роста, веса, возраста или социального положения» — гласила брошюрка, одиноко брошенная на столике перед Хосоком. Ни одной ошибки, удивительно. Она покрылась бугорками из-за пролитого Широким пива несколько открытых фреймов подряд. Несомненно, боулинг — до смешного простая игра, но ужравшиеся друзья Чона умудрялись проигрывать так талантливо, что даже группа школьников в двух рядах поодаль набила больше очков, чем команда Чимина. Не то, чтобы он горел желанием стать королем по катанию шаров (впрочем, может, было бы чем похвастаться перед отцом) но в таком случае вечер складывался наисквернейшим образом. В том же музее Пак узнал, что существует разновидность игры, в которой участники должны падать на живот после броска — возможно, это и привнесло бы больше потехи в происходящее… Исключая тот факт, что пришлось бы отдуваться за оставленную на дорожках блевотину. Еще спустя час, когда казалось, что хуже уже быть не может, «принцессы» начали петь. Пение больше походило на звуки охрипшей собаки с затяжной пневмонией. Какую песню они именно исполняли, разобрать было сложно, и после тщетных попыток Чимин эту идею забросил. Еще через полчаса, когда самодельное караоке утратило свою силу, в зал вошли девушки. — Так и вдул бы, — просвистел Широкий, бесстыдно разглядывая женские ноги в обтягивающих кожаных брюках. Ноги были — что надо, чего не сказать о ехидных фразочках, столь вариативных интерпретаций которых Чимин никогда не слышал. Ещё немного — и у этих троих потекут слюнки. Хосок просто смотрел и никак не комментировал происходящее. — И не говори, — поддержал его Гомер. Пока они поддавались своим извращенным фантазиям, Чимину сделалось неприятно: — А убедиться вы не желаете? В чем именно те должны были убедиться Пак разъяснять не стал, но и красноречивого молчания оказалось достаточно. Все обернулись к нему. Быть белой вороной трудно даже в обществе идиотов. Это правило стада. Отчего-то здесь Хосок намеревался вставить свой комментарий (Чимин был готов на всё, что угодно), но Чона отвлек звон собственного телефона. Какое-то время он слушал, хватаясь за волосы, после задал пару вопросов, которые никак не помогали понять происходящего в сотовом, а затем сбросил, убрал аппарат в карман и сказал: — Это Чонгук. — Он засобирался. — Мне надо идти. — С тобой поехать? — оживился Пак. — Ты ведь выпил. — А ты? — с недоверием переспросил Хосок. — Одна банка пива против твоих трех, — подсчитал Чимин, замечая уже позже, что Чон выпил значительно больше. Спустя минуты поисков ключей от автомобиля, потерянной зажигалки и самой Сузуки на улице они уже направлялись по названному Чоном адресу. Хосок откинулся в кресле — мутило, в том же Пусане их бы давно оштрафовали. Второстепенная дорога обрывалась, Сузуки остановилась. Мимо проезжал грузовичок. Пак постучал указательным пальцем по плотной коже на руле, приводя мысли в порядок. Поступивший Хосоку звонок напомнил Чимину иной, разбудивший его посреди ночи шесть лет назад. — Пожалуйста, — произнесли в сотовом голосом утопленника, — прибудьте в «Галмарт», отдел охраны. Здесь назрело важное дело с одним из ваших учеников. — Скоро буду, — сказал он тогда, ещё ничего не понимая. В отделе охраны супермаркета стоял гигантский вентилятор с привязанными к его решетке больничными браслетами, те дергались в бешеном потоке воздуха: очень хотели оторваться и улететь, но никак не получалось. По обе стороны от гудящего пропеллера стояли стеклянные шкафчики с папками разных годов и наполнений, а за столом перед ними сидел охранник — изъеденный проплешинами тучный мужчина пятидесяти лет. Чонгук в бомбере поверх школьной формы и с бейсболкой фирмы Кэллоуэй на коленях указал заспанного Чимина как своего преподавателя, достаточно компетентного для решения вставшего вопроса. Чимин же себя таковым ощущал на жирную двоечку, но виду старался не подавать. Мужчина поздоровался с вошедшим, подождал, пока Чимин присядет рядом с мальчонкой, прочитал лекцию об общественном вреде нынешнего образования и начал судорожно переключать клавиши — на экране старинного блока телевизора отображался бродящий меж стеллажей Чон Чонгук, почти неузнаваемый (для кого угодно, но не Пак Чимина). Черно-зелёные человечки накладывали и раскладывали продукты, толкая перед собой дребезжащие тележки. Мир в этом зеленоватом пространстве казался олицетворением порядка, и единственное, что этому порядку противоречило — мальчишка в бейсболке фирмы Кэллоуэй. Клик — и один обзор менялся на другой. — Во, — гаркнул он, указывая кончиком карандаша на Чонгука, тот как раз филигранно смел с полки пачку канцелярских скрепок, так быстро, что Чимин сразу и не понял что конкретно произошло. — Но вы ведь понимаете, что это совсем не нужные ему вещи, — Чимин звучал абсолютно бесстрастно, тогда это ему здорово помогло. — Это игра, не более. Только сейчас, включая поворотники Хосокового седана (хотя здесь никому не было дела, куда он там собирался поворачивать), Чимин понял, что игрой это не было, и ехали они не в дурацкий отдел супермаркета, где усталый от жизни охранник довольствуется столь мелкой рыбешкой как школьники, а в самый настоящий полицейский участок.

***

Первое, что бросалось в глаза — неисправная система освещения, лампочки под потолком, словно отбивая код морзе, мигали как не в себя; затем — разбитый кафель, каждая трещина в котором выглядела оригинальнее следующей, совсем как на выставке современного искусства. То, что бросалось в ноздри — неприятный запах дешёвого освежителя воздуха и мясного пирога… подпортившегося мясного пирога, если быть точнее. Молодой офицер, захлебнувшись кофе, трижды проверил бумаги на предмет приведенного недавно Чон Чонгука и отвел пришедших в одно из помещений — как оказалось, кабинет местного «шерифа». — Вам сюда, — придержал он дверь и тут же умчался обратно за стойку, то ли страшась наблюдавшего за ним офицера, то ли допивать свой кофе. Чонгук сидел с краю от стола, волосы влажно падали на лоб. Выражение его лица напоминало выражение человека уставшего (похожее на то, что было у Чимина, когда он не попал по кеглям), а не того, кто сильно раскаивается в преступлении. Услышав чужие шаги, он приподнял голову, но, заметив Чимина, тут же опустил ее ещё ниже. Мать и отец Чонгука сидели напротив двух мужчин: офицера с плотно обтягивающей голову фуражкой и старичка в белом халате, стоит полагать, вызванного лечащего врача-психотерапевта. Тот, нисколько не высказывая озабоченности, тихо раскачивался на стуле. Для небольшого помещения темно-синих тонов семерых человек было, определенно, слишком много. Все звуки усиливались, чувства обострялись, запахи сгущались. Как бы ни старались шептаться говорящие, Пак все равно услышал: — Зачем ты привел сюда Чимина? Хосок беспринципно громко ответил: «Надо было». Родители Чонгука всегда были людьми, мягко говоря, инертными: незаметными и заторможенными на публике. Складывалось впечатление, что сюда они пришли всего-навсего получить выговор. На столе перед офицером лежала толстая папка, набитая Чонгуком — вся его жизнь, отпечатанная мелким шрифтом на измятых листах. Пальцы блюстителя закона в красных следах от экземы переворачивали эти листы и стучали по металлическому столу. — У него ведь не было рецидивов около года, — заметил Хосок, стараясь не отравить офицера своим дыханием, — если не больше. — Год, два месяца и три дня, — встрял со своим комментарием врач, показав всем три своих пальца, и снова задумался о чем-то непостижимом. Больше он не сказал ни слова. — Хлыст сказал, что эти двое, — экзема поднялась в воздух и указала сначала на Чонгука, а затем на Чимина, — вчера выпивали в Туне. Все взгляды, словно по команде, обернулись к нему… Все, кроме Чонгука, разумеется. Чимин посмотрел каждому в глаза по очереди: в чёрные и мокрые, как чернослив, глаза матери Чонгука, в два перевернутых полумесяца отца, в округлившееся удивление Хосока, в полные довольства зрачки офицера, в безразличие врача, который уже, надо полагать, прибывал в Нирване, и наконец соединился с отдушиной в очах Чонгука, почувствовав то же успокоение, как если бы они были единственными людьми на инопланетной станции. — Наверное, — женский голос затрещал, как тонкое стекло в сломанной раме. — Это послужило… как это сказать? Причиной для срыва. — Да, несомненно, — согласился офицер. — Но срывы — не есть хорошо в любом случае. Один раз хоп, — он хлопнул в ладоши, — и нет человека. И врач, и вы за него, может, и ручаетесь, а мне вот отпускать его — неправильно. Либо вы устанете платить штрафы, либо больница защищать своими учетами. Хоп. — Он снова хлопнул, но уже по столу. «Хоп», наверное, было его любимым словом. — И закроют его. Точнее, уж либо они, либо мы. Чимин сделал шаг вперед, ближе к Чонгуку и встал позади него. — Давайте, — начал он, — я покрою штраф в этот раз. — Ой, не надо, — сразу отказалась мать. — Почему же? — Чимин полез в карман за сотовым, надеясь на то, что штрафы принимают через терминал. Чонгук продолжал делать вид, что его здесь нет. — Я думаю, я обязан это сделать, раз по моей вине Чонгук сорвался. Какое-то время тяжелые размышления носились в глазах бледного рассеченного небольшим шрамом на подбородке лица матери Чонгука, затем перекочевали на идеально-круглое лицо его отца, и вырвались уже низким прокуренным басом, какой, наверное, был бы и у Чимина, продолжай он выкуривать по пачке день: — Ну давай-давай.

***

По окончании процедуры (система пополнения казны, что не удивительно, работала безупречно), в толпе мелькнул белый халат и уплыл прочь из участка. Чимин собирался вернуться к Чонгуку, но его подловил Хосок, легонько приложившись кулаком к предплечью: — Давай-ка на воздух. Обычно так звали на драку. Воздух на улице буквально застыл, даже вдыхался с трудом. Чимин уже представлял о чем пойдет диалог, и потому лениво думал о возможности подавиться столь повышенной влажностью. Хосок закурил — когда-то для них было целым приключением искать поштучные сигареты, не попавшись на глаза старшим. Он выглядел потеряно, как человек, которого вывезли в неизвестном направлении и оставили вдоль трассы. Белая рубашка взмокла на воротнике и в области подмышек. — Знаешь, что меня мучает? — он убрал зажигалку в карман, но ответа дожидаться не стал. — Ты выглядишь иначе… Америка, говорят, меняет людей. — Ты намекаешь на что-то конкретное? — спокойно спросил Чимин, выводя Чона еще сильнее. — Нет, ты че… Я прямо спрашиваю. Мне это уже надоело, я ждал тебя, а оказалось, что напрасно. Просто нет слов. — Как я только мог позабыть, — произнёс Пак с досадой, но Хосоку на ту было откровенно плевать, — что ты у нас никогда особо не отличался умом. — Вот и придумай, как будешь добираться до дома, раз такой умный! — повысил голос тот, лицо стало уже совсем красным. — А лучше сразу обратно в свою Пендосию. — Куда тебе за руль? — спросил Чимин с той же интонацией, с которой спросил бы: «Что за детский сад?» — Ты же в хлам. — Лучше вообще каждый день гасить бухло. — Чон швырнул бычок в урну. — А потом топить в сотку на своей тарантайке, чем спокойно ехать с вами на новой тачиле. Чимин держался, но гнев, сжимавший за него челюсти — явление упертое: — Смотри не убейся, гондон. Чимин наблюдал за тем, как Хосок снял сигнализацию с автомобиля (дважды), дернул ручку дверцы, сел и пытался пристегнуться, задев кнопку аварийки, как та жалобно мигала, как завелся двигатель и спустя еще несколько секунд гневного зрительного контакта Сузуки выехала с территории участка, чуть не задев припаркованный у выезда облезлый пикап. Обида тяжелым грузом скопилась на дне желудка — было гадко и неприятно от мысли, что буквально несколькими часами ранее Чон дружелюбно звал его в боулинг, а теперь крайне по-скотски оставлял в дыму своей дешевой сигареты. Как жаль, Чимин ведь был в восторге от катания шаров и Хосоковых неповторимых далбичей-друзей. Отвратный запах табака, бесповоротно пропитавший собой полупрозрачную ткань, вид Чонгука в участке, его молчаливые тюфяки-родители… все это — было уже знакомо, но никогда ранее не касалось и тем более не зависело от самого Чимина. — Курить — вредно для здоровья. — Вспомнил он реплику Чонгука еще за пару лет до их встречи в отделе супермаркета. Тот сидел на корточках перед центром, играя с бродячим котом. Кот был тонким, обтянутым редкой шерстью прутиком и к людям не подходил — не оттого, что боялся, а скорее потому, что открыто тех презирал. Но в руках Чонгука животное позволяло делать с собой все, что малому вздумается, и, осознавая данную ему власть, мальчик ею не пренебрегал. Чимин тогда как раз скурил уже седьмую, пожалуй, сигарету за день (занятия только начинались, а, значит, стоял третий час дня) и, затоптав окурок, направился мимо Чонгука к входу. Нравоучение ученика ввело его в ступор. — Папа вот много курит, у нас в туалете полно желтых пятен на потолке. Мама его за это часто ругает, говорит: он так умрет скоро, а он ее в ответ — за бардак на кухне. — Да, курить вредно, — согласился Чимин. Кот смотрел на него с отвращением. — Но вы сами курите. — Чон выглядел как садовый гном в колпаке капюшона яркой курточки из мембранной ткани, по которой скатывались водяные капли. «Снова носился под дождем» — подметил Чимин. — Существует такая логическая ошибка. Она называется «А сам какой?». Нет, ты не смейся. Проблема в том, чтобы считать утверждение ошибочным, если автор противоречит ему своими действиями. Однако я сам тут играю очень маленькую роль. Не стоит делать себя рабом такого образа мысли. Понимаешь? — Пак заглянул Чонгуку в лицо, тот кивнул. — Кошки нравятся? — Нет, просто так глажу. — Извините за очевидный вопрос. — Родители не разрешают заводить питомцев — у брата на них аллергия, да и им почему-то кажется, что я не буду за ним ухаживать. — Говорил он, как показалось Паку, об этом высокомерном прутике с шерстью. — Но, наверное, если бы у меня был кот, было бы не так грустно возвращаться домой. Покоцанный пикап на парковке загорелся фарами. За лобовым стеклом уже сидели двое — видимо, залезли в салон, пока Чимин безнадёжно задумался. Этими двумя были родители Чонгука и, судя по пустому пространству между ними и забитому металлическими балками кузову, Чонгука с ними не было. Издавая ужасающие звуки, Чоны тоже выехали с парковки и скрылись за первым же поворотом. Будто дожидаясь этого момента (вероятно, так оно и было на самом деле), из здания вышел Чонгук. Сравнивая его с образом садового гнома, Чимин в очередной раз поразился. Теперь было видно, что под поясом на том были черные карго-брюки с многочисленными карманами, отсеками и ремешками, а ступни давили асфальт в армейских ботинках. Они остановились возле Чиминовых белых кроссовок. Чонгук убрал влажные волосы со лба: — Я смотрю, ты заново познакомился с Чон Хосоком. Чимин кивнул: — Почему тебя забрали? Ожидая подтверждения транзакции, он узнал всё необходимое, но спросить у Чонгука лично было важнее. Чон начал идти по направлению к воротам, Чимин поравнялся с ним и понял, что тот на это и рассчитывал. Куда они шли было ему неважно, главное, идти и говорить. — Ты хочешь спросить что я украл в этот раз? — Все эти объявления о пропаже домашних животных, — Чимин немного сбросил скорость, но останавливаться не стал. Он не знал, как обычно спрашивают подобное, но старался быть прямолинейным. — Твоих рук дело? — А ты точно хочешь знать ответ на этот вопрос? — Чонгук смотрел на небо, на тротуар, иногда на Чимина. Словом, куда угодно, но не прямо. Все эти пути исследованы им до миллиметра и дойти до пункта назначения он мог даже с закрытыми глазами. — Я их возвращаю хозяевам, только не все желают возвращаться. Такое случается редко, но хватает. Одной капли нефти хватает, чтобы сделать тонну воды непригодной для жизни. Вот и сейчас его поймали на краже домашней живности. Чимин даже подумал, что из-за того, что захотел быть пойманным. — А одного вечера в участке, чтобы окончательно запутаться, — продолжил Пак. Не останавливаясь, Чонгук похлопал по карману, проверяя, судя по ответному металическую звуку, свою цепь на наличие. На месте родненькая. — Это было благородно, — прокомментировал он. — Что? — Чимин успел потерять нить разговора. — Оплата штрафа. — Чонгук взглянул на старшего, как смотрят на забывших важную дату партнеров. — А-а, да, сказанного «Спасибо» будет достаточно. — Спасибо, — поблагодарил Чон, — Но офицер прав. Долго это все продолжаться не сможет. В койку без подписи меня, конечно, не уложат, но увести на остров проклятых за нарушение закона — раз плюнуть, что парадоксально. Чимин мысленно упал в ладони — хорошо, что на его бестолковый ум вчера ничего не пришло. Всё, что для Пака являлось абстрактным сюжетом про клептоманов и психологические болячки, было для Чонгука нескончаемым коммерчески успешным, но убивающим мозговые клетки сериалом по ящику. — Не зря сегодня я явственно ощутил чувство дежавю, — заметил он вслух, но больше для себя. — Твое дежавю — херня полная, — без промедления вразумил его Чонгук. — Это связано с тем, что одно полушарие мозга не успевает за другим. Информация приходит, но обрабатывается с опозданием, вот и кажется: «Ого, я уже это видел». — Чон попытался манерно передразнить кого-то уж совсем непохожего на Чимина. — По факту же это ничего не меняет, — Чимин старался звучать утвердительно, но то и дело отвлекался на ряд гаражей, вид на который открывался из его окон. Только это был другой край, в трех километрах от его спальни, и гаражи здесь были другие — куда аутентичнее, чем в его районе. Рисунки тянулись спиралями и зигзагами, поднимались к верху огромными средними пальцами и обрывались надписями-граффити, которые Чимин никогда не разбирал. — Развивай второе полушарие, — решил за него Чонгук, останавливаясь возле серебристой мандалы и искусно воссозданной эмблемы Наса. — А у меня и первое не развито, — добродушно ответил Чимин и разделил улыбку с младшим. Поковыряв в том ключом, Чонгук снял увесистый замок с проушин и закрепил его за карабин на петле брюк. Внутри железной коробки вспыхнул свет. Гараж по большей части состоял из огромного стола, а на самом столе располагался Хэсан. Чимин подошел ближе. Да, именно Хэсан — в множество раз уменьшенная версия того под солнцем энергосберегающей лампы. Как ни крути, но человек способен везде и сразу узнать свой родной город. Он остановился возле железнодорожных путей, огибавших город с востока, и понял, что видит нечто дорогое Чонгуку и, что, вероятно, он, уехавший учитель английского языка — один из немногих, кому тот позволил посмотреть на свое творение. Чон обошел город с другой стороны и тоже принялся рассматривать, будто что-то могло измениться за время его отсутствия. — Как давно ты его собираешь? — Три с половиной года. Крохотные колпачки от зубной пасты возвышались над площадью снисходительной колокольней, во втором ярусе звона которой взаправду прятался металлический бубенчик. Здание мэрии построено из спичечных коробков, а близлежащие детская площадка и спортивное поле из самих спичек. Их разделяло здание средней школы из палочек от мороженого, а у нее во дворе стоял тот самый сломанный колодец, в который Чимин с Хосоком выбрасывали окурки. Присмотревшись, можно было заметить, что каждый камешек — на самом деле ластик с конца карандаша. Наверное, и на его сыром дне — кладбище сигаретных скелетов. Здесь были дома и Чонгука, и Чимина, и, наверное, большинства местных жителей. Макет выглядел столь реалистично, что казалось, вот-вот прозвенит бубенчик и из домиков выйдут сонные махонькие человечки; они выйдут к дороге из искусственного щебня и вытянут большие пальцы в ожидании Чонова Сузуки или любого другого авто. Монашки единственной католической церкви, кутаясь в рясы из лоскутков этикеток, поспешат под крест, совсем не подозревая (разве что совсем немного) что с неба на них смотрит заботливый бог. Сотворенный Чонгуком мир — живой; живой мир со своими радостями и горестями, со своим злом и добром уменьшенный до размеров стола в заброшенном гараже в небольшом городке. Это все было настолько достоверным, что Чимин даже задумался: вдруг они тоже ходят по столу своего бога? Не желая держать в себе распирающие эмоции, он поделился размышлениями с Чонгуком. — Тогда ему, наверное, забавно от мысли, что мы его раскусили, — улыбнулся тот, подтверждая: они друг друга здорово понимают. — Иногда я подолгу не прикасаюсь к макету, меня одолевают сомнения: зачем я это делаю и для кого, что с этим всем будет потом? Иногда я просто наблюдаю и ловлю себя на мысли, что за этими наблюдениями мне открывается что-то новое. И в макете, и в самом городе. — Когда Микеланджело приступал к работе над Давидом, — вспомнил Чимин. — Он долгое время ходил вокруг будущего шедевра — тогда еще безликого куска мрамора и… просто смотрел на него. — Просто смотрел? — Да, просто смотрел. Однажды прохожий, не желая казаться бестактным, поинтересовался о том, что он делает. Микеланджело ответил: «Работаю». Где-то вдали раздался собачий лай, мужской хохот и топот ног. — Я слышал похожую историю про Оноре де Бальзака. — Чонгук разгладил микроскопические почти комья зелёной ваты на проволоке Большого-старого. — Когда все пахали, он сидел в тени дерева и писал роман. К нему подошли и спросили, что он делает. Он ответил: «Работаю». На него бросили презрительный взгляд и ушли. Чуть позже Бальзак принялся пахать землю. К нему подошли снова и с издевкой спросили, что он делает на этот раз. Он ответил… — Отдыхаю, — закончил за него Чимин. — Да… Наверное, человек будет творить, пока жив, ибо это неизменно — попытка доказать всему миру, что он чего-то да стоит — стойкий и жадный протест против привычного порядка вещей. На Чимина набежала приятная тягучая дрема, так и уснул бы на поляне в тени могучего проволочного дерева. Было странно и до ужасного непривычно ощущать спокойствие за долгие годы внутренних смерчей и бурь. Пак задумался: вдруг ему так приятно общаться с этим парнем, потому что долгое время приходилось изъясняться на чужом языке с людьми другой ментальности? Нет, это было невозможно. Точнее, не на все сто процентов. С Хосоком ведь не вышло. Просто… с Чонгуком есть о чем. — Меня здесь ничто не держит, — сказал Чонгук, гуляя взглядом по улочкам макета, и говорил о нем же. — Никто не разделяет моих взглядов. Порой вообще кажется, что я из этого городка давно вырос. Понимаешь? Чимин, разумеется, понимает - сам когда-то руководствуясь этой самой мыслью загружал вещи в чемодан. Однако он был простым бесталанным парнем со вселенским Му внутри, которого с лёгкостью отпустили, а Чонгук хранил в себе нечто сакральное и уникальное, потому слишком опасное, чтобы выпускать на волю, в жестокий мир, где не бывает таких поблажек как в Хэсане. Он и творит-то только потому, что великая сила распирает его изнутри, летит в разных направлениях. Пак заглянул за стол и заметил у стены простенькую заправленную тахту, черный рюкзак, будто сделанный из того же материала, что и брюки карго, чайник, набор посуды для одного, стопку научной беллетристики в крошащихся переплетах и даже маникюрный набор. — Ты здесь ночуешь? — спросил он. — Иногда. Мысль о бездомности Чонгука снова дала о себе знать. Чимин наконец опомнился — за встречами, пьянками, играми и ссорами он и не заметил, как одна ночь перебралась в другую, не спросив у той разрешения; как нещадно смело утро и теперь, казалось, длилась вечная бескрайняя тьма, среди которой прячется уязвимый творец Чон Чонгук. Так не пойдёт. У Пака осталось совсем немного времени. — Предложение пожить у меня всё еще в силе. — Чимин смотрел на Чонгука так, будто это была самая лучшая идея на свете. — Чимин, пожалуйста. — Чонгук смотрел на Чимина так, будто это была самая ужасная идея на свете. Правда всегда где-то посередине.

***

— Чонгук что? — рассеяно переспросила мать. Они с отцом уже собирались ко сну, а Чимин, попросив Чона ждать на улице, влетел в спальню и внёс небольшой хаос в привычные ночные процедуры. — Чонгук поживет у нас какое-то время? — снова спросил он. — Чимин, послушай сюда, — мать чуть высунула голову из комнаты и посмотрела по сторонам. — Его здесь нет, — угадал Чимин. — Он ждет на улице. — Он болеет, понимаешь? — Она вытянула крабик откуда-то из-за головы — тот искусно прятался в спутанных волосах. Тоже своего рода мимикрия. — Я ничего против мальчика не имею, но ему нельзя у нас оставаться. — Это и означает, что что-то да имеешь, — заявил парень тоном судьи, выдвигающим обвинение. — А что если он унесет все дорогие нам вещи? — спросила она так, будто говорила о мистическом чудовище. — Что? Фартуки и тысячелетний набор лодочных снастей? — Досада, должно быть, стала синонимом к его возвращению. — В таком случае… — Последняя ставка. — Мы поедем в Санрайз — питаться энергией солнца. — Ладно, оставайтесь. — У носа грозно повис указательный палец. — Под твою ответственность. — Спасибо, мама. — Он перевел взгляд на отца, тот как раз тянулся к ночнику, чтобы его отключить. — Пап? — Как мама сказала, так и будет. — И свет над ним потух. — Вот так рожай его, вынашивай, — затрещала мать, теперь досада передалась ей. Чимин поцеловал тыльную сторону ее ладони (у них они были почти одинаковые) — на губах остался тонкий слой коллагенового крема. — А он бежит в первый плешивый отель. Ещё и манипулирует моим настроением. Как вас там называют сейчас «Абьюбзер»? — Почти, — довольно произнёс он и, поклонившись, вышел. Чимин спускался во двор с особой лёгкостью, давно он не чувствовал столько приятных эмоций сразу. Наступала полночь, запахло морем, хотелось завести Чона в дом, накормить его, уложить спать, болтая о всём на свете и ни о чём конкретном одновременно. — Чонгук? — позвал он. Но Чонгука уже нигде не было.