Укради для меня кота

Бессонница или просто нежелание закрывать глаза?

Когда время два часа ночи, кажется, будто ты расщепляешься на атомы; будто дня уже никогда не существовало, и на Земле воцарилась живая, вечная, всезнающая тьма. Чонгук был в Пусане в сознательном возрасте лишь однажды, но так и не успел разобрать что к чему; разве что ночи там короче и шумнее, а дни пролетают незаметно и растворяются каждый раз в закатном мареве. Марево — тоже самое, что и мираж, а миражи — иллюзии, но Чонгук думает, что если что-то можно увидеть, то оно непременно на самом деле существует. Пусанские толпы в ночи, словно запрограммированные одной установкой, галдят до двух-трех часов «после-закатного-перед-рассветного», до той самой минуты, после которой формально уже наступает утро, а в семь (а порой и в шесть) уже заполняют собой станции метро и автобусные остановки: прихорошенные, причесанные и накрашенные. Может, они тоже часть иллюзии? Но это ничегошеньки для Чона не меняло. Здесь же, в Хэсане, ночь была по-настоящему чистой, невинной, в первозданном её виде, неиспорченной оплеванными улицами, сводами мусора вдоль тротуаров, беспорядочными сетями электропроводов и визгом новеньких авто. Здесь небо всегда было к Чонгуку ближе. Хотя, если так подумать, ночь везде оставалась ночью, но в его родном городе её принимали иначе. Местная она заползает в трещины заборов и меж кирпичей одноэтажных построек, стекает с карнизов и беззвучно падает в колодцы; она мелкой крошкой хрустит под подошвой ботинок и огромными хлопьями восседает на ветвях Большого-старого; она не крадётся и не прячется, она условность и константа — она везде и нигде одновременно. Из той же тьмы явились яркие кошачьи глаза, обретшие постепенно узнаваемые очертания. Они долго и испытующе смотрели на Чонгука, но так и не сумев спугнуть его спокойствия, снова скрылись в черноте. Чонгук сидел на нагретом за день бетонном блоке. Этот бетонный блок тоже являлся частью его макета, только сделанный из куска старого гранита, который Чон вытачивал вручную. Пока они делились друг с другом своим теплом, листья носились по асфальту, пытаясь друг друга догнать и передать очередь, а кошачьи лапы оставляли мутные следы вокруг подозрительной людской фигуры. Каждая ночная тварь желала проверить где заканчивается Чонова сдержанность, будь то кошка, сорока, мышь или даже заблудший полуночный призрак. Говоря о призраках… Вдруг выходило так, что после смерти человек становится безжалостно привязанным к месту, где его захоронили? Наверное, больше смерти Чонгук боялся смерти в Хэсане. Очередной кот с подозрением остановился напротив. — Что, тоже потерялся? — спросил Чон у того, желая найти в нём собеседника, но животное лишь ожидаемо надменно посмотрело на парня в ответ и ушло восвояси. Неспешно и с наслаждением сменялись часы, будто зубья сделанного талантливым мастером механизма. Наблюдая за миром, Чонгук постепенно становился его частью, и он позволяет понять его, стать тем же зерном, что проникает в почву с одного края и вытягивается к небу другим; Чонгук — лист, который вот-вот догонит другой такой же лист; он след от кошачьей лапы, прилипший к бордюру, он продолжение мудрого и твердого гранита; он — лишь живой организм и ничего… ничего больше. Это его мимикрия. Всё началось три года назад, с того, что Чонгук узнал о виде гусениц, представители которого превращаются в змей, когда чувствуют себя в опасности. Иногда трудно понять: это цветок маскируется под хищное насекомое, чтобы защитить свои тычинки или хищное насекомое притворяется безобидным растением, чтобы вдруг напасть исподтишка? Сколько ни наблюдай, а природа остаётся загадкой нам неподвластной. Однако как можно управлять тем, что каждый день без устали управляет тобой? Мимикрия — имитация чего угодно, в том числе и пола. Некоторые самцы пятнистобокой ягуаны притворяются самками, чтобы прокрасться туда, где другие самцы защищают настоящих самок. Чонгук представил, как обращается в девушку и позволяет мужчинам с обложки Форбс угощать себя коктейлями в фешенебельном заведении, а позже уходит в их компании, и никому не кажется это странным или неправильным. Только вот… в человеческом мире пол не имеет значения, под кого ни маскируйся, ты в опасности всегда. Абсолютно. Чонгук хочет туда, где нет людей, где нет почтовых отделений и рекламных баннеров со слоганами монопольных компаний; Чонгук хочет туда, где солнце не согревает землю, а тучи ходят ходуном, словно подвешенные за веревочки бумажные самолетики на легком ветру; хочет вдыхать туман — пропускать его через себя, а потом медленно замечать, как становишься сам частью этого тумана. Может, думал он, Хэсан — это лысеющий маньяк, к которому у него, в роли бедной девочки-подростка, просто не было иного выхода как проникнуться — своего рода стокгольмский синдром в отношении рядов гаражей, обветшалых построек и кривых дорог. Впрочем… необоснованней подобной аналогии — сидеть и намеренно проводить эти самые аналогии. Хэсан был просто городом, грудой природных материалов (и, конечно, пластика) на определенном клочке земли. А, может, Чонгук просто повзрослел? Зрелость, в его понимании, это когда самоощущение не зависит от людей, которых любишь. Любил. Когда осознаешь, что ты — личность. И ты один. Чонгук медленно размял шею и кисти рук, те захрустели, как заводные игрушки, встал с каменного насеста — пора было трогаться, и, поторапливаемый солнечными лучами, направился в сторону дома. Он преодолел километр вдоль ботанического сада, аллеи имени Хан Ёнуна при пенсионном фонде, центр дошкольного развития и, обозначив тем самым свою точку назначения, остановился у одного из самых старых жилых домов Хэсана и в частности у одного из его промышленных помещений. Истертая вывеска, под которой он ненадолго остановился, обозначала свою принадлежность крупногабаритному минимаркету, что Чонгук всегда находил парадоксальным. Не один час отец угрохал на то, чтобы эта вывеска плотно прижималась к дубовым доскам над входной дверью, которую Чонгук сам не единожды прикручивал к проему. В сдавленной духоте магазина брякнул колокольчик — Чонгук остановился между пачкой Доритос и содовой Сэвэн-ап, вкус которой всегда напоминал ему запах моющего средства. Говоря о запахах… Опираясь на нюх (пахло хлоркой), заключалось: Хосок недавно протер полы, а, опираясь уже на зрение — сидел у служебного входа и лениво перелистывал списанную смету, закидывая один за другим арахис в соленной корочке в рот. Медленно и нехотя он посмотрел на Чонгука, что-то пробормотал себе под нос и принялся дальше пачкать бумагу слоями соли и паприки. Чонгук откинул перегородку и прошел за кассу, тоже не особо награждая брата вниманием. Этому ритуалу они следовали каждые два дня и уже порядком привыкли. Удивительно, что по стечению никому неясных обстоятельств двум столь непохожим друг на друга людям приходилось жить в одном доме, есть с одного стола и работать в одном магазине только потому что двое людей однажды переспали. Целые годы совместной жизни из-за двадцати (это еще в лучшем случае) минут близости. Чонгук протер кассу от пыли и снова взглянул на брата: Хосок не жестокий инфантил, он всего-навсего немного самодур, а самодуры, как правило, живут исключительно по своим законам. Интересно, что бывает, когда эти законы нарушаются? Происходит внутренний государственный переворот или сразу программа самоуничтожения? Сверху послышались сварливые реплики матери. До первого этажа доходили лишь вырванные из контекста слова: «Вина», «Мог», «А казалось», «Тварь». Адресованы они, разумеется, были отцу, тот молча слушал. Если он, имитирующий работу Чонгук, слышал их из магазина, то с тем же успехом их могли слышать и тридцать семь постояльцев кирпичного ветерана местной архитектуры. Как никак, их квартира находилась не на первом жилом, а на третьем этаже. Удивительно, что его не позвали наверх. «Почему», «Замуж», «Каждый», «Одни», «И сожаления», «Чонгук», «Больница не». Его любящая семья — только любящая семья поверхностно, ведь он даже мог и не помнить, как часто он слышал: «Сына, иди сюда, садись поговорим». Кадр за кадром: ему семь, двенадцать, пятнадцать и наконец девятнадцать. Каждый раз сценарий разыгрывался один и тот же: двое родителей высказывали свои недовольства и обиды только через «посредника», у Чонгука же всегда одна роль — роль семейного психолога. Иногда в ходе сессии его могли послать в интимном направлении или даже на три известные буквы, а он — всего-навсего ребенок, который набирался травм после каждого «Иди». Его сердце было грушей, подвешенной за стальные тросы артерий, а родители, надев боксерские лапы, били по ней каждой новой фразой. Хосока это, как ни странно, ничуть не коснулось — он абстрагировался и ушел в быт, у таких людей мозг настроен лишь в направлении физического труда. К тому же… брат вовремя нашел себе приятеля. А что еще надо? Мимо магазина пронеслась группа школьников. Чонгук успел проводить в путь не одну вереницу выпускников и с той же снисходительностью принять тех обратно. Так случалось ежегодно: спустив школьные ленты, они уезжали в большие города (если повезет — в столицу), все одинаковые, со схожим блеском предвкушения в глазах, ведь в малых поселениях невозможно быть друг на друга непохожими, а возвращаются уже иными, словно каждому сняли заводские настройки и вернули в мир убитой индивидуальности. Выходило так, что двое лучших друзей оказывались по разные стороны возведенной баррикады. Один — выдающийся президент студенческого совета, а второй — безрезультатно попытавший себя в музыке, почти спившийся «неформал». Только недавно Чонгук видел их на той самой спортивной площадке, с которой у них всё когда-то начиналось. Чонгук боялся даже не тех спутанных и замудренных событий, что могли с ним случиться, а того каким бы он вернулся обратно. С Чимином тоже что-то произошло в Америке, но он этого не рассказывает — думает, наверное, что мастерски скрывает свою потерянность. Никому, разумеется, необязательно было возвращаться, но даже уехавший несколько лет назад под лозунгом: «Забудет он о нас в своей Пендосии» Чимин посещал местные увеселительные заведения и переворачивал привычный устой Чонгука вверх-дном. Так или иначе все когда-нибудь возвращаются. Их семейный магазин, который достался отцу от его отца, а тому — от его, Чонова прадеда, выкупившего помещение у приезжего европейского мореплавателя (и который когда-нибудь обязательно достанется Хосоку), был примером склада бестолкового разнобоя провианта. Чонгук любил разглядывать его, отдыхая от информационного потока, обычно поглощаемого утром за кассой (даже если последние пару дней читать не получалось, хоть вскрывайся). Он лениво проверял, не завалялся ли под кассой брак: например, поврежденные пластмассовые бутылки с напитками. Из их крышек можно вырезать сердцевину и использовать оставшиеся обручи в качестве колец, покрышек, технических труб в районе дамбы. Сами бутылки можно резать на детали и при правильном напоре горячего воздуха корректировать края. Так Чонгук воссоздал клумбы вдоль той самой аллеи Хан Ёнуна и инсталляцию в память погибших при крушении парома «Севоль». «Одна сплошная», «И безысходность», «Сам не», «Даже не стоит» Скрепки — занимают отдельное место в списке любимых Чоном предметов, можно пассатижами сделать из них крючки и даже завязать в крепкие узлы. Они цепями объединяют каменные барьеры вдоль пляжа и кронштейны самодельных кораблей. Ими даже закреплен местный флаг (выкрашенный кусочек тряпочки для очков) за флагшток из металлической палочки для еды. Когда в ходе ссоры родители переключают негодование на Чонгука, у него зарождаются лишь сожаления и стыд за то, что он «не такой». Неудобный, слишком плох или недостаточно хорош. Недостаточно хорош для любви. Кнопки и лента — и без рекламы известные своими навыками элементы канцелярии. Чонгук действительно иногда крадет изоленту, но абсолютно сознательно и исключительно в благих целях — сдерживать воедино строения всего города. Ряд продолжается: ластики, точилки, магнитные закладки, крохотные зажимы… Колокольчик снова зазвенел, фигура покупателя тут же спряталась за стеллажами с освежителями воздуха. Чонгук нередко представлял: что будет, если кто-то из вошедших однажды в их магазин захочет украсть эти самые освежители? Поймёт ли его Чон, отпустит ли? Ему придется поступить в точности так же, как поступали с ним, облачая позор провинившегося в красные и синие сигнальные огни. Но нисколько не из жажды мести, а только оттого, что до жжения в уголках глаз и металлических цепей вокруг шеи ненавидел кражи и тот ущерб, который они за собой оставляли; ненавидел до бессонницы. О том, что Чонгук и это считал парадоксальным, говорить, надо полагать, не стоило. Фигура посетителя остановилась у кассы и, пока Чонгук убирал в железный ящик оставленные отцом папки, голосом Чимина спросила: — Почём у вас консервированные ананасы? Чон поднял голову: Чимин выглядел так, будто не спал этой ночью. Наверное, он в самом деле не спал, потому что его циклы сна и бодрствования теперь существовали сами по себе. Чонгук никогда не касался его волос, но мог представить как те приятно пропускать сквозь пальцы. Он слышал, что тело имеет свою тактильную память и может представить, каковым будет касание до любого существующего предмета; так же, как помнят это и его руки. — Тринадцать миллионов вон, — одернул он себя, вспоминая, где находится и о чем должен идти разговор. — Я слышал, что в стране девальвация, но не настолько же. — Чимин убрал банку в сторону, тоже о чём-то вспоминая. Наверное, о том, зачем сюда пришел. — Куда ты сбежал? — Я не стал вызывать у твоих родителей вопросов и тихо ушел. Это разные вещи. На полминуты их взгляды были устремлены друг на друга, но никак не могли пересечься в одной точке. Чимин всё рассматривал туловище Чонгука, Чонгук же — черты лица того. Хосок превосходно исключал существование обоих из своей жизни, всё так же хрустел арахис. На секунду Чонгук задумался: Чимин сделал для него даже больше, чем родной брат — он привил ему любовь к любознательности. Внёс изменения. Может, Пак Чимин здесь только потому что в Хэсане ему идти больше не к кому? Эта мысль нанесла сразу два удара по сердцу. Всё же хорошо, что Хосок не взял воспитание младшего брата на себя и не сделал из него такого же, подстать самому себе, самодура, и Чонгук мог (со значительной натяжкой, но мог) признаться себе в том, что испытывал к своему учителю влечения уникального характера. Впервые в пятнадцать, а в крайний раз — накануне, в кабинете офицера Юна — человека, в котором углеводов больше, чем служебных заслуг. Чем дольше Чонгук оставался один, тем смелее разгонялись его фантазии, а чем старше он становился, тем меньше было смысла их стесняться. Но даже если его влекло к этому человеку, он по-прежнему очень малое о нем знал. — Знаешь на кого ты похож? — спросил предмет фантазий. — На разбитого жизнью неудачника, — ответил Чонгук, не задумываясь. Он бросил беглый взгляд на парня в отражении витрины: бледный, поникший и замкнутый; не может получить права, устроиться на работу, сменить место жительства, и все только оттого, что время от времени к нему в руки лезут ненужные вещи. — Почти. — Чимин потянул к себе оказавшийся рядом ящик и присел на него. — На Хана Соло из Звездных войн. — Ясно. — Чонгук не стал соглашаться. Любовь к Звездным войнам погасла с первыми признаками пубертата. Даже не смотря на высокую вероятность того, что к нему, как и к Чимину сейчас, ещё вернётся ностальгическая привязанность к космической попсе, поддерживать тему Чонгук не желал. Он резко привел в работу префронтальную кору мозга и выдал. — Хочешь сладкий лед? Чимин посмотрел на него так, будто Чон эту кору выключил, выбросил и забыл. То было неудивительно. — За тринадцать миллионов? — спросил он с той же ухмылкой, с какой говорил о девальвации. — Бесплатно. — Чонгук полез за талоном, снова откинул перегородку в сторону и направился к волшебному аппарату для создания сладкого льда. — Тебе повезло, сегодня акция. — Какая? В цилиндре аппарата медленно перемешивался раздробленный лед — именно сладкий, не фруктовый, всего-навсего отдалённо напоминавший мороженое со вкусом жвачки бабл-гам. Чонгук выбрал бумажный стаканчик: — Для первых посетителей. — Я ожидал что-то вроде: «Самый изящно одетый посетитель получает стаканчик сладкого льда только сегодня и только у нас». — Это было вчера, — дабы в крайний раз поддержать шутку, произнёс Чон, но подумал: как же всё-таки Чиминовы формулировки звучат по-американски. Спустя несколько минут Чимин принялся ковырять лед. Представлять интим с кем-то — поверхностно. Самой опасной из фантазий была вероятность сидеть вдвоем во время работы, наблюдать за прохожими и перекидываться мыслями. Чонгуку страшно было даже подумать, что они смогут вот так проводить время, не обозначенное академическими занятиями и дружбой с его братом; подумать, что Пак Чимин придет в этот магазин не ради Хосока, а ради него. — Мой отец зовёт друзей на рыбалку, — неожиданно произнёс Чимин, перекатывая во рту лёд. — Не помню, чтобы был хорошим корешем твоему отцу. — Чонгук подпирал голову кулаком и наблюдал за тем, как Пак пытался не словить «заморозку мозга». — А мне? Чонгук не знал, что на это ответить, да и стоило ли вообще отвечать. Существуют такие вопросы между определенными людьми, которые не нуждаются в препарировании и дроблении — всё и так предельно ясно. Чонгук не станет врать даже самому Чимину, что тот ему не симпатизирует, и было понятно, что тот не станет этого делать и подавно. Только оба молчали — вот это, стоило думать, самая опасная точка в любых взаимоотношениях — когда по оба конца — обрывы, а в середине уютно, комфортно и, самое главное, безопасно. Сверху снова послышалась ругань, и Чонгук испытал необходимость её заглушить: — А тебе — не знаю. Чимин сделал вид, будто заинтересовался мармеладными глазами, дескать, ничего своеобразнее в жизни не видел, но, очевидно, напряженно прислушивался к крикам. Если так подумать, мармеладные глазки, как ничто иное, подходили к сладкому льду. — Обычно отец выезжает рано, — он пощупал ярко-красный зрачок в прозрачной чашке. — Часов так в шесть, но его друзья не осилили такой подъем. Планируем к обеду. Я зайду за тобой? — Необязательно, — Чонгук качнул головой, кулак с хлопком приземлился на стол. — Я не ребенок. — Вот именно, ты не ребенок, а взрослый, который может передумать, а я очень хочу надоесть тебе. — Чимин выбросил пустой стаканчик в урну. — Имею в виду… продуктивно провести с тобой время. К тому же. — Он взглянул в сторону, где сидел Хосок. — Не хочу, чтобы тебе накидали сверхурочные. Разумеется, здесь никто не имел права накидывать то, что и так идеально описывало каждый час его работы, но то была очередная западная шутка. Чимин хороший манипулятор, и вестись было даже приятно. Продуктивно провести время, хах?

***

Чонгук успел упустить момент, когда изящно-одетый-зазывала-Пак-Чимин снова заявился в магазин, поставил Хосока, убившего уже третью пачку арахиса, перед фактом и отвёл Чонгука к себе; упустил он и то, как тот насильно заставил его сесть в серебристый Рав-четыре своего отца, как заблокировал двери, приоткрыл окна и проложил маршрут до местной зоны отдыха. На пассажирском сидел сам хозяин автомобиля и, высунув правую руку в окно, читал новенькое издание «Думай как миллионер». Его поседевшие волосы бешено носились по голове. Слева сидела мать Чимина и медленно (одним указательным пальцем) вводила запрос в поисковую строку. Сам Чонгук же оказался совсем немного прижатым к двери большой походной корзиной. Рав четвертый был новый, не из салона, конечно, но с минимальным пробегом. Откинувшись в кресле, словно смотрел вечером телевизор, Чимин вёл автомобиль то одной рукой, то коленом, то вообще не прикасался к рулю, когда пытался дотянуться до корзины и сцапать оттуда пару сэндвичей — мать ему не разрешала, а Чонгук как-то не решался пойти против матриархата их семьи. Водитель придерживал на затылке мешающие обзору волосы (словно для него то было проблемой) и время от времени смотрел на Чонгука через зеркало заднего вида. Чимин вёл автомобиль обворожительно. — Да не может быть! — вскрикнула мать Чимина, и все пассажиры разом встрепенулись. Хорошо хоть, что Чимин не держал руль, а то и машина, того глядишь, дёрнулась бы вместе с ним. — Колой можно смывать налет в стыках между кафельными плитами. — Это всё брехня, — буркнул мужчина, на пару секунд вернулся к чтению, но затем, словно одумавшись, снова обернулся к жене и заигрывающе сощурился. Та приняла его просьбу о прощении и манерно завертела головой, локоны легонько ударились о шею и плечи. Женщина всегда напоминала Чонгуку добродушный воздушный змей. — Всё в порядке? — обратилась она к Чону, словно только поняла, что едет с ним в одном автомобиле или желала искоренить столь заметное смущение попутчика. — Ты вчера так и не зашел к нам. — Я не хотел вас стеснять. — Вот уже поздно, — строго отрезали в ответ. Женщины ее возраста отчего-то говорят приятные вещи грозным тоном. — Поздно думать о стеснении. Скоро Чонгук придет к тому, что любит родителей Чимина даже больше, чем своих собственных, и тогда точно — пиши пропало. Она спросила, не рассказывала ли она ему историю о том, как он, девятилетний ещё Чонгук, однажды упал в воду, а они всей семьей его обтирали. Чонгук сказал, что рассказывала, но если хочет, то пусть расскажет ещё раз. Женщина рассказала ещё раз и, как-то случалось каждый раз по окончании этой истории, звонко, мешая мужу читать, рассмеялась.

***

Как в наборе для монтажа есть шурупы с крупной резьбой, а есть ходовые винтики или в подарочных корзинах есть сытные батончики и небольшие сосательные конфеты, во всех городах есть такие люди, как семья Пак и семья Чон. Разделял их великий и ужасный — шлагбаум. Здесь рыбачили, разжигали костры, жарили трофеи к быстро уменьшающейся в количестве выпивке. Друзья отца — такие же вдохновленные циклом «Думай как миллионер», «Действуй как миллиардер», «Зарабатывай, как никто другой» предприниматели приготавливали снасти и задорно перекидывались новостями. Чимин создавал иллюзию бурной деятельности, вынимая из багажника решетки для мангала. Полумесяц свежего газона огибал галькой выложенный пляж перед озером и был утыкан, словно пациент на сеансе иглоукалывания, деревянными конусами-бунгало. Этой части города у Чонгука не было, как назло и не было с собой сотового. Он часто слышал в свой адрес, что походит на бывшего заключенного, который отсидел за особо тяжкое или на главу местной криминальной группировки, но здесь и сейчас никто не заострял внимания на его внешнем виде, и от этого было ещё неудобнее. Неужели он намеренно добивается признания своей нетипичности? А, может, он и казался маньяком только оттого, что не носил с собой всюду плоскую говорящую железку? Отец Чимина спросил у сына, почему не пришел Хосок, тот соврал, что у друга отвратнейший завал на работе, установил последнюю решетку на мангал и, засунув ладони в задние карманы брюк, подошел к Чонгуку: — Не составите мне компанию в лодочном катании? Чонгуку показалось, что в таких моментах стоило протягивать руку, но ничего подобного за приглашением не последовало. Чимин дождался кивка и направился в сторону пирса. Натренированным движением он спустился в лодку, и Чонгук вспомнил (будто что-то далекое и неестественное), что Чимин — местный, и что он, вероятно, не единожды спускался с этого самого пирса и, возможно, в эту самую лодку. — Вёсла на тебе, — лишь сказал он, когда Чон спустился следом. Вода тихо билась о борты лодки и расходилась кругами. Время от времени её, их старую шлюпку, медленно раскачивало, как люльку новорожденного младенца. Возможно, её даже раскачивала невидимая рука неукротимой матери-природы. Она же ерошила волосы и воротник Чиминовой кремовой рубашки с коротким рукавом. Цивилизация медленно отдалялась. — Как думаешь, какая… — Чимин сидел так, словно под ним не деревянная доска, а небольшая куча гвоздей. — Какая основная причина твоей клептомании? Я много чего начитался вчера, после того, как ты меня бросил. Чонгук подумал: кто еще кого бросил, но говорить этого вслух не стал. Из всего того, что он хоронил в себе уже можно было собрать не один макет и не только такого городка как Хэсан. — Основная причина? — он сделал вид, что задумался, но всего лишь следил за расходящимися от лодки эллипсами. — Не молился перед сном. Не хотелось признавать, что это всё из-за недостатка внимания, но Чонгук никогда этого и не отрицал. — Если честно, я считаю, что твой учет — очередная коррупционная схема. Они ведь получают оплату не только за койка-места, а за имена на бумаге. — Чимин приподнял ладонь в попытке укрыться от солнца, но то, словно желая ему надоесть, просачивалось сквозь и под пальцы. — У тебя не острое заболевание и даже не тяжелый случай. Чонгук сидел к солнцу спиной. Его приятно грело в спину, Чимина было видно идеально, а его, должно быть, нет. — Способно ли это что-то изменить? — велеречиво спросил он. — Поступить в университет я всё ещё могу. Меня разве что ограничивают в покупке оружия и работе на химическом предприятии, а каково горе, так хотелось. — Но в теории… — Чимин говорил с подозрительной опаской. — Ты ведь можешь сойти с него или оформиться на другого человека? Чонгук перестал грести — плечи заныли. Он тоже, впрочем, был готов заныть: — Зачем ты всё это спрашиваешь? — Зачем-то спрашиваю, — казалось он наносил себе незримые щелбаны. — Да, ты прав, прости, не будем об этом говорить, если ты не хочешь. Чимин откровенно разглядывал руки Чонгука — то, как ладони крепко (до бледных следов) обхватывали рукояти вёсел и оттягивали их на себя и как на бицепсах, в каждой из оставленных бризом капель, переливалось солнце. — Как часто ты ходишь в зал? — Достаточно часто. Я занимаюсь спортом только для того, чтобы искоренить неуверенность в себе, — признался Чонгук, предвосхищая все возможные реплики Пака и вместе с тем постепенно притормаживая — он чертовски долго плыл, думая лишь о том, как выглядят со стороны его вздувшиеся вены. Отдалённо воспринялась фраза Чимина: — С такими темпами о ней можно было уже забыть. — Я забыл, куда мы плывем, — подтвердил Чонгук совсем другие опасения. — Никуда конкретно, разве не в этом суть лодочного катания? — Да, но теперь мы, кажется, потерялись. Кругом была лишь вода, вода, вода, а за ней — маленькие, ещё больше отдаляющиеся клочки земли, и, куда ни глянь, нигде не было видно ни коллег рыболовов, ни помпезной вывески с названием зоны отдыха. Чимин медленно огляделся вокруг своей оси, точно камера видеонаблюдения без единой слепой зоны, и раздосадовано выдохнул: — Не звать же теперь маму. — Можешь попробовать. — Чонгук обхватил вёсла крепче — завтра, как пить дать, от мозолей свободного места не останется, и начал грести в ту сторону, откуда, как ему казалось, они и приплыли. — Сеть херовейшая. — Чимин тянулся к небу так, словно «нехеровейшая» сеть хранилась в облаках, а он мог зачерпнуть её своим телефоном. Лодка подозрительно затрещала. — Во-во! — Он потянулся усерднее и усерднее зашатался. Сначала казалось, что Чимин в воду не упадёт, а лишь ударится коленом о край и откинется обратно на свою кучку гвоздей — ещё более нервный, чем до этого да ещё и с больным коленом. Но в следующее же мгновение он ударился не коленом, а голенью и перевалился всем весом за судно. В последний момент, в духе баскетболиста перед трёхочковым броском, Чимин закинул телефон обратно в шлюпку и наконец погрузился в воду. Озеро громко и со своеобразным фонтаном приняло его размахивающее руками тело. Лодка же сильно наклонилась в сторону, готовая вот-вот перевернуться, но Чонгук своевременно двинулся в противоположную сторону, и та худо-бедно восстановила баланс. Чимин вынырнул сразу, как молодая касатка. Ему не хватало лишь весело заверещать. Он был настолько доволен ситуацией (или просто потрясен спасением телефона), что Чонгук даже не стал протягивать ему руку. — А что, — Чимин запрокинул голову. — Вода теплая. Прыгай ко мне. Чонгук же, наоборот, сложил руки на груди и с ухмылкой откинулся на внутреннюю стенку лодки: — Нет, спасибо. Раз Чонгуку не дали поиграть в спасателя Малибу, он удачно примерил на себя образ строптивой Катарины. Чимин схватился за лодку и принялся тянуть её на себя, но когда осознал безрезультатность своей атаки, подловил забытое весло и начал тыкать другим его краем Чонгука, а тот, недолго думая, отбиваться вторым. Чимин призвал своих воображаемых единомышленников бороться за Империю, а Чон — за Чёрную жемчужину. Их смех затерялся в мешанине из киновселенных. Драка на вёслах и попытки удержать себя на плаву, судя по всему, требовали от Чимина больших усилий. Чонгук только собирался сжалиться, как из-за спины послышалось мужское: — Что у вас там? Голос принадлежал отцу Чимина, которому вместо серебристого карася пришлось вылавливать из воды собственного сына.

***

Бунгало представляло из себя небольшое строение с элементарным кухонным гарнитуром, санузлом и с двуспальной кроватью для парочки немощных дистрофиков, по обе стороны от нее — ночники солнечного света, ножки упирались в ковер из какой-то светлой шерсти (вероятно, выкрашенной на фабрике), а тот — в низенький комод, и всё это напротив панорамного окна и выхода на улицу. Чонгук сидел на краю кровати и наблюдал за озером, будто то могло в миг вылиться за края и испариться за то время, что Чимин сушил волосы полотенцем у входа в душ. Неужели ему придется запомнить этот день для того, чтобы затем долго и упорно воссоздавать его в своем гараже? Солнечные лучи накладывали мутный фильтр, а голова отказывалась думать и фиксировать. От мысли, что на самом деле он хочет запомнить этот день только для того, чтобы потом хранить его как самое лучшее в своей жизни воспоминание сделалось грустно. Чимин снова зашел в душ (дверь закрылась), бросил полотенце в корзину (что-то мокро плюхнулось в ведро), вышел (дверь открылась) и прилег на кровать позади Чонгука (матрас задвигался). — Ты сам когда-нибудь думал… — начал он. Наверное, сейчас Чимин лежал, закинув руки за голову и смотрел в потолок, туда, где все стены бунгало сходились в единой точке. Чонгук не хотел оборачиваться, чтобы то проверить. — Нет, конечно думал. Как ты представляешь себе дальнейшую жизнь? Если он не откроется Чимину, то кому? Нет в его жизни никого, кому он мог бы доверять в той же степени, что и лежащему рядышком бывшему учителю английского. Он это понял ещё в день, когда указал номер того в отделе охраны супермаркета. Тогда они вышли на парковку: Чимин закурил, впервые не прячась, и взял его под руку. Именно это полное заботы касание чужой мягкой теплой ладони Чонгук хранил в своей памяти особенно бережно. Если он не откроется ему сейчас, то когда? Чимин был его собственным миражом, готовым вот-вот исчезнуть. Со дня на день, когда он уедет, все Чоновы переживания покинут город вместе с ним. — Сложно мечтать о чём-то глобальном, когда твои мечты — это нормальная психика; когда ты думаешь о том, на сколько тебя еще хватит. Сложно мечтать, когда твои мечты ограничиваются макетом в гараже. Хочется излечить свои раны, но они так долго затягиваются. Даже нет… они не затягиваются, а растут. Ты стараешься переключить себя на «правильные» мысли, убеждая, что весь негатив — это не твоя забота, а забота того, кто его излучает, но это так не работает. …И поэтому нет мечты, цели, любви, счастья. Есть только: сожаления, стыд, непонимание, отчаяние и мысли о смерти. Но этого Чонгук уже не говорит. Чимин наконец приподнялся и присел рядом с Чонгуком, подтянув к себе ноги. Теперь они смотрели на озеро вдвоем. — Непонимание, одиночество, уныние, — перечислил Чимин, как симптомы страшной болезни. — Я испытывал то же самое и иногда испытываю до сих пор, может, даже сильнее, но уже не так частно. Удивительно… как люди способны быть столь одинокими, находясь совсем рядом. Чимин тяжело смотрел вдаль, словно там разворачивалась сцена насилия, с которой он ничего не мог поделать. Казалось, по его сердцу сейчас тоже лупят боксерскими лапами — такой у него был взгляд. Почему только нельзя разобрать его, как макет, и посмотреть: что же у него происходит внутри? Чонгук решил попытаться: — Ты выглядишь так, будто тебя тоже что-то беспокоит. Во второй половине сезона Хэсан имел свойство наполняться приторным нежным воздухом, который был так любим Чонгуком. Он втягивал его до легкого покалывания в груди и готов был разойтись по клеточкам от переизбытка. Только Чимин всего этого не замечал — воздух был для него самый обыкновенный. Оставалась вероятность, что он даже считает его слишком тяжелым. Да, они были одного мнения о родном городе, но вместе с тем испытывали разные к нему чувства. В голову снова пришли мысли о лысеющем маньяке и стокгольмском синдроме. Интересно, мог Чонгук испытывать что-то подобное к Чимину или… уже испытывал? — Твоя чуткость меня поражает, — ответил Чимин, напомнив тем самым, что всё это время думал над Чоновым замечанием. — Но делиться ты этим не будешь? — Просто… — Чимин потянулся за торчащей из покрывала ворсинкой, желая ту вырвать, но передумал. — Всему своё время, не хочу, чтобы мои новости кого-то сейчас расстроили. Не хватало, чтобы Чимин оказался смертельно болен. Чонгук представил, как сидит в больничной палате, проверяя срок годности принесенного медсестрой пудинга и остатки медикамента в капельнице; как не позволяет себе уснуть, каждый раз когда Чимина забирают на операцию. — Мне стоит за тебя волноваться? — спросил он. — Нет, конечно, нет, — Чимин пришел в себя, видимо, не ожидая такого вопроса. — Но ты мне не веришь, не так ли? — Я, наверное, не умею верить людям вообще. Я верю лишь в последовательность, она совершенна, на то она и последовательность. — Чонгук чувствовал себя клубком, который медленно разматывали. — Но в случае с людьми… на людей она не распространяется. Единственное, что я знаю о людских чувствах — так это то, что с последовательностью у них ничего общего. Это как вера в теорию, в рай, в то, что в Кока-коле «Зиро» нет сахара. — Я люблю эту колу, — добродушно подметил Чимин. — Я тоже. Видишь, так спокойнее, но это ничего не меняет: люди толстеют или умирают от диабета. Широкая улыбка придавала Чимину особое значение в контексте их общения. Он был красив и был привлекателен, а это всё же понятия разные. Красота — четкая прямая, она имеет свои стандарты и конкретные ограничения. Привлекательность же неизвестно где начинается, где заканчивается и для каждого имеет неповторимые очертания, как снежинки, отпечатки пальцев и узоры на собачьем носу. Он смотрел на свои узоры слишком долго, а они смотрели на него в ответ. Чонгук заметил, что корпусом тянется к Чимину ближе и не может себя остановить. Со стороны они, должно быть, выглядели, как стены сужающейся ловушки, готовые вот-вот раздавить всё, что окажется между ними, но Чимин вдруг замер, как если бы наткнулся на крепкий невидимый барьер прямиком между их губами — мелкий, но ощутимый откол благоразумия. — Может, — шепнул он, и Чонгук почувствовал это «Может» на подбородке. — Правильнее всего — немного подождать? — Ты сейчас серьезно? — тихо возмутился Чонгук, но отодвигаться не стал. Он уже решился, а это значит, что у пути назад нет шансов. — Хочешь начать душнить? — Каждый падаван должен стать джедаем, — заметил Чимин, давая Чонгуку последний шанс одуматься. Сам же, промокая губы, надеялся, что второй этого не сделает. Чонгук окончательно избавился от надоевшего препятствия, провокационно спрашивая: — А что если я хочу быть ситхом? Он буквально словил губы Чимина, которые оказались в разы мягче, чем он мог себе вообразить ранее. Всё было так, как он себе представлял, но в множество раз лучше. Ещё мгновение — и самая спелая ягода жизни разбухнет, заливая всё живое в мире тягучей и бурлящей жимолостью. Воображение мчалось вширь и ввысь: как Чонгук стягивает с Чимина спортивные штаны, как запускает ладонь за резинку боксеров, как избавляется от своих собственных, как ложится на живот, готовый… Готовый на… — Подожди, — он отклеился от Чимина. — Я не уверен, что готов. Страх сузился вокруг груди и тугим обручем спускался ниже. Чимин поднял глаза, с такого ракурса он был похож на лемура… на взбудораженного и озадаченного лемура: — В каком смысле? Ты что…? Ты тоже снизу? — Тоже? Вот здесь, ещё на старте, его фантазии безжалостно расходились с действительностью. — Ага… — просто и как-то обреченно прошептал Чимин. — Ага… — повторил Чон. — Я даже за столько лет не сталкивался с подобной ситуацией. Обычно всё само разрешается, да и ты… — обратился Чимин к нему с надеждой. — Ты не хочешь сверху? — Я не уверен, что получится. — А ты вообще пробовал? — Нет. Конечно, нет! — выдал он оскорбленно. — С кем бы? Чонгук видел себя в жутко уязвимом положении: во всём Хэсане не было ни единого подходящего ему кандидата, за исключением сидящего напротив. — Ага… — Ага… Кто под кого конкретно мимикрировал осталось непонятно. Чимин снова вернулся на центр кровати и устало фыркнул. Он был ничуть не разочарован, и это Чонгука успокоило. Точнее, успокоила разместившаяся на бедре рука, как бы говорящая: «Эй, дорогой, всё хорошо». — Ничего, ложись ко мне. — Чимин потянул его на себя и когда убедился, что Чонгук уже никуда не денется, закинул на него правую ногу, как ленивец, обвивший ветку. — Быть не готовым к близости — нормально, тем более впервые, и я рад, что ты мне это сказал. Чонгук готов прямо сейчас расплакаться — он дежурная ветка для сонного ленивца, а мог бы уже этим вечером стать для Чимина всем. В Чоне проснулось желание соединить их с Чимином души скрепками, даже если каждую из них придется проткнуть тупыми железными концами. В нём таковая уже имелась. Только в таком случае у Чонгука будет гарантия. Для него любовь — нечто из разряда той же многогранной природы, за которой он мог лишь наблюдать со стороны, но никогда не касаться, а отношения — если и возможны, то всего единожды и навсегда. Встретив своего человека ошибиться невозможно — настолько то было редкое явление. Да, избито. Да, старомодно. Да, тоже своего рода самодурство. Но это он. — Ты знаешь что такое нить Кандаты? — Слышал, — заверил Чимин. — Возможность, которую Будда подарил одному из грешников ада. — Чтобы потом её забрать. — Да, потому что грешники начали за нее драться. Отвернувшись, Чонгук издал тихий, но полный недовольства звук. Недоволен он был больше собой: — Суть не в этом. — А в чем? В чем суть? Суть в тех школьных вечерах, когда он мчался на урок английского, зажимая под мышкой папки и вырванные из тетради двойные листы. Суть в том, что Хэсан — это безликий город, от исчезновения которого на карте ничего не изменится, и лишь Чимин в жизни Чонгука оставался пятном хоть какой-то значимости. — Паутинка для Кандаты была его надеждой на лучшее будущее. Своим приездом, Чимин, ты спускаешь мне эту нить, а когда уедешь, заберёшь обратно. — Чон замолчал. За его признанием последовало долгое молчание. Обернуться или уйти? Уйти в гараж, закрыться на тяжеленный замок и никого больше не впускать. Чимин — единственный, кому он это позволил. Обернуться или уйти? Он обернулся. Чимин спал. — Да, — даже с облегчением выдохнул Чонгук. — Я тебя люблю, а ты спишь. — Он наклонился над чужим открытым лбом и оставил на нём сухой поцелуй. — Ты браво сражался, Оби-ван, но одолевшим тебя врагом оказался сон. Чимин выглядел так: можно было уткнуться головой ему в грудь и заснуть крепким сладким сном; прижаться, свернуться калачиком и пролежать так сотни, а то и тысячи лет. Но Чонгука ждали (о чём свидетельствовали призывающие выкрики) у мангала. Эти люди так добры к нему, и от этого думается, что сердце необязательно бить лапами, чтобы оно что-то да чувствовало.

***

После порции жаренной камбалы с литром пива руки стали непослушными и своевольными. Точнее, куда более непослушными и своевольными, чем обычно. Однако последние пару часов их свободолюбие Чонгуку совершенно безразлично: он знатно отыграл в бадминтон, нажарил маршмеллоу, как начинающий бой-скаут на первом кемпинге, и дважды был отправлен звать Чимина. В первый раз добудиться не вышло, и Чонгук ничуть не раздосадованный вернулся в компанию его родителей, которые рассказывали друзьям о том, как обтирали его в детстве и спасли бедного от острой пневмонии (но не уберегли от не менее острого осознания вероятности счастья в этом мире). Вторая попытка закончилась тем, что Чонгук нашел Чимина сидящим на ковре в бунгало и уже активно бодрствовавшим кому-то в спасенную трубку. Просто мужчина в пижаме. Просто говорил по плоскому куску металла. А Чон уже забыл как дышать. Пока Чимин кому-то отчитывался на предмет своих приключений, Чонгук прошел к комоду, произвел неразборчивые манипуляции с валяющимися на полу зарядками и тихо пожалел, что сотовый спасся в ходе сегодняшней катастрофы на озере. — Это кто? — спросил он, когда Чимин убрал телефон в сторону. — Снова выпил? — спросил тот, не давая ответа. Чонгук встал в позу отрицания и замахал руками: — Я трезвый! — Ты сельдерей принёс, — заметил Чимин с такой интонацией, словно овощ был воплощением смертного греха. — С недавних пор слежу за своим питанием. — Ты его на зарядку поставил. Чонгук посмотрел туда, где минутами ранее терзал зарядные провода: сельдерей, действительно, спокойно себе заряжался. — У тебя кто-то есть в Америке? — прямолинейно сбежал с уст вопрос. — Это тебя так гложет? Можно было сказать, вчера они впервые встретились. Его нить Кандаты могла быть опущена на их беспросветное дно другим человеком. Например, Буддой — светлым и непревзойденным постулатом всех чистых идеалов с других земель, когда Чон Чонгук был всего лишь одним из оставленных в аду. Чонгук настолько слаб, что может с этим смириться. Чонгук достаточно силен, чтобы с этим смириться. Ему всего лишь нужно побыть с Чимином ещё хоть немного. Тот, ловя на мысли, просит: — Останься со мной этой ночью. Как можно отказать человеку, чьего возвращения ждал почти каждый день? Чонгук хотел остаться и хотел уйти. Совсем как накануне. Уйти или остаться? Воспользоваться последним шансом на побег. Он остался. Но по сердцу снова ударили боксерской лапой и увели то в нокаут.