Укради для меня кота

— Останься со мной этой ночью. Сорвалась эта фраза с уст Чимина случайно или нет — уже и не разберешь. Какое-то время Чонгук усердно думал, затем закрыл за собой дверь, та послушно щелкнула за ним и застыла, как и всё остальное на планете. От Чона слегка несло спиртным. Наверное, родители все-таки уломали его на одну-другую баночку пива. Он неустойчиво держался на ногах, медленно раскачиваясь из стороны в стороны, как привязанный к стулу воздушный шарик на детском утреннике. Каждый раз восстанавливая равновесие, он дурманно улыбался, глаза сужались до двух мягких щелочек, и моложавые морщины собирались по обе стороны от них. Отчего-то нестерпимо хотелось обхватить его за талию и потянуть на себя, чтобы навалился сверху и даже слегка придавил своим весом, укрывая, словно панцирь, от всех невзгод на этой бездвижной планете. Они смотрели друг на друга и улыбались — глупо и без задней мысли. — Подойдешь? — Нет, — ухмыльнулся Чонгук. — Думал тут уснуть. — Как воздушный шарик? — Шарик? Так меня ещё не называли. Вероятно, перспектива быть шариком Чонгука действительно нисколько не устраивала — он оторвался от стены и двинулся к Чимину. Спустя пару шагов и несколько секунд вскарабкиваний по постели он в самом деле навалился сверху. Однако капля, если так можно выразиться, трезвости в нём все ещё удерживала крепкое тело в паре сантиметров над Чимином. — Так лучше? — спросил Чон. — Идеально. — Ты такой красивый, — произнёс он, но прозвучало это не как дешевый комплимент, который положено говорить в такие моменты, а как годами выдержанный секрет. Пока Чимин рассеяно размышлял: будет ли его операция захвата впоследствии классифицироваться как «Воспользовался состоянием молодого парня», его руки уже снимали с Чонгука футболку. Поцелуи прерывались то на урывки смеха, то на попытки снять друг с друга предметы одежды. Когда Чимин решил окончательно отдаться в руки судьбы и позволить своему взбудораженному члену вылезти наружу, Чонгук спросил роковое: — Ты готов лишить меня девственности? И тут Чимин застыл между бурным оргазмом и полным перекрытием всех клапанов; просто встрял, как в километровой пробке. С минуты горел зеленый, а он всё не мог отжать педаль тормоза. Девственность — чистое и сакральное понятие, которое нельзя отбирать у нетрезвого человека. Далеко, на диаметрально противоположной стороне земного шара, он бы, не колеблясь, подтвердил свою готовность, но «Здесь» был не Сиу Фоллз, а его родной город, не случайный пуэрториканец, а Чон Чонгук. Если он сейчас воспользуется ситуацией, а затем уедет, то в оставленной им вселенной образуется очередная брешь. Одна, вторая, третья. Чимин посмотрел на них, эти бреши, и тихо ужаснулся. — Это нет? — Чонгук отпрял. — Это «Давай подождём ещё немного». — У тебя есть кто-то в Америке, — произнёс Чон, как если бы говорил, что работает в родительском магазине — с подавленной уверенностью. — Нет… — Чимин покачал головой и спустя ещё секунду, когда до него окончательно дошёл смысл Чоновых слов, повторил. — Нет, ты что? — С кем ты говорил? — Это мой близкий друг. Чонгук помог Чимину натянуть пижамные штаны, раздосадовано застывшие между бедрами и коленями и сам не менее раздосадовано расположился под мышкой. — Даже перед близкими друзьями так не лепечут. — Он просто переживает за меня. У Чонгука, разумеется, были все основания Чимину не верить. Впервые в жизни Пака вышло так, что половой акт оборвался не начавшись, будто наскоро собирался, наряжался, сел в автомобиль, завел двигатель, чтобы направиться к друзьям на торжество, а тут взял резко заглушил мотор, забежал домой, залез под одеяло и уснул. Некую неловкость стоило стряхнуть. — Я надеюсь, ты понимаешь, что я не стал с тобой спать, потому что… — Не надо, — попросил Чонгук. — Понимал, что оно будет так, но не был готов. Прощаешь? — Не думаю, что здесь есть на что обижаться, но так или иначе нам всегда приходится прощать дорогих нам людей. Я ведь прощаю своего бесхребетного отца и мать неврастеничку. С чего бы мне ставить на тебе крест? От таких слов на душе у Чимина стало не по себе, чтобы отвлечься он заерзал пальцами в Чоновых волосах — мягких и путанных, и оттого, что они были близко расположены к его лицу, время от времени принюхивался к запаху шампуня и гаража: древесины, клея и краски. Вдох, ерзанье, вдох — как ритуал, который делал их ближе. Ночь медленно затекала через окно и вытекала сквозь щель в проеме. — Наверное, это странно, — начал Чимин. — Но за эти пару дней я прикипел к тебе сильнее, чем когда-либо к кому-либо. Скажи мне, что я буду… как же это сказать правильно, буду класть глаз? — Пусть будет так. — Смешок свидетельствовал о неверности подобранного словосочетания, но Чимин не видел нужды оправдываться. — Класть глаз на того мальчишку из кабинета английского… я бы ни за что не поверил. Уж слишком большая пропасть… мне так думалось. Только теперь это видится таким закономерным. На секунду показалось, что Чонгук уснул, и Чимин собирался было вырваться из хватки и выключить ночник, но тут Чонгук обхватил его сильнее и произнёс: — Я тоже. Мысли о ночнике моментально улетучились. — В любом случае, — вздохнул Чимин. — Я не могу здесь оставаться… — Да? — как-то издевательски усмехнулся Чон. — А я будто связан тугими веревками, и из них мне не выпутаться. Что же получается? Есть Пак Чимин, которому надо поскорее убираться из Хэсана, пока этот город не затянул его окончательно и есть Чон Чонгук, которому, пожалуй, не стоило здесь рождаться. Двое этих людей, более того, связаны друг с другом. И что-то надо было с этим делать.

***

Утро медленно упало на озеро, сначала неспешно, как закипает молоко, а затем разлилось по всему небу легкой желтой пеной, прыгая и резвясь в кротких волнах, будто множество бриллиантов искусной огранки. Чимин просыпается, когда на электронных часах перечеркнутый прямоугольник делит две ровные полоски. Одиннадцать минут девятого. Вчера Чимин не пил, но отчего-то проснулся как с легкого похмелья. Он вытянул руки в стороны и интуитивно вспомнил, что одна из них должна была наткнуться на Чонгука. Услышав шум на кухне, он приподнялся и увидел Чона, вертящегося вокруг плиты. Стоял отчетливый запах квашенной капусты и консервированной рыбы. — Я пожарил кимчи, — сказал Чонгук, размешивая содержимое сковороды. — Открыл баночку с тунцом. Чимину тревожно долго не хватало вот такого утра. — Обожаю кимчи с тунцом, — сказал он. — Помню. После завтрака они переоделись и наконец вышли из бунгало. На зеленом лугу перед озером паслись остальные клиенты клуба, в том числе и родители Чимина. — Вода закончилась, — сообщили они ему. Кто-то отшутился, что в озере её, пресной, полно и если воду оттуда должным образом отфильтровать или выкипятить, то можно спокойно пить. Предложение было отклонено и выдвинуто иное: отправить двух самых молодых в ближайший магазин. — Вдруг потеряются? — высказала своё переживание мать Чимина, но её быстро успокоили. — Двое взрослых парней, ей богу, здоровые и крепкие. По дороге они подпинывали один и тот же камень, не разные и не в разных направлениях, а один и по очереди, чтобы докатить его наконец до входа в магазин. В какой-то момент они чуть не споткнулись друг об друга, и избежать удара возможно было лишь поцелуем. — Что же, я теперь достаточно взрослый? — спросил Чонгук, оставляя влажный след своих губ чуть ниже Чиминового подбородка; спрашивал он так, будто имел в виду нечто большее. И Пак вспомнил. На ту самую фразу-общение Чонгука однажды отправиться в Штаты Чимин ответил: «Когда станешь достаточно взрослым». Определенно, так или иначе, все на ветер брошенные человеком фразы возвращаются к нему тайфуном. Звон ударившегося о железный порог магазина камня означал их прибытие. Может, кто знает, этому камню понадобилась бы целая вечность, чтобы добраться сюда и затовариться как следует? Все магазины в такой местности схожи как дольки одного апельсина — лишь с минимальными отклонениями от нормы. Чонгук разгуливал вдоль стеллажей и рассматривал их содержимое — странное занятие для того, кто почти каждый день проводит в таком же магазине. Может, искал существенные различия или проверял конкурентов на добросовестность. — Почему в качестве постулата чистоты. — Он остановился перед полками с чистящими средствами. Баночка «Мистер Пропер» смотрела на него с известной ухмылочкой. — Они выбрали лысого качка с серьгой в ухе? — То есть, почему они выбирают в президенты идиотов и делают культ из кошечки с туловищем из печенья Поп-тартс тебя не смущает? — Ты ещё забыл упомянуть, что у них вообще отсутствует государственный язык. — Есть очень много вопросов касательно американцев, которые остаются открытыми, — согласился Чимин. — Не уверен, что за четыре года я их достаточно хорошо понял. Как и они себя. Они двинулись дальше по магазину. — Ты не думал вернуться в Корею? — спросил Чонгук, украдкой посмотрев на Чимина. — Думал, иногда даже чаще, чем пару раз в неделю. — И что тогда? Работу нашел и друга? — Все сложнее. Мужчина за кассой время от времени косо поглядывал в их сторону. Чем-то он даже напоминал отца Чонгука. Наверное, его жена была точь в точь Чонова мать. Всё же, образ жизни определяет человека, он — своего партнера (если поддается), а тот — своих детей. Вот она — схема образования бесповоротно одинаковых семьей. — Ты спросил у меня, как я вижу свое будущее, — вспомнил Чонгук, проходя вдоль заправочных масел для салата. — Знаешь, я думал как-то поступать в Пусан, на геодезию. А может, на архитектуру. Столько есть интересных сфер, но эти две мне ближе всего. А ведь действительно мир за пределами коробки Чонгуку был неизвестен. Чимину захотелось вынуть его за холку, как котенка, и показать сколько ещё всего бывает за пределами этого города. — Геодезия… это? Напомни, — попросил он. — Измерение местности, изучение формы и размеров Земли, а также способов изображения ее и объектов находящихся на ней на планах, картах и в виде трехмерных моделей. — Отлично. — Чимин искренне поразился спектру существующих профессий. — Надо только решить с жильем и подыскать гранты. Я на этом собаку съел, если ты понимаешь о чем я? Чонгук никак шутку не поддержал, его заметно разъедали сомнения: — И родителями. Чимин убрал на полку баночку вяленых помидоров, которую до этого бездумно сжимал в руках. — Ты имеешь в виду, что они тебя не отпустят или то, что тебе нужно им помогать? — И то, и другое. Чимин представил Чонгука, выходящего из здания Пусанского Национального университета — жарящегося под солнцем в своем черном наряде экзорциста. Как он, смахивая сонливость, направляется в сторону автобусной остановки. Но даже за пеленой усталости читается удовлетворенность и эта сбежавшая навсегда с его лица Му. — Что бы ты написал в мотивационном письме? — спросил он. — А что обычно в него пишут? — События, которые как-то на тебя повлияли и привели к выбору специальности. — Ты что написал? — Что преподавал английский. — Я бы написал, что как раз познакомился с одним учителем английского. — Боюсь, приемная комиссия посмотрит на такую мотивацию так же, как сейчас на нас смотрит кассир. Чонгук посмотрел в сторону кассы и перешел на шепот: — Всё зависит от восприятия, просто твоя фантазия разбухает от мыслей обо мне. — А это что, плохо? — спросил Чимин, вплотную поднеся своё лицо к Чонову на манер участливого консультанта в магазине одежды… немного, к тому же, сладострастного. Чонгук растерялся. Все же, кассир по-прежнему был заинтересован в своих новых покупателях. Он отстранился и потянул Чимина совершить ещё один обход вокруг упаковок с сухариками. — К тому же, я поступал на связи с общественностью, — продолжил Чимин. — Там совсем другие аспекты. — Я бы рассказал, как начал строить город. Чонгук подошел к пестрому цветению зубных щеток. Чимин представил, как они с Чоном блуждают по лесу торговой марки Колгейт и рассматривают кроны нейлоновых верхушек. Разные степени жесткости торчат на фоне мятного неба: мягкие для тех, у кого отсутствует эмаль; средняя для стандартного пользователя; жесткая для курильщиков и любителей кофе и супер-жесткая для хозяев протезов. Наверное, Чимин бы тоже их все украл. — Эти предметы доступны всем: и тебе, и мне, — начал он. — Я это понимаю. Думаешь, я балдею от набора зубных щеток? — Нет, я не хотел уводить в такое русло. — Если я унесу это с собой, ты будешь меня ненавидеть? — неожиданно спросил Чонгук. Точнее, подобное вполне свойственно страдающим клептоманией, но Чимин откровенно не ожидал такого вопроса. — Нет. — Но осуждать точно будешь. — С прищуром заглянул он Чимину в самую душу. — В сердце все равно закрадется мысль о том, какой я жалкий. Было непонятно какого ответа ждал Чонгук. Чимин представил, как говорит ему то, что, вероятно, Чон ожидает услышать: «Да, я готов припасть к асфальту лбом и плакать горючими слезами при виде зубной щетки в твоих руках», но он решил отделаться непобедимой искренностью: — Снова нет, просто тебе всё детство нужно было родительское внимание, которое ты никак не мог заполучить, и лишь когда проблема стала очевидна, они, в силу своей бесхребетности, не знали, как тебя наказывать и поощрять, и ты остался плавать в этом замкнутом круге и будешь плавать пока живешь в этом городе и не найдешь занятие по душе, в котором найдешь признания и, возможно, человека, который восполнит всё то, что не смогли дать родители. — Сильно, особенно потому, что смог уместить этот ужас в одно предложение. С кресла мозгоправа не пробовал? — Попробовал бы. Тебя это задевает? Чонгук развернулся и направился наконец к стеллажу с бутилированной водой. — Да… — пожал плечами он. — Потому что это правда, и правда сейчас самая неудобная. — Насколько я знаю, это твой способ снять стресс… то есть, ты доводишь себя до ручки и испытываешь спокойствие лишь в момент кражи, а затем почти сразу всё запускается по новой… Не успел он договорить, как в кармане зачирикала птица. Сотовый стал менее привлекательным из-за всплывшего в нём сообщения от беспокоящегося приятеля: «Перезвони. Срочно». Чимин отдал кредитку Чонгуку и вырвался из магазина — солнце стояло прямиком в зените и под острым углом пропекало землю. Было жарко, как в огромной разогретой духовой печи. Даже телефон в руке стремительно нагревался. Только-только собиравшись ответить, он выключил сотовый и убрал в задний карман полосатых шорт. На сердце вдруг стало на толику легче. Никогда ещё так спокойно он не плевал на сообщения начальства. Мимо проходили люди и активно о чем-то дискутировали. Дискурс был, надо думать, положительный или даже увеселительный — ребята смеялись, резво гогоча. Если ты сидел и не улыбался, а тут человек прошел и в разговоре с кем-то улыбнулся тебе, даже не тебе лично, а просто всему миру, и ты случайно попал в его поле зрения, не улыбаться же теперь ему в ответ. Как-то дико это… Поди, подумает, что ты, умалишенный, без причины улыбаешься. Но у Чимина столько счастья зарождается внутри, что оно прямо-таки лезет наружу и готово врываться в чужие миры. Чимин притупил взгляд и задумался: что представляла из себя его жизнь ранее. Он так долго жил без великой и стоящей достижения цели. Были лишь необходимость выживать и побег от самокопания. Но теперь он явственно понимал: он был не в связи со своим собственным «Я», которое потерял или и вовсе никогда не встречал. И появлению этих мыслей он обязан лишь… — Сдачи не было. — Чонгук сжимал в одной руке пакеты с покупками, другой протягивал Чимину карточку. — В таких магазинах, мне кажется, и рождается мелочь. — Будешь проверять карманы? — Я тебе верю. Именно Чон Чонгуку он действительно верил.

***

Когда они вернулись солнце уже совсем разыгралось. Отец читал истрепанный покетбук в тени летней кухни. Судя по всему, лет через двадцать Чимин будет выглядеть точь в точь как его отец, а его отец — как дед в возрасте шестидесяти с хвостиком. Будет сидеть, раскачиваться в кресле и допытывать прочтенную уже не раз книжку. Как ни крути, а под рукой всегда должна быть хорошая книга. Он прошел по газону, вошел на территорию кухни и сел напротив отца. Тот перевернул очередную страницу. Жаль лишь, что, когда Чимину будет сорок с лишним, он не сможет встать рядом с отцом для выявления схожестей и отличий. Разница в возрасте между людьми, как уровень воды в емкости с двумя горлышками. Тогда он посмотрел на Чонгука — тот резвился в не съеденной ещё газонокосилкой траве с местным бродячим псом, похожим на тибетского мастифа. Ему бы идеально подошла кличка Декстер. — Есть подвижки в личной жизни? — вдруг спросил отец, не отрываясь от чтения. Отцу нужно знать, когда ждать внуков. На столе стояла миска с виноградом сорта… На первый взгляд — шардоне. В средней школе Чимину потребовалось время, чтобы привыкнуть к тому что сорта винограда называются как вино… Точнее, вино называют в честь сортов винограда: Савиньон Блан, Пино Нуар, Каберне. Разумеется, существуют и другие… более непретенциозные виды, но Чимин в любом случае мог различить разве что зеленый от темно синего. — Пока безнадежно, — ответил он тоже безнадежно. — Как под рукой должна быть хорошая книга, рядом должен быть хороший человек, — заметил отец. — Одно дело — хороший, — прокомментировала вошедшая на кухню мать, протягивая отцу банку пива… так — похмелиться. Она присела на свободный стул и подперла голову кулачком — То же мне слово… «Хороший». Твой человек тебе нужен. Друзья семьи нехотя собирались: несколько минут они складывали вещи в сумки и ещё с десяток играли в бадминтон, затем, упаковав ракетки, бежали плескаться в прогретой заводи. — Каковы шансы поступления в Пусанский Национальный? — спросил Чимин. — Я бы не стал так говорить, — произнёс мужчина, — но могу предположить, что высоки. Тем более, с американским дипломом. — Для Чонгука, — подправил Чимин. После последовавшей паузы отец зашуршал страницами, не хватало ещё, чтобы он театрально закашлялся. — Должны быть субсидии. — Он отложил в сторону чтиво и внимательно посмотрел сыну в глаза, что он там видел — знал только сам отец. Чимина странно подергивало — все равно держать зрительный контакт с родителями всегда отчего-то непросто. — Я могу позвонить своему приятелю, — будто что-то считав, продолжил он. — Там преподает на неполной ставке, долгое время был аспирантом и занимался вопросом зачисления. Единственное, что по-настоящему связывало его и родителей — осознание того факта, что они его родители. Он их любил, уважал и ценил, но у них больше не было перед друг другом глобальных обязательств. Только признание Чимина, что стояло поперек горла, оставалось единственной проблемой. — Про него столько гадостей говорят. — Мать открыла бутылочку и для себя. — А на самом деле такой славный мальчик. Славный мальчик… Казалось, мать говорила о Декстере, для многогранного и эрудированного Чонгука это было столь скудное и однозначное определение. Какое-то время Чимин наблюдал за тем, как Чонгук беззаботно играет с псом. Наверное… нет, несомненно, каждому нужно, чтобы его Чонгук неподалеку играл с добрым бродячим животным. Но бōльшее, что его позабавило — это фраза Чонгука по завершению: — Коты мне все же больше нравятся. Насколько сильно он тогда от них без ума? То ли оттого, что к столу подошел Чонгук, то ли от вопросов о личной жизни, но Чимину стало уж совсем жарко. Он приподнялся со стула — мелкая клетка походного материала неприятно отклеилась от ягодиц (там же и отпечатавшись), изъявил свое желание купаться, предложил собеседникам, и, не получив согласия присоединиться, отправился на озеро. Лежа на спине так, чтобы из воды выглядывали лишь пальцы ног, колени и нос с глазами, Чимин старался думать только о том, что происходит с ним здесь и сейчас. Вода достаточно прогрелась, но вместе с тем приятно остужала. Солнце ослабло и зависло теперь между центром и западом, с севера налегали белесые перистые облака. Наверное, если смотреть на Чимина со стороны, то зрелище забавное: пальцы, кругляшки коленей, маленький нос и сощуренные глаза — вот что сейчас из себя представлял Пак Чимин. Он никогда не был так расслаблен в Хэсане — бесконечно только и делал, что искал поводы для расстройства. На островки лица полетели брызги, а в воде раздался страшный грохот — в воду плюхнулся Чонгук. — Помнится, — Чимин убрал прилипшие ко лбу волосы. — Ты не умел плавать. — Никто и не учил. Хосок просто бросил меня у порта за рынком. Чимин вспомнил как они с Хосоком резвились в озере летом перед выпускным классом. Самое в его жизни беззаботное время. Пока он погружался в воспоминания они уже прилично отплыли от берега, ивы, спускавшие в воду свои густые ветви идеально закрывали их от чужого взора. Выпутывая того из грез, Чонгук подхватил его за ноги и потянул к себе, не иначе как намекая, чтобы Пак обхватил его ими за талию. Локти уперлись в плечи. Насколько он помнил, глубина воды здесь — чуть больше двух метров, а значит, Чонгуку нужно было держаться на плаву, а Чимину не нужно было делать ничего. Впервые его окатило ощущение полного и безответного доверия. — Помнишь, я рассказывал тебе про мимикрию? — спросил Чонгук и, получив Чиминов кивок, продолжил. — Некоторые виды подаются взаимообратной мимикрии. Таких называют персиверами и ресиверами. — Как это работает? — Персиверу трудно даются решения, он не любит ограничений, но не знает, как с ними бороться. Персиверы — по сути анархиситы, а ресиверы — люди прагматичные и предпочитают действовать систематически. — Люди? — переспросил Чимин. Он немного сполз с Чонгука, и понадобилось время, чтобы их макушки снова оказались наравне. Со стороны они, должно быть, выглядели как две слипшиеся пельмешки. — То есть, люди, которые мимикрируют на фоне друг друга? — В моей интерпретации. — Ресивер это, получается, я. — И эти двое зависят друг от друга. Персивер излучает, ресивер принимает. Чимин представил, как легкие лучи энергии исходят от Чонгука в эту самую секунду и, преодолев плотную рябь на воде, впитываются прямиком в иссохшие корни его «Я». Он вытянул указательный палец, разместил его под левой мочкой Чонгука и подумал, что, наверное, всё в этой жизни имеет значение, когда смотришь в глаза полюбившегося человека. Когда касаешься его кожи в том самом месте, откуда челюсть плавно перетекает к шее, проводишь медленно до выступающих ключиц и, если получится, ещё ниже и ещё — в бесконечный путь познания. Обратно их вез полноправный хозяин четвертого рава. Он закрыл окна и на полную подключил кондиционер, то и дело наблюдая за тем, как голова его сына чугуном падает на плечо Чон Чонгука. — Я дозвонился до своего знакомого, — разбудил он Чимина. — Только этим надо заняться основательно. Чонгук, — он обернулся посмотреть на парня. — Ты ведь понимаешь? В твоем случае надо получить расписку от опекуна, зарекомендовать себя на высшем уровне и предоставить университету выписку о доходах семьи и документы из медицинского учреждения. Чонгук кивнул и направил взгляд на километры необжитой земли за окном.

***

Не успел ещё автомобиль завернуть к дому, как в окнах по правую сторону замелькал и затрясся Хосок и его автомобиль. Тот уже, словно профессиональный телохранитель, ждал у дома. — Добрый вечер, Хосок! — поприветствовал того отец, хлопая крышкой багажника после парковки. — Зайдёшь? — Нет, спасибо, — ответил он спокойно (насколько то было возможно), а затем перевел взгляд на младшего брата — лицо тут же искривилось до неузнаваемости. — У отца там снова поясницу прихватило, работы выше крыши, а ты прохлаждаешься. Чимин дождался, пока родители зайдут в дом: — Не надо вызывать в нём чувство вины за то, чего не делал. Не прошло и секунды, как Хосок поднял залитые вселенским гневом глаза на Чимина, будто смотрел на террориста, врезавшегося в башни близнецы одиннадцатого сентября. Как бы то ни было, друзья так друг на друга не смотрят. — Слушай, мать Тереза. Нам твои высокопарные советы не нужны, — рявкнул он. Поди всю ночь тренировался. — Иди читай нотации всяким духовно-просвещенным. Поскольку столь амбициозное оскорбление не произвело на Чимина ни малейшего эффекта, он посмотрел на Чонгука, единственным предложением которого было отойти и поговорить в стороне. — Я съезжу проверю отца, — сказал он, когда Хосок был по размеру сравним с полулитровой бутылкой. — А ты будь со своими. Чонгук развернулся и загородил Чимина от пилящего их с расстояния взгляда Хосока. — До моего отъезда мы должны решить, что делать дальше. Чонгук поначалу согласился, но доля сомнения блуждала от дергающейся ноги до почесываемого уха. — Ты можешь рассказать мне, что произошло в Америке? Сейчас. — сказал он, будто не исключая мысли, что они могут не успеть разрешить ситуацию или, того хуже, вообще больше не встретиться. Хосок, сложив руки в замок и сменив инструмент своего взгляда на дрель, уже почти сверлил им Чимина. С такого расстояния это, признаться, выглядело комично. Чимин подумал, что очень многое в жизни выглядит ирреально, если находится на расстоянии семи метров. — Я не думаю, что сейчас подходящее время, — всё же немного просверленный произнес он. Чонгук обернулся в сторону брата. — Ладно, до вечера, — бросил он и побрел к машине. Хосок отчетливо хлопнул за собой дверцей, Чимину с этого ни жарко ни холодно — машина то не его. Он смотрел на отдаляющийся автомобиль и голову посетила непривычная доселе мысль: а что если это «До вечера» так и не случится? Его вдруг охватила самая настоящая тревога. Перед глазами явственно всплыла картинка: вот он возвращается в Хэсан спустя несколько месяцев, а Чонгука тут уже нет. На вопросы о нахождении Чона все лишь безучастно водят головой. Воображение сплющило и вытянулось до возвращения в Америку: потерянность, беспризорность, одиночество. Когда Чимин поднялся к себе, вещи были небрежно разбросаны по комнате: джемпер, сложив руки, размяк на подлокотнике кресла, жилетка скукожилась у изголовья кровати, а брюки крестиком обозначили поверхность стола. Плакаты смотрели на него издевательски, будто не он их туда повесил, а совсем-совсем другой человек. Возможно, так оно и было. «Клуб завтрак», «Плакса», «Бестолковые»… Хоть и до Джонни Деппа и Пола Радда ему было далеко, но Чимин тоже чувствовал себя крайне бестолковым плаксой. Пока он бесцельно разглядывал постеры, зазвонил телефон. Ким Намджун (он же — приятель) являлся самым типичным американским корейцем, который из родного языка знал лишь несколько наиболее популярных обиходных фраз. Здоровый неуклюжий детина, с ровным рядом белоснежных зубов, ко всему прочему не любивший, когда шаткая и так дисциплина расшатывалась сильнее. «Шаткая» — в целом было его любимым словом. — Чимин, здравствуй! — завопил он, перекрикивая галдящую улицу с её нетерпеливыми таксистами. Позади то разгорались, то утихали споры на английском. Где-то позади Кима раздавали листовки китайской забегаловки. Предположительно, разумеется. Такой шум непривычно резанул левое ухо. — Тут работа срочно появилась. Чимин поздоровался и обнял одну из подушек — она выглядела именно так, будто нуждалась в объятиях: — Не подождет ещё пару дней? — Кимберли ушла в отпуск, Антонио тоже уехал, но на похороны. Всё же, извини, но похороны вещь страшная — не дай бог никому. — Со всем уважением к Антонио и его многотысячной латинской семье… но я всё ещё не сделал того, что должен был. — Предлагаю взять всю волю в кулак и закончить поскорее, иначе с работой будут большие проблемы, — разрешил ситуацию Намджун, как вызванный на поле боя имперский стратег. — Легко сказать. Каким бы корейцем Намджун ни был, он здорово играл в американца, да так, что уже и не отличишь вовсе. — Ты же понимаешь шаткость сложившейся ситуации. Я не хочу даже затрагивать эту тему, но тут на выбор: либо твои принципы, либо работа, а там и всё остальное. Денег у Чимина хватало — тратить кроме как на продукты и аренду было не на что. Он мог вернуться в Америку и постараться завершить дела как можно скорее, но у него не было никакой гарантии, что по возвращении не будет слишком поздно. Поздно для Чонгука реализовать свои таланты, поздно для них. Он должен успеть до отъезда. Вопреки страхам, следуя здравому смыслу… и что-то там ещё. Чимином завладело нестерпимое желание курить: жжение поднялось со дна легких и шипучими шажками прокралось до самого кончика языка. Намджун ждал ответа. — Чимин, — напомнил он о своем существовании. — Роуминг капает. — Хорошо, — сказал Чимин спустя ещё полминуты. — Я вернусь… Я вернусь завтра. Не успел он убрать телефон в сторону, как тот снова затрещал. — Почему ты не берёшь трубку? — спросил Чонгук. — Зачем тебе вообще телефон? — Линия была занята. — Ты можешь приехать к нам?

***

Желание курить достигло своего пика. Зажимать сигарету в зубах спустя столь долгий перерыв было странно. Первая затяжка несоразмерным комом спустилась по трахее, а затем расплылась по всему телу. Небольшой жилой дом, в котором обитали Чоны, был расположен на неровной возвышенности вдоль дороги. Само строение ещё можно было назвать устойчивым, но пологий подъем к нему таковым окрестить язык не поворачивался. Асфальт в некоторых местах полопался и взбух, как опущенный в воду лист древесины. Передний двор — всего-навсего крохотный пандус с горшком какого-то чахлого растения. На цокольном этаже располагались магазин, скобяная лавка и подобие химчистки. Задний двор отсутствовал вообще. Чонгук уже стоял у двери и ковырял носком кроссовки один из вулканчиков. — Я тебе столько сообщений отправил, — сказал он, заметив Чимина. — Ты снова куришь? — А как тут не закурить? Как ни крути, ни один курильщик не может предложить взамен на вопрос о том, почему он курит, весомый аргумент. «Устал и снимаю стресс» звучит в некоторой степени даже абсурдно. На самом деле люди курят, чтобы хоть один раз глубоко втянуть воздух и медленно с расстановкой тот выдохнуть — лишь это помогает ненадолго взять ситуацию под контроль. — Я не думаю, что эта авантюра выгорит… — начал Чон, но из дома вышел его отец. Мужчина задумчиво поковырялся ногтем большого пальца в зубах и протер место раскопок кончиком языка. — Заходи, — сказал он вместо привычного «Привет». — Ужинать будем. Во рту образовалось неприятное ощущение скверного предчувствия. Может, то была просто смола. Чимин поднял голову к небу — звезд не было. Вероятно, завтра пойдёт дождь — один из тех самых летних дождей, из-за которых невозможно дышать полной грудью. Однако ему, теперь снова курильщику, было по уже абсолютно барабану. Вечер с Чонами ужасно отличался от тех, что Чимин проводил со своей семьей. Он не был мрачным или холодным, он был… никаким. У еды не было вкуса, обои и мебель выцвели до грязно белого цвета. Чимин бы и не вспомнил, какими те были пять или шесть лет назад. Но то, что ничего с тех времен не менялось было уж больно очевидно. Кухонный гарнитур, обеденный стол и пять стульев вокруг казались декорациями для малобюджетного сериала, а коридор, который привел на кухню — проходом технического помещения. Даже ему, Чимину, вдруг стало дико одиноко, он будто сидел на безликом дне старого брошенного аквариума в пыльной кладовке. Донимавшее его гадкое предчувствие вдруг столкнулось с обоснованием: сделавшие выводы родители Чонгука ждали момента, когда можно налететь и обрубить сыну крылышки. — Почему Чонгука вчера не было? — начал отец Чонов издалека. Надо полагать, ждать вопросов о том понравилась им поездка или нет было наивно. Чонгук смотрел исключительно на свои руки под столом, откуда тихо разносился металлический лязг. — Ездили отдыхать за город, — ответил Чимин. Женщина не вытерпела столь непоколебимого Чиминового тона: — Так что вы там напридумывали? Тут Чимин откровенно зардел. Зная Намджуна, можно было уверенно опасаться, что Ким сам купит ему билет обратно, и не успеет Чимин одуматься, как на почту придет электронное письмо о необходимости явиться на рейс до Южной Дакоты. — Чонгук должен поступить в Пусан, — выдал он, сжимая вилку. — Мой отец уже переговорил с профессором, который там работает. Если постараться, у него есть все шансы. — Он почувствовал как по лбу и вискам стекают кипяченные капельки пота. — До моего отъезда мы съездим в Пусан и сдадим документы. А это, — Чимин взял паузу перед размещением вишенки на пике торта. — Завтра. Мать подавилась, а отец схватился за поясницу. Хосок… о Хосоке, пожалуй, стоило молчать. Однако самое сильное впечатление на Чимина оказали вскинутые к нему большие испуганные и даже суровые глаза Чонгука.

***

Ворчание Хосока, противный визг матери о работе (неужели всё крутится вокруг этой невыносимой работы?) и болезненные постанывания отца скатывались по склону, закатывались в кратеры асфальта и громко бились о бордюры. Скорее всего, весь Хэсан теперь мог с уверенностью написать статью о планах Чонгука в местный еженедельник. Вечер уже съел голубое небо, облака совсем заволокли пространство над головой, и задул прохладный ветер. Сигаретный фильтр мягко сжимался меж пальцев, как валик из крохотного полотенца для лилипутов. Дым кружил вокруг и искусно водил за нос. Если Чонгук подавлял свой стресс кражами — Чимин вот снова присосался к сигарете. Всё, что делают люди в этом дурацком мире — ищут путь избавления от стресса. Дождавшись пока Чонгук к нему подойдет, Чимин произнёс: — Нужен новый план. — Нахрена ты всё это делаешь? — громом среди ясного неба спросил Чон. Чимин не успел даже должным образом отреагировать и потому глупо спросил: — Что «Это»? — Летишь куда глаза глядят со своим Пусаном. Возможно, это тебе кажется, что можно по щелчку пальца из одной точки планеты переместиться в другую, но я так не умею. О каком завтра вообще идет речь? — Да-да, — признал Чимин. — У нас не было времени это обсудить. Ты слышал моего отца, нужно получить расписку или хотя бы одобрение от родителей, а как иначе, если не поставить их перед фактом. — И как, одобрено? Что-то я не вижу бумаг с двумя подписями, — Чонгук показал Чимину ладонь, игравшую роль предполагаемого документа, — и Хосокову в придачу, мол, счастливого пути и светлого будущего. — А ты как думал? — Я надеялся на маломальское взаимодействие. Тем более, ты сам видел, они даже эти хреновы продукты сами расставить не могут. Я не понимаю, Чимин, я не понимаю, как быть дальше. Ты приезжаешь весь такой… — Чимина окинули взглядом с головы до ног. — И просто выворачиваешь всё наизнанку, чтобы собрать чемоданчик и свалить обратно. Как Чимин видел сходства между собой и своими родителями, так и сейчас Чонгук поддавался эмоциональности своей матери. — Ты боишься пробовать, — сказал он. — А вот не обвиняй меня в этом! — Чонгук использовал его же оружие. — Я знаю как тут всё устроено, а ты — увы, позабыл. — У меня же получилось! — не выдержав, выпалил Чимин, а всё, что касается «Выпалил», как известно, ничего общего с подходящим не имеет. Вот и реакция вышла вполне закономерная. — Ну и катись в свою Пендосию, хватит всё решать за моей спиной! Смотря на удаляющийся силуэт Чонгука, Чимин осознал, что ничем на самом деле не отличается от тех, кто старается Чона контролировать. Как ситуация обстояла теперь? Вероятно, полный пи… провал.