Укради для меня кота

Чимин не присутствовал на вручении дипломов в своем американском университете по однозначной причине. Диван под спиной ощущался косой уличной скамьёй, ладонь морозило что-то противно мокрое, а в горле гадко свербело приступом подступавшей тошноты. Чимин расцепил слипшиеся веки и вдарил взгляд в первый попавшийся предмет — в верхнюю полку книжного шкафа. Господи, кого только там ни было: Штраус (который Иоганн), Агата Кристи и даже Энгельс с его уродливыми понятиями семьи. Отец читал всё без разбору, а Чимин и не вспомнил бы когда за последние несколько лет держал книгу в руках. Какое-то время он глупо играл с потолком в гляделки, несколько раз моргнул и вспомнил, что под ладонью у него лежало нечто холодное — банка пива, ещё не открытая. Семь открытых же лежали вокруг него, как небрежно раскиданные остатки античных строений. Чимин вспомнил, как вернулся домой через продуктовый с двумя пластиковыми стяжками по четыре банки в каждой. Какой он руководствовался мыслью выявить уже было невозможно, но эффекта Пак, несомненно, добился. Просто напиться, отрубиться и, по возможности, никогда не приходить в себя? Да, точно, мысль было именно такая. Послышался стон исхудавших половых досок, и когда его уже невозможно было спутать со своим собственным, в гостиную вошла мать в лёгком фланелевом халате с туго затянутом на поясе ремешком, за ней — отец, в таком же. — Вот это попойка, — прокомментировала мать, уперев руки в бока. — Что случилось ни с того ни с сего? Тормоза слетели? Отец подсел на край дивана и, собрав бутылки в кучу, подтянул невесть откуда пакетик-маечку и бросил кучу в нее — вот так античный город и смело подчистую. — Перед отъездом решил ни в чем себе не отказывать, — произнёс Чимин первое, что пришло на ум. — Развлечение — что надо. — Ничего, нашему американцу всё можно. Ты диплом покажешь отцу хоть перед отъездом? — Мужчина взъерошил сыну волосы. — Перед остальными не хотели так очевидно хвастать. Теперь-то хоть можно на такую драгоценность взглянуть? Чимин с заметным трудом подавил в себе отрыжку: — Потом как-нибудь. — Так гений губит человека, — не унималась мать. — Говорю вам: не могут эти двое друг с другом ужиться. Чимин не присутствовал на вручении дипломов в своем американском университете по однозначной причине. Он его не оканчивал. Мать приложила ладонь ко лбу сына, путем многолетнего опыта измеряя температуру, кивнула и ушла с пакетом на кухню. Отец направился за ней. За спинкой дивана раздались сдавленные удары банок друг об друга и то, как целлофан зашуршал, упав на дно урны. Чимину почудилось, что он свалился туда вместе с ним. Он болезненно встал, словив телом мерзкий озноб, и взял курс на входную дверь. — Куда идем? — раздался женский голос, пытаясь остановить. — Небось, за еще одним пивом. Чимин схватился за изогнутую металлическую ручку: — Я прогуляюсь. Он вышел и желание прогуляться тут же угасло. Раннее утро вымывало все краски с улицы, лишало дома своей прочности, а реальность — натуралистичности. Чимин не нашел в себе сил даже перейти дорогу, потому он завернул за угол — на задний двор, и присел на те самые качели, на которых раскачивался Чонгук в первую их встречу. Чимин раскачивался и понимал, что эта поездка хитрыми путями выкурила из него всё живое, пропустило через овощерезку и запихнуло обратно. Он вдруг вспомнил, казалось бы, навсегда позабытый эпизод, связанный с Чонгуком. Осень тогда только-только начиналась: не успели озолотиться листья Большого-старого, потому бледно-зеленые они липли к окну и порывами сильного ветра крепко за то держались. — Я вам кимпаб с тунцом принёс. — На стол приземлился ланчбокс. Чонгуку едва ли двенадцать, на нём ярко-красный дождевик и высокие резиновые ботинки. Чимин даже успел позабыть, что тот не всегда носил черное. — С магазина нашего выкрал. — Учитель поднял к ученику нарочито наставнический взгляд. — Шучу. — Бери половинку, — предложил Чимин, демонстрирую благодарность. Чонгук подтянул стул к столу и сел напротив. Какое-то время они молча ели кимпаб. — Вам бывает одиноко? — спросил он спустя несколько минут. В детских ладонях упаковочная бумага превратилась в шершавый шар. Задумавшись, Чимин сложил бумагу пополам: — Иногда. — И мне, но постоянно, как в бочке, которую отправили в другую страну по воде, а она выпала по пути и осталась в открытом океане. Я такое видел в одном мультфильме. Даже ребенком Чонгук был законченным фаталистом. Пока Чимин об этом думал, зазвенел телефон. — Чимин, — требовательно произнёс Намджун спустя несколько секунд колебаний Пака: ответить или сбросить. — Чимин, — повторил он. — Жду ответа. — От Намджуна даже из сотового несло холодом. Изначально костная речь американцев тут же затвердевала ещё ощутимее стоило её носителю испытать недовольство. — Кажется, я не смогу приехать. — Хотя бы до конца следующей недели попробуй разобраться с делами. Всё, что так долго Чимина пугало вдруг стало слишком ощутимой явью. — Нет, — отказался он. — Я знаю, что подставляю тебя и мне в самом деле стыдно это говорить, но вернусь я разве что за вещами. Мне в штатах попросту нет места. — В Хэсане твое место? — устало спросил Ким. — Я не уверен. Вероятно, нет, но я хочу с этим разобраться. Где-то в Америке стало на один тяжелый вздох больше: — Давай пока не торопиться и держать связь, хорошо? Чимин согласился, попрощался, сбросил и продолжил задумчиво раскачиваться взад-вперед. Надо совершить то, зачем он сюда приехал — исповедаться. Сейчас, казалось, было самое неудобное для этого время. Чего уж там, сама реальность стала неудобным старым костюмом, который поджимал в подмышках и стягивал бедра. Наверное, подумал Чимин, дело в том, что для важных решений никогда не бывает подходящего времени — на то они и важные, что оба варианта либо хороши по-своему, либо одинаково ужасны. Чимин встал и вышел со двора, а качели ещё несколько секунд медленно раскачивались в воздухе.

*

Когда Чимин вернулся на кухню, в урне которой лежали его ночные компаньоны, родители в своем неспешном темпе завтракали. Он остановился в пороге, как пизанская башня — тоже чуть под наклоном, и прошелся вдоль стены, прижавшись к ней спиной. В том, что родители его нисколько не понимали не было ничего удивительного. — Мам, пап, — позвал он. Они настороженно замерли — с такой интонации ничего хорошего не начинается. Чимин чувствовал, что вот-вот — и, того глядишь, расплачется, как не плакал с самого детства. Мать убрала в сторону кружку, из которой секундами ранее с наслаждением пила кофе, и сложила ладони в замок: — А ну-ка, рассказывай. Самое ужасное чувство на свете — не оправдать надежд вскормивших тебя любовью родителей; ничего не просивших и не требовавших родителей. — Я бы очень хотел… Я правда очень хотел бы показать вам свой диплом. Но у меня. — Одна крупная капля пота покатилась вниз по виску. — Его нет. Вилка с тихим звоном ударилась о тарелку. — Как, нет? — Отец мог бы смешка ради пустить: «Что, украли?», но измученный вид сына смывал любой намёк на задор в его лице. — Ещё на первом курсе, после второго семестра я слетел к чертям с университета. — Он замолк, родители зависли, как если бы Чимин сейчас смотрел видео в сети, а интернет начал безнадежно барахлить. Он набрал как можно больше воздуха в затвердевшие легкие. — Я не хотел вам этого показывать, но мне было ужасно тяжело в штатах. Первые два месяца пролетели незаметно: я как-то справлялся на ваши деньги, учеба была вступительная, мне многое старались разъяснять. Но потом… — Он почувствовал ужасную усталость в ногах — они его попросту не держали, но такую наглость, как присесть рядом с родителями Чимин себе позволить не мог. Вина приколотила его к стене, как тяжеленную картину. — Потом надо было готовить, убирать, учиться, строить социальные связи. Конечно, с этим справляются тысячи человек, но я не справился. Ладно быт, к черту социум, но учеба мне не давалась. Я каждый день просыпался с мыслью, что всё это не моё: их уклад жизни, их менталитет, и самое главное — специальность. Я приходил на занятия и ощущение того, что я всем сердцем терпеть не могу свой университет давило на меня. — Отчислили? — то ли печально, то ли гневно спросил отец. — И чем ты занимался всё это время? — спросила мать в состоянии шока, не давая сыну возможность ответить (будто он собирался). Она упорно отвергала мысль, что кофе её давным-давно остыл. — Работал, пока то позволяла студенческая виза, спустя год чуть не столкнулся с депортацией, но для меня это было равно смерти. Затем я познакомился с одним местным корейцем… Он устроил меня в фирму, помог с документами, оформил вид на жительство. — Наверное, — начал отец, — вишенкой на торте будет то, что вы с этим корейцем состоите в отношениях. Внутри Чимина зашуршал пакет с пустыми банками пива. — Зачем ты так? — спросил он. — А как мне… Отец не досказал. Наступило такое безмолвие, что, казалось, их дом подняли и выбросили на дно океанской впадины. В прочной тишине Чимин доковылял до стола и опустился между родителями. Агата Кристи с полки в гостиной смотрела на него осуждающе. — Почему ты нам сразу не сказал? — спросила мать, пытаясь прикоснуться к сыну, но, словно передумав, отдернула руку обратно. — Тогда мне было ещё тяжелее в этом признаться, — произнёс Чимин в руках, прозвучало это сдавлено и жалко. — Наоборот, — заявила она. — Тогда бы мы нашли выход из ситуации. А теперь что? Теперь четыре года канули в тартарары! Ощущение собственной ничтожности повисло на шее и тянуло к полу. — Простите меня, пожалуйста, — наконец вырвалось у Чимина. — Простите. Он не плакал — не выходило, сколько Пак Чимин себя помнил, слезы не были его способом сожалеть о случившимся. Лишь тупое и тяжелое нечто носилось от одной стороны его грудной клетки до другой. — Я ни в коем случае не в восторге, — мать плотнее завязала ремешок на поясе. — Но теперь-то тут уже ничего не поделаешь. Самое обидное, что ты нас вот так постфактум ставишь в известность, а теперь ждешь прощения. Тебе перед собой надо быть честным. — Я бы просидел так ещё сотню лет, — произнёс Чимин, — чтобы обдумать каждый свой последующий шаг наперед и нигде не промахнуться. — В жизни невозможно не промахнуться, — отец повертел столовым ножом в пальцах, высматривая отражение в нём. Сколько всего пережитого и упущенного он видел в нём было видно по глазам. — Лучше сотню раз оступиться, но дойти, чем всё обдумать, но успеть сделать лишь один шаг. Ты и сам понимаешь. Всё ведь понимаешь, а на деле из рук вон валится. Этого не избежать. Чимин чувствовал, как тупое нечто рухнуло на дно его туловища с глухим звуком и не дергалось более в истеричном состоянии. Он долгое время был убежден в том, что откровение повлечет за собой лишь разочарование, но, как бы парадоксально то ни было, плохие родители разочаровываются в ребенке, а хорошие — в себе. — Ладно, иди помойся, поешь. — Рука её по-прежнему лежала поодаль от Чимина. — Потом уже обсудим, что делать дальше. Ему в самом деле повезло с родителями. И до смешного не повезло с самим собой.

***

Жизнь в Хэсане напоминала заводной механизм на полке в доме престарелых. Бывало, подойдет одна из любопытных смотрелок или кто из клиентов, и заведет механизм — заведет насколько времени и сил хватит, а затем столько же наблюдает за тем, как он отбивает заданный ритм. И чем чаще кто-то заводит этот механизм, тем больше люди привыкают работать по необходимости, а не по желанию. Интересно, подумал Чимин, кто завел пружину тогда, когда он приехал. К девяти он уже дошел до дома Чонгука и около пяти минут просто наблюдал за ним со стороны. После разговора с отцом Чимин понял, что с самого своего приезда только и делал, что бесцельно размышлял и ни к чему стоящему не приходил, а если и пришел, то по инерции… без лишних напряжений. Когда он вошел в магазин Чонов, над головой снова прозвенел колокольчик, только Чонгука, чтобы посмотреть ему прямо в глаза в такой момент нигде поблизости не было. За кассой сидел Хосок, и сидел совсем не как Чонгук. Стало быть, все в этом мире теперь делились на Чонгука и на не-Чонгука. — Чего тебе? — спросил Хосок так, будто Чимин крутился вокруг него около получаса и заметно действовал на нервы. — Могу я поговорить с Чонгуком? — Можешь ли ты поговорить с Чонгуком? — задумчиво переспросил Чон. — Чтобы обсудить ваш побег? Ты думаешь, я не понимаю, что между вами что-то есть? Или, — Хосок убрал сотовый в карман и сложил руки на груди. — Ты знаешь, что я догадываюсь и это приносит тебе какое-то нездоровое удовольствие. Говорил он спокойно, было очевидно: они оба устали играть в подростков. И ведь действительно — голос Хосока теперь казался грубым и измученным, а мимика менее гибкой и подвижной. — Ты же знал, что у меня не складывается с девушками. — Чимин выбрал именно такую конструкцию, надо было думать, оттого, что сам не мог до конца использовать в свою сторону слово «гей». — Но это никогда не касалось меня. Тем более, не распространялось на моего брата. Мне просто тошно, у меня прям кровь закипает, когда я думаю о вас. — А у тебя нет выбора, — Чимин упёрся локтями в стойку, отделявшую его от Хосока. — Нет, конечно, ты можешь меня убить, можешь костьми лечь, чтобы мы с Чонгуком никогда не увиделись, разорвать все связи, растоптать их и залить кислотой. Но я не поверю, что ты возьмешь на себя такую ответственность и испортишь младшему брату жизнь. Ты никогда таким не был. Что-то эта простая фраза в Хосоке усмирила, он больше не пытался растоптать Чимина и залить его кислотой. — Он ушел вчера после восьми и до сих пор не возвращался, — бросил Чон, как бейсболисты забрасывают последний оставшийся в корзине мяч во время тренировки, и снова уткнулся в телефон. Так или иначе, но друзей детства зачастую приходится отпускать.

***

Гараж был не заперт, более того, дверь оказалась широко распахнута, как во время распродажи. Чимин остановился у порога и, не зная куда деть руки, сунул те в карманы брюк. Чонгук, орудуя плоскогубцами, будто проводил тренировку с эспандером, придавал форму железным конструкциям из жетонов для игровых автоматов. Заметив Чимина, он оторвался от работы, и оба не нашли иного варианта, как молча смотреть друг на друга под «Love letters», которая, как оказалось, доносилась из сиди-проигрывателя. Даже здесь, в маленьком портовом городе, они могли никогда не пересечься. Чимин — общепризнанный постулат победы и успеха, Чонгук — по определению самой судьбы — заведомо проигравший. Но Судьба — потешница, жаждет узреть, как победитель опускает голову, а проигравший не сдаётся. — Я не могу на тебя обижаться, — буднично произнёс Чонгук. — А я — жить с мыслью, что обидел тебя. Взгляд нырнул ниже — на макет за спиной Чонгука, и Чимин заметил загородный клуб: бунгало из плотного картона полукругом разместились на газоне, лодка, с которой он свалился, дрейфовала в плотном озере масляной краски, отцовские книги собирались стопками на столе летней кухни. Сам Чимин (бывший там не единожды) значительно задумался бы, вспоминая цвет лодки, отделку бунгало и, того глядишь, расположение керамических статуй на газоне. А ведь Чонгук даже не делал фотографий. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. — Чимин закрыл за собой дверь. Войдя, он принялся писать неровные маршруты вокруг макета, как бы успокаивая себя. На третьем обороте Чимин рассказал Чонгуку всё то же, что и родителям. Он говорил медленно и вдумчиво, останавливаясь вдоль улиц Хэсана, ратуши, здании суда, сквера Согласия. Страх оказаться отвергнутым шлифовался абразивом Чонова терпения, и история, вопреки заданной траектории, неожиданно свернула в сторону. — Со мной переспала декан нашего факультета. — Теперь все круги были написаны, и Чимина с Чонгуком разделяло расстояние вытянутой руки. — Как бы за возможность иметь преимущество в учебе. Это помогло лишь на одном промежуточном экзамене, а затем нас быстро разоблачили, и всё выкрутилось наизнанку. Ее уволили, а меня — отчислили. Ты единственный, кому я об этом рассказываю. Какое-то время Чонгук мучительно переваривал услышанное, ещё немного — и можно было услышать, как урчат его мысли. Он вытянул руки и подозвал Чимина к себе. А Чимин, и не думая сопротивляться, прислонился к Чонгуку, объятия которого сейчас виделись самым безопасным местом: навесом во время ливня, спасательной шлюпкой в открытом океане, понижающим жар лекарством при высокой температуре. — На твоем месте я бы тоже не смог вернуться. — Ладонь Чонгука разместилась на затылке. — Наверное, я бы прям там наложил на себя руки. Разница в росте была идеальной для того, чтобы Пак Чимин имел возможность уткнуться носом прямиком в плечо Чон Чонгука. — Чонгук, — позвал он и, получив подтверждение, спросил, — ты готов? — Я не совсем понимаю. — Бросить всё здесь и начать жизнь с самого начала. — Так сразу и не скажешь, — произнёс Чонгук так, будто выбирал блюдо на ужин. — Просто ответь, — не сдавался Чимин. — От этого зависит всё. Понимаешь? От этого зависит поднимется ли завтра солнце над городом. Чон отстранился и снял с полки, возле которой стоял, бумажный сверток, обмотанный леской — ему, определённо, нужно было занять чем-то руки, а цепь лежала в другом конце гаража. Он подтянул ту сторону лески, что безынициативно болталась в воздухе, и принялся наматывать её на сверток: — Сейчас слишком неподходящее время для таких решений. — Оно никогда не будет подходящим. — Чимин осторожно шагнул к Чонгуку. — Время — это единственная вилка в мире супов. Когда Хосок возьмет на себя бизнес отца, тебе уже будет под тридцать. Сомнений нет, можно и в тридцать поступить в университет, но зуб даю — тебе оно будет не нужно. Тогда ты зачерствеешь или, того хуже, загнешься. У тебя талант, и назови меня эгоистом, но я не хочу, чтобы он пропадал. А теперь скажи: ты готов? Леска, которую Чон усердно наматывал, кончилась, и руки теперь, словно лишившись цели всей жизни, вернули моток на место. То было к лучшему, ведь будь в леске метров так пять, Чонгук, не сдаваясь, наматывал бы её до посинения. — Хорошо, — согласился Чонгук, — но ты сам-то уверен, что хочешь быть со мной? Что я не буду тебе обузой? Что ты не бросишь меня через какое-то время, как только я причиню неудобства? — Я ни в чем так не уверен, как в том, что хочу быть с тобой, — ответил Чимин первое, что пришло на ум. — Я хочу быть с тобой, даже если у тебя появятся три хвоста, два рога и слоновьи уши. Смешок Чонгука повис в воздухе: — Это самое романтичное, что я когда-либо мог представить. — Ты просил не решать ничего за твоей спиной, — начал Чимин. — Поэтому я предлагаю показать твоим родителям макет. — Они не придут сюда. — Я это предугадал, но есть один вариант. — Чимин вынул пачку Муратти слимс и тряхнул ею, проверяя количество оставшихся сигарет. То, что осталось штук семь было видно на глаз, но мышечная память сильнее здравого смысла. Он вышел из гаража и закурил. — Я могу тебя тогда тоже кое о чем попросить? — донеслось позади, самого Чонгука видно не было. — Ты можешь снова не начинать курить? Тебе очень шло быть некурящим. Даже в детстве я не переносил те минуты, когда ты выходил на перекуры. Ты думал, я тебя не вижу, но я видел, а иногда даже наблюдал специально, не по детски загружаясь на этот счет. Чимин вынул сигарету изо рта, потушил о железный выступ у входа и выбросил вместе с пачкой в урну. Всё в огонь, всё, но только не просьбы Чонгука. С третьей попытки он дозвонился до человека, достоверно притворявшегося лечащим врачом Чонгука. Со второй уговорил старичка в том, что ментальный вопрос пациента — его прямая прерогатива, обязанность и ответственность, и если он сиюминутно не приедет к ним, то нарушит кодекс. А уже затем с болью посмотрел на оставшиеся шесть сигарет в пачке на дне ведра и вошел обратно в гараж. Они явились после трех: родители Чонгука и старичок в белом халате. Хосока не было — надо думать, оставили в магазине за главного. Мать укоризненно посмотрела на Чимина, как на грешника в церкви, а затем перевела взгляд на стол и тут же замерла. Отец же до побелевших костяшек сжимал в руках ключи от пикапа. Только они, эти ключи, почти обессилено повисли на указательном пальце, стоило мужчине увидеть макет. Оба выглядели в точности так, будто стали свидетелями второго пришествия, будучи прежде прожженными атеистами. Они обходили и разглядывали стол с неподдельным интересом, легким веянием которого привычно холодная и безэмоциональная маска тут же слетала в сторону. Мать даже не удержалась от соблазна прикоснуться к собственному дому, а отец всё время смотрел на их магазин (только упрощенный до размера игральной кости), и пока он его рассматривал, что-то в суровом взгляде постепенно смягчалось, как замороженное тесто под палящим солнцем. «Вы из него раба вырастили», — хотел было предъявить Чимин, но сдержался. Он испытывал ответственность за Чонгука даже больше, чем подарившая жизнь мать, чем отец, готовый рано или поздно передать свой бизнес, чем лечащий врач. Он испытывал ответственность не по принципу и протоколу, а по искреннему порыву. В таком случае доказывать что-либо виделось ему бессмысленным. Пока Чон говорил с семьей, доктор подозвал Чимина указательным пальцем, будто веточкой отсохшего дерева, к себе: — Такого я даже предположить не мог. — Он собирает макет не потому, что ему нечем себя занять, а оттого, что у него такая энергия копится в груди, что её просто необходимо куда-то выливать. — Чимин чувствовал себя кладоискателем, выкапывавшим драгоценную мысль из недр подсознания. — Но он не получает признания, не получает сатисфакции от творчества и потому пытается привлечь внимание тем способом, к которому привык не только он сам, но и все в этом городе. — Допустим, — деловито согласился старичок. — Но что дальше? Страшное дело, когда психотерапевт спрашивает у тебя, что делать дальше касательно его пациента. — Для начала мы просто попробуем поступить, — начал Чимин. — А поступим или нет — неважно. Я хочу просто забрать его с собой в Пусан. Конечно, он всегда будет волен сделать свой выбор, но не попробовать просто нельзя. Нельзя оставлять спасшего невинную душу без нити Кандаты, нельзя топить в себе таланты и нельзя позволять их топить в других. Чонгук проводил родителей и закрыл за ними дверь. — Неужели все было так просто? — Чонгук приземлился рядом с Чимином и так же обессилено упал головой на его колени. — Отчасти нет — ибо далось не без сильных переживаний, отчасти да, потому что в основном всё наши проблемы вот здесь. — Чимин ткнул в висок указательным пальцем. — Но бывает и так: боишься холодной воды, а как прыгнешь, уже и нестрашно. Но пока стоишь — умереть можно. — Особенно если прыгаешь один. Чимин не мог сконцентрироваться: впервые в жизни кто-то лежал, разместив голову у него на коленях. — Особенно, — согласился он. — О чем вы говорили? — Отец спросил: действительно ли мне кажется, что справлюсь, не смог не добавить, что сам верит с натяжкой, но в штыки не упирался, — Чонгук задумался, даже дыхание задержал. — Что теперь будет дальше? — Мне надо закрыть все счета в Америке, подписать увольнительную и собрать оставшиеся вещи и документы. Будем поступать в Пусан… Чонгук посмотрел ему прямо в глаза: — Ты тоже? — Да, вот думаю, может, психологом стать… — Чтобы делать мне мозги каждый вечер? — Конечно, — Чимин не смог сдержать улыбки. — Станешь подопытным каждой сомнительной системы обследования. Например, тест на выявление шизофрении. — И мы его оба завалим. — Потому что быть психически здоровым либо невозможно, либо ужасно невыносимо. — Кто знает, — произнёс Чонгук, — кто знает… Заиграла «What you won’t do for love» Бобби Калдвелла, и сначала Чимин, а за ним и Чонгук пустились подпевать:

Должно быть, ты всё гадал, где я. Я искал кругом любовь И вернулся, чтобы рассказать: У меня к тебе кое-что есть, и это так просто уже не отпустить.

— Может, — тихо перебил Бобби Чонгук, — и для первого секса не бывает подходящего времени? По кончикам ушей прошелся колкий жар. Чимин искренне пытался задуматься, но никак не получалось — мысли бежали в разные стороны и растягивались, словно резина: — Здесь есть над чем подумать. Он нагнулся к Чонгуку, как птица, решившая отпить воды из ручья, и губы сошлись с чужими — ирреально, как во сне, под пеленой дурманящей вуали. — Каким был твой первый раз? — спросил Чон. — Наверное, неудачным. На тот момент я думал только гормонами — о том, чтобы повременить и речи быть не могло. Девушка, с которой я тогда встречался, сама предложила попробовать, но закончилось всё быстро, неловко, и я долго после этого не мог прийти в себя. Не говоря уже о том, что это подтвердило мою… — Нужное слово снова не подбиралось. — Позицию. — Или ещё не до конца, — заметил Чонгук, намекая на авантюру с деканом. — Это сложно, — отмахнулся Чимин. — Снять с меня одежду тебе тоже, я смотрю, сложно. — Ни в коем случае. Руки ловко и умело пустились выполнять свою работу. Однако, чем меньше на Чонгуке оставалось одежды, тем явственнее они замедлялись. Приложив пальцы к внутренней стороне Чонова бедра, Чимин и вовсе замер — спешить ему уже было некуда. На голени и чуть выше колен тонкие вьющиеся волосы были влажными от пота, крохотные капли проступали выше — под лесенкой из ребер. Чимин медленно водил рукой от бедер до груди, довольно и даже завороженно наблюдая за тем, какой тем самым производит эффект. Несмотря на нежелание Чонгука сохранять зрительный контакт, все казалось Чимину до простого естественным — таким, каким и должно было быть. Он будто долго скитался в открытом море, как вдруг на горизонте задребезжал берег… да не какой-нибудь, а его — родной, с которого он несколько лет назад сошел в плавание и сбился с пути. Они были готовы мимикрировать на фоне друг друга, как зеленые жучки в густой-густой листве.

*

— Это так странно. Чтобы выпустить прожорливую влажность, Чонгук дернул за ручку небольшого окна под потолком и, неуклюже перебравшись через разбросанную обувь, вернулся к Чимину на диван. В крохотном прямоугольнике было видно, как над длинным рядом гаражей тянулись провода. Натянутые на столбы, они разносили людям горячий чай, сухие носки, телевизионные эфиры и рекламные паузы. И иногда чайки разрезали крыльями фиолетовый закат вокруг этих столбов. — Что именно? — спросил Чимин. — Когда я смотрел на тебя с парты, за которой сидел в классе. — Он поерзал в попытке удобно разместиться между Чимином и спинкой дивана. — Смотрел и даже боялся подумать, что со мной станет, окажись ты совсем близко, если я просто обниму тебя. А теперь… — А теперь я так близко, что и подумать страшно. Чонгук перевернулся на живот, он выглядел в точности как Аль Пачино в рекламных постерах к Роки. Заиграла знакомая мелодия, названия которой Чимин не помнил, и вместе с ней по крыше неспешно забарабанил дождь. — Здесь так хорошо, — заметил он. — Если бы можно было закрыться в этом гараже ото всех и просто жить вдвоем. — Мы бы завели наконец кота, — предложил Чонгук так, будто просил отпускные у строго начальства. И именно сейчас Чимину по-настоящему захотелось плакать, но если плакать, решил он, то только от счастья. И потому подложил Чону под голову свое предплечье и носом прислонился ко лбу, чтобы короткими неспешными вздохами вобрать в себя его неуверенность, подавленность и сомнения. А с каждым выдохом вселить уверенность в том, что всё, непременно, будет хорошо. Для этого, должно быть, он и ресивер. — Я всё сделаю, лишь бы у тебя был кот. И в объятиях Чонгука Чимин провалился в мягкий и глубокий сон.

***

— Паспорт ещё раз проверь — забыл, не забыл. Ежик, привезший Чимина из Пусана с грохотом закрыл багажник автомобиля. Он немного оброс и покрылся колючками. Сам Чимин довольно зевнул: он бы и в жизни не подумал, что сможет так беззаботно спать на старом диване в гараже заброшенного района. Мать проверяла содержимое пакета с фруктами уже раз в седьмой: не убежали ли бананы и не выпрыгнули ли в страхе яблоки и хурма. — Всё на месте, — успокоил её Чимин. Прощаясь с родителями, он заметил, что их объятия, взгляды, интонации — всё это изменилось. Должно быть, изменения были закономерны — теперь Чимин обязан заново отыгрывать свой авторитет и доверие. Чонгук ждал чуть поодаль, рукой упираясь в крышу автомобиля. От основного действа его отделяла спускавшаяся над шевроле ветка ивы. Чимин вдруг заметил, словно его пронзило тонкой иглой: на Чонгуке не было ни одного элемента одежды черного цвета. Легкая тениска и телесные шорты подчеркивали результат упорных тренировок. — Тебе идет, — произнёс он, встав перед Чоном. — Так я ведь теперь мимикрирую с тобой. Всё, что ресивер получает от персивера и пропускает через себя становится определением их совместной жизни. — Чонгук забрал из рук Чимин пакет с фруктами и сложил его в салон. — Вчера я понял, что всю жизнь жадничал своей душой или даже пренебрегал, чтобы отдать всё, что у меня есть единственному человеку… — он перевел взгляд на Ежика, тот листал ленту в социальной сети. — Мне кажется, это неделя будет тянуться мучительно долго. — Время за сборами пролетит незаметно. Так и представляю, — Чимин мечтательно запрокинул голову: вид Чонгука на фоне ивовых ветвей дробил в Чимине любую досаду. — Я сижу читаю книгу, а ты готовишься к экзаменам… играешь с котом. Чонгук, подловив момент, наклонился чуть ближе. На мгновение в его лице промелькнуло то самое выражение, что и перед первым отъездом Чимина в Америку: — Промис? — Промис, — ответил он, зарекаясь на этот раз обещанное исполнить. Шею защекотало чужое дыхание, а затем и невесомое касание губ — мимолетное, чтобы напомнить о скоротечности того времени, что они провели вместе. Дверца машины захлопнулась, Чонгук оставил след ладони на окне — почти невидимые глазу лабиринты своих папиллярных линий, и отошел от дороги. Чимин не потеряет всё то, что нашел в себе ради Чонгука. Или даже нашел для себя благодаря тому. Автомобиль тронулся, загудел кондиционер. Чимин пристегнулся и откинулся на спинку сиденья. Он смотрел на то, как одноэтажные строения, облицованные камнем и дощатыми панелями сменялись на протяженные луга, теплицы и частные участки. Смотрел и испытывал то редкое чувство высвобождения, которое испытывает насекомое, выпутавшееся из паучьей сети. Это Чимин завел пружину города. Города, который построил научивший его любить Чон Чонгук.