Душистые цветы ириса

                                    Ваня       Все ещё счастливый возвращаясь домой, я и предположить не мог, что это был последний раз, когда я там появился.       Войдя в квартиру и захлопнув дверь, я встретился взглядом с полными злобы глазами мужа и сразу понял, что что-то не так.       Мишка походил на разъярённого быка, а я в это время был в роли красной тряпки.       То, что я ночевал у Семена Петровича, вряд ли могло его так вывести из себя, а значит причина была в другом.       — Что-т-то случилось? — осторожно спросил я и вжался в входную дверь, когда Мишка в два шага оказался около меня.       — Сука! — рявкнул он и ударил кулаком в дверь. — И ты ещё спрашиваешь, шлюха?!       Достав из кармана телефон, Мишка что-то поискал там и ткнул мне им в лицо. На фото были мы с Вадимом, заснятые во время поцелуя и занятия сексом. От увиденного у меня потемнело в глазах, а по спине пробежал мерзкий холодок. Откуда у него эти фото? Вряд ли он сделал их сам. Если бы он по наводке Артёма пришёл в кондитерскую, то сразу там и устроил бы разборки. А значит их ему кто-то прислал. Уж не Артём ли застал нас? Возможно, он знал про вторую дверь и, тихо прокравшись, сделал фото. Возможно, все это время он выслеживал нас и ждал, когда можно будет отомстить. Он ведь предупреждал, что я ещё пожалею.       — Откуда это у тебя? — дрожащим голосом спросил я.       — Дружок твой бывший прислал, — сквозь зубы процедил Мишка. — Оказывается, ты давно разорвал с ним дружбу ради любовничка! Сука! Ты врал мне, сука, что это мой ребёнок?! Натрахал его на стороне и решил подсунуть мне, гнида?! Думал, я никогда не узнаю?       — Ты сам виноват в этом! — прокричал я в ответ. — Ты знал, что я хочу ребёнка, знал, но не захотел ничего сделать для этого! Ты сам вынудил меня изменить, не желая обратиться к врачу!       — Заткнись, блядь! — брызжа слюной, проорал Мишка и влепил пощёчину. — Ты трахался с другим, трахался, а потом как ни в чем не бывало приходил домой и спрашивал меня как прошёл день! Рассказывал про своего ублюдского ребёнка, словно он мой, и по ночам подставлял мне свой зад, в котором побывал чужой член! Сука! Как же мне хочется придушить тебя, чтобы больше не видеть твою слезливую рожу.       — Я не собирался подсовывать тебе ребенка, мы с твоим папой ещё месяц назад подали заявление на развод! Но если бы ты был другим… ничего бы не случилось, — рыдая, выдавил я. — Был бы внимательным, заботливым и любящим, послушал меня и сходил к врачу, я бы никогда не лёг под другого. И я не изменял тебе постоянно. Но своим поведением ты вынудил меня посмотреть на другого. И знаешь, с ним мне было намного лучше, потому что в постели ты полный ноль!       Я понимал, что этим только больше выводил Мишку из себя, но меня уже было не остановить. Я должен был высказать ему все, пусть и не выйду живым из квартиры.       Мишка ударил, и я, взвизгнув, схватился за левое предплечье. От боли рука словно отнялась, и я понял, что сегодня он точно забьет меня до смерти. Меня и моего малыша.       Матеря меня всеми словами, которые он знал, Мишка наносил удар за ударом. И я, рухнув на пол и сжавшись в комочек, только и мог, что кричать, зовя на помощь, и прикрывать руками живот.       От боли и страха я ощутил, как сознание покидало меня, а крик становился все более тихим и хриплым, и наконец-то провалился в спасительную темноту.

***

      Очнулся вновь на больничной койке в тускло освещенной палате. Противный писк снова резал слух и молотом отдавался в голове. Помимо боли во всем теле, нестерпимо болел живот, и, кое-как проведя по нему рукой, в ужасе понял, что что-то не так. Он был слишком мягким и перевязан бинтами. Страх сковал тело, а сердце, казалось, разорвалось на миллион мелких кусочков. Предположив самое страшное, что только могло случиться, завыл на всю палату, стискивая пальцами простыню. Я так долго мечтал о ребенке и вот его нет. Я потерял своего малыша и теперь не представлял, как смогу жить.       — Тише, тише, мой хороший, — поглаживая по руке, успокаивал папа, — все хорошо, слышишь, все хорошо. Тебе сделали кесарево, малыш сейчас в кувезе в специальной комнате. Успокойся, сынок.       Услышав, что ребёнок жив, я на время затих, смотря в заплаканные глаза папы.       — Врачи говорят, что шансы на выживание большие, сейчас и не таких выхаживают, — объяснил он, — вот увидишь, все хорошо будет. Ты только поправляйся побыстрей. Ты ведь нужен сыну, как никто другой.       — Я хочу его увидеть, — еле слышно попросил я, облизнув пересохшие губы. — Пап, я должен его увидеть. Пожалуйста. Я не смогу спокойно находиться здесь, пока не буду знать, что все в порядке. Прошу, позови врача.       — Хорошо, хорошо, только успокойся, ладно, — согласился папа и вышел из палаты.       Меня не волновало моё состояние, все о чем я сейчас мог думать — это мой малыш, который родился на несколько месяцев раньше, чем должен был.       Ещё совсем недавно я, счастливый, выходил от врача, который сообщил, что все хорошо. Счастливый показывал Вадиму снимок нашего будущего сына. И вот, сегодня я лежал на больничной койке и молился лишь о том, чтобы мой малыш выжил. Дороже него для меня никого не было. И я просто не смогу жить, потеряв его. Сердце сжималось внутри, а на глазах вновь выступили слезы. Только бы врач не отказал мне в просьбе увидеть моё сокровище.       В неожиданно распахнувшейся двери возник врач, а за ним и папа, кативший кресло.       — Как вы себя чувствуете? — спросил доктор, осмотрев меня.       — Немного болит живот и голова, но это терпимо, — соврал я, — только позвольте увидеть сына.       — Голова не кружится? — снова спросил он, помогая принять полусидячее положение.       — Нет, — покачал я головой, — только побаливает.       — Я сейчас сделаю укол обезболивающего, а потом ваш папа ненадолго отвезёт вас к сыну, — сказал доктор, подготавливая шприц. — Не больше получаса. А затем вы вернётесь в палату и отдохнете как следует. Ребёнку нужен здоровый родитель.       — Хорошо, да, я сделаю, как вы говорите, — с благодарностью ответил я и поморщился, стоило доктору поставить укол. — Спасибо.       Я готов был целовать руки доктору, который с пониманием отнёсся к моему переживанию. Но если бы он не позволил, я бы, наверное, уже бился в истерике.       Пришедший медбрат, подхватив меня на руки, словно пушинку, осторожно пересадил в кресло и, закутав в одеяло, передал папе.       — Ты только не переживай сильно, ладно, когда увидишь сына, — попросил он, открывая дверь палаты.       — Ладно, — неуверенно сказал я.       В тускло освещенной палате, заставленной кувезами и различными приборами, находились два медбрата, которые присматривали за детьми.       Поздоровавшись, папа подвез меня к одному из кувезов, и я, увидев своего сына, тихо заскулил, словно побитая собака. Малыш был совсем крохотным с красноватой, чуть сморщенной кожей. К нему были проведены различные трубочки и проводочки, а на мониторе считывалось его сердцебиение.       Размазывая по лицу слезы, я жадно рассматривал малыша, чувствуя, как страх сковывает сердце. Я не хотел думать о плохом, но ужасные мысли сами лезли в голову.       — Тише, мой хороший, тише, — обняв сзади, успокаивал меня папа, целуя в макушку. — Все будет хорошо, вот увидишь. Ребёночек в надёжных руках, и как только он подрастёт, его выпишут, и ты забудешь об этом, как о кошмарном сне.       — Я никогда не смогу… этого забыть, — всхлипывал я, не сводя глаз с сына. — Мне кажется, это будет преследовать меня в ночных кошмарах всю жизнь.       — Ну что ты, милый, вот увидишь, все позабудется, когда ты, счастливый, вернёшься домой с сыном.       — Ваш папа прав, — ласково сказал один из медбратьев, — вот увидите, все будет хорошо. Только вчера выписали ребёночка, который родился таким же маленьким как и ваш. Так что поправляйтесь, а мы позаботимся о вашем сыне.       — Спасибо, — прошептал я, стирая слезы с лица. — А как долго он здесь пробудет?       — Пока не подрастёт и наберет нужный вес, — пояснил омега. — Месяца два, два с половиной. Это индивидуально у всех. Но вы не переживайте. Даже когда вас выпишут, вы можете приезжать с утра и до вечера оставаться здесь. Вы и пообедать в столовой можете.       Узнав о том, что мне придётся оставлять на целую ночь сына одного, снова разрыдался. А вдруг за ночь с ним что-то случится, а я не узнаю?       Я готов был спать на полу, здесь, около кувеза, лишь бы быть рядом с моим малышом, но понимал, что никто мне этого не позволит.       Я очень не хотел возвращаться в палату, но я обещал доктору, что буду соблюдать правила.       Снова оказавшись на кровати, закутанный в одеяло, я прикрыл глаза, пытаясь отдохнуть. Но из-за пережитого сон никак не шел, и я решил узнать у папы, как я вообще попал сюда.       — Знаешь, я думал, Мишка меня убьёт, — тихо проговорил я, смотря на сидевшего рядом папу.       — Я тоже так думал, когда позвонил Сема и сообщил, что ты в больнице, — сказал он, взяв мою руку в свою. — Я не помню, как доехал. И удивляюсь, что не попал в аварию. Я думал, с ума сойду, если мне сообщат, что вас больше нет.       — Сколько я здесь? — спросил я, сжав папину ладонь.       — Три дня, — ответил он. — Тебе давали снотворное, чтобы ты мог отдыхать и поправляться.       — А как… кто меня сюда привёз?       — Сема сказал, что, услышав твои крики, соседи вызвали полицию. На удивление, те быстро приехали, — рассказал папа. — Мишка сам дверь открыл и сдался, понимая, что натворил. Полицейские вызвали скорую, на ней тебя и привезли. Муж твой позвонил Семе, все рассказал, а тот уже сообщил мне. В общем, Мишку сейчас держат в сизо, Семёна сегодня снова вызвали туда. Но он вечером обязательно приедет.       — Хорошо, — попытался кивнуть я и вдруг осознал, что Вадим скорее всего ничего не знает о случившемся, не знает, почему я не прихожу. — Пап, нужно Вадиму все рассказать. Позвони ему, пожалуйста.       — Мы ему уже все рассказали, не переживай, — ответил папа. — Сема ездил в ту кондитерскую и все ему объяснил. Он тоже приедет чуть позже. А пока, мой хороший, тебе нужно поспать. Тебе ведь силы ещё понадобятся.       — Ты опять уедешь? — спросил я, прикрыв глаза.       — Я буду здесь, пока тебя не выпишут, — тихо ответил он, поглаживая руку, — потом на время передам Семе. Мне нужно будет разобраться с кое-какими бумагами. Думаю, это и недели не займёт. Мы договорились с Толей, что я вернусь уже сейчас и поживу с тобой у Семена. А он пока останется там отработать контракт и доделать оставшиеся дела. А я пока тобой займусь и буду жилье нам подыскивать.       — Хо-ро-шо, — медленно произнёс я, засыпая. — Я рад этому.

***

      Вечером, как папа и сказал, приехал Семён Петрович.       — О, хвала небесам, ты наконец-то очнулся, — присел рядом со мной он. — Как же мы все за тебя переживали, сынок. Когда Мишка позвонил, я думал, меня удар хватит. Нужно было не слушать тебя и давно уже забрать от него. Ничего бы тогда не случилось. А теперь сидит в сизо, смотрит на меня виноватым взглядом, надеется, что я его отмазать собираюсь. Нет уж, пусть отвечает за свои поступки. Ему грозит до года исправительных работ, вот пусть и исправляется, может, в следующий раз сперва подумает, перед тем, как совершать такое. И откуда он у меня такой непутевый? — вздохнул Семён Петрович. — А ты поправляйся скорее, ты же сыну нужен. А мы за тобой присматривать будем.       Свекор рассказывал, какими были его дети, когда только родились. Каким неопытным и трусливым папой он был и первые дни боялся брать сына на руки. Сказал, что сделает в гостевой ремонт, обустроит её под детскую, если вдруг мы захотим иногда оставаться там на ночь. Старался подбодрить и отвлечь от тяжёлых мыслей. Но как бы я ни пытался внимательно его слушать, я не мог не думать о сыне. О том, как он там совсем один. Мне очень хотелось снова увидеть его. Хотелось проводить с ним двадцать четыре часа в сутки. Но это, к сожалению, было невозможно.

***

      Вадим приехал чуть позже, чем я надеялся. Папа со свекром отправились перекусить, оставляя нас наедине.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, присев рядом и поцеловав в висок.       — Сейчас получше, — ответил я, прижав его ладонь к щеке, — мне дали обезболивающее. Ты видел малыша?       — Да, меня один раз пустили к нему, — с нежностью произнёс он.       — Он такой ма-аленький, — снова разрыдался я, — я так боюсь, так боюсь.       — Тише, родной, тише, — успокаивал меня Вадим, целуя заплаканное лицо, — все будет хорошо, вот увидишь. Все будет просто замечательно, и мы будем самой счастливой семьей.       — Я очень хочу… в это верить, — ответил я, всхлипывая. — Папа сказал, что как только меня выпишут, я смогу подписать бумаги о разводе и стану свободным. Я боялся, что… Мишка не отпустит, но после случившегося он подписал все.       — Это отличная новость, значит, как только малыш достаточно подрастёт, мы сможем пожениться и стать полноценной семьей, — предложил Вадим, поглаживая меня по волосам.       — Да, — согласился я, — но только я не хочу свадьбу. Давай просто тихо распишемся и отметим в кругу близких родственников.       — Конечно, родной, как ты захочешь, — кивнул он и прижался к губам в мягком поцелуе.

***

      В больнице малыш, которого мы назвали Денисом, провел два с половиной месяца. Это были самые тяжёлые, самые страшные и самые болезненные месяцы в моей жизни.       Каждый вечер, засыпая, я боялся проснуться и узнать, что моего сына больше нет. Боялся, что он заразится чем-нибудь, что было не такой уж и редкостью, и его и без того слабенький организм не выдержит такой борьбы за крохотную жизнь.       За все время, что я провел на больничной койке, меня чуть ли не каждый день кто-нибудь да навещал. Папа всегда был рядом, а остальные заглядывали на часок, чтобы узнать как у нас дела. Чаще всех, конечно, приходил Семён Петрович. Он волновался за внука не меньше папы. Данила заглядывал пару раз, но, не желая отвлекать от сына, пообещал со временем наверстать упущенное общение. Однажды пришёл и Олег, чем очень меня удивил. Он долго извинялся за брата, а затем совершенно искренне пожелал мне счастья с Вадимом.       Пока я находился здесь, посещать малыша было намного проще. Сразу после завтрака папа отвозил меня в реанимационную палату, и я просто сидел и смотрел на мое маленькое счастье. Любовался им, изучал и запоминал каждый его сантиметрик, каждую морщинку, каждое непроизвольное движение ручкой или ножкой. Тихонько хихикал, когда малыш хмурился или легонько улыбался. Это были самые счастливые моменты, и я в памяти уносил их с собой по вечерам в палату, чтобы, засыпая с мыслями о сыне, я мог представлять его в голове.       Вадим приходил практически каждый день и проводил по несколько часов рядом с нами. Мы вместе любовались нашим сыном, гадали на кого он будет похож. Тихо перешептывались, мечтая, какая жизнь у нас будет, когда мы заберём Дениску домой. Это помогало верить, что все будет хорошо, помогало пережить эти долгие дни ожидания, когда нам сообщат, что малыш здоров, и мы можем отправиться с ним домой.       Труднее стало потом, когда через две недели меня выписали, а Денис ещё находился в реанимации. Каждое утро приходилось ехать в больницу, сообщать к кому я пришёл и, получив разрешение, наконец-то попасть к сыну.       Жили мы пока с Семеном Петровичем вдвоём. Папа должен был приехать вскоре, и я очень надеялся, что у него это получится. Всё же поддержка родного мне человека была необходима, как воздух.       У Вадима на ночь я оставался всего пару раз, пообещав, что, забрав сына, мы сразу переедем к нему.       Его отец тоже поддерживал нас, как мог. Предложил подготовить дом к скорому появлению в нем ребёнка: сделать ремонт, превратить одну из гостевых комнат в детскую, да и Вадиму посоветовал переделать спальню. И что меня растрогало больше всего: мебель и все необходимое для комнат попросили подыскать меня. Это предложение окончательно убедило, что меня приняли в семью. И благодаря этому пережить это нелёгкое время стало ещё проще.       Днем я был у сына, а поздними вечерами листал каталоги, просматривал сайты в поиске понравившейся мебели. В один из таких вечеров Вадим подвез меня до дома и достал из багажника коляску, которая мне очень понравилась, но была дорогая и я промолчал о ней. Но, похоже, он был прав, и мои глаза всегда выдавали мои чувства и желания. И эта коляска была тому подтверждением.       — Вадим, эта коляска ведь была такая дорогая, — рассматривая её, сказал я.       — Ванечка, родной, я хочу, чтобы у нашего сына было все самое лучшее, — ответил он, обняв и поцеловав в макушку. — К тому же я видел, как загорелись твои глаза, когда ты увидел её в каталоге. Скажи мне, что бы ты ещё хотел, очень хочу порадовать тебя.       — Ты и так уже радуешь, — ответил я, и мягко поцеловал в губы, — но если сможешь… хочу клубники, как тогда, в отеле.       — Хорошо, малыш, — хитро улыбнулся Вадим, — но тогда ты ночуешь у меня. Я знаю, что полноценный секс тебе ещё противопоказан, но ведь есть и другие способы доставить друг другу удовольствие. А тебе не помешает немного расслабиться.       — Угу, — смутившись, ответил я, так как ещё не до конца отошёл от родов, да и к тому же немного стеснялся шрама после кесарева.       — Всё хорошо, родной, — поднял за подбородок лицо Вадим, — тебе не нужно меня стесняться, я ведь все понимаю. И если ты не захочешь, ничего не будет, я просто хочу подольше побыть с тобой рядом, — ласково сказал он и втянул меня в неспешный поцелуй.

***

      Через полтора месяца пребывания в больнице Дениску перевели на второй этап выхаживания. Ему больше не требовался аппарат искусственного дыхания, он вполне неплохо сам справлялся со всем. Приходя в палату, я раздевался по пояс и клал малыша на грудь, чтобы он знал, что я рядом и чувствовал себя спокойно. С тех пор, как мне позволили это делать, Денис стал быстрее развиваться, лучше питаться и набирать нужные граммы.       И это с каждым днем придавало мне сил и надежду, что все закончится хорошо, и мы скоро отправимся домой.       В этой палате малыш провел две недели, а затем нас перевели в совместную, без каких-либо приборов. Только моя кровать, люлька, тумбочка для одежды и стол с парой стульев.       И после двух недель наблюдений доктор наконец-то сообщил, что нас выписывают.       Это был один из счастливейших дней в моей жизни.       И пусть Дениска в свои два с половиной месяца был ещё совсем крохотным и тонул даже в самой маленькой одежде. Пусть он первое время будет чуть-чуть отставать в развитии от сверстников, через пару лет этого никто и не заметит, главное, что он был здоров и волноваться было больше не о чем. Мы пережили это страшное время. Пережили все вместе и теперь никто и ничто не помешает нашему счастью.

***

            Несколько лет спустя…       — Добро пожаловать в кафе «Душистые цветы ириса» — поприветствовал я новых посетителей. — Чем могу помочь?       — А что тут самое вкусное? — смущённо спросил совсем ещё молоденький омега, рассматривая ассортимент.       — Всё, — добродушно ответил я, — но могу порекомендовать вот это очень нежное пирожное «первая любовь». Миндальный бисквит с воздушным сливочным кремом и клубникой.       Омега покраснел и бросил быстрый взгляд на своего молодого человека.       — Мы возьмём два, — улыбнулся молодой альфа и обнял своего парня, — и два капучино, пожалуйста.       — Можете пока присесть, — кивнул я в сторону столиков, — я принесу заказ.       Омега смущённо взглянул на меня и, увидев мою улыбку, улыбнулся в ответ.       К нам часто приходили парочки, и мне всегда было интересно понаблюдать за ними. Я быстро научился различать было ли это первое свидание и первая любовь. Или они встречались не первый месяц, а то уже и не один год были вместе. В первую любовь я был лишён всего этого, да и с Вадимом такие свидания продлились недолго. Поэтому сейчас, наблюдая за другими, я искренне радовался за них и желал им счастья.       — Снова наблюдаешь? — обнял меня сзади Вадим, принесший шоколадное печенье.       — Ага, — улыбнулся я. — Я только что отнёс им заказ и могу поспорить, что это их первое свидание. Омега совсем юный и ещё толком не знает своего парня, не знает, что можно, а что нет. Это прекрасно читалось в его глазах.       — Знаешь, — поцеловал меня в щеку Вадим, — я тут подумал, почему бы нам не отвести сорванцов к родителям и устроить вот такое свидание в каком-нибудь ресторанчике? А потом мы вместе примем пенную ванну и приятно закончим наш вечер.       — Хм, — сделал я вид, что задумался, — а мне нравится твоё предложение. Мы так давно вдвоём никуда не выбирались.       — Мы заслужили этот вечер, — согласился со мной Вадим. — Кстати, а чем заняты малыши?       — Уроками, конечно, — усмехнулся я и кивнул в сторону окна.       За столиком сидели наши мальчишки и усердно пытались лепить из пластилина фигурки. Старшему уже пять и он очень умненький мальчик, несмотря на то, что ему пришлось пережить. Младшему Максимке скоро три и он с удовольствием всему учился от старшего.       — У них задание: слепить красивые фигурки для тебя, чтобы ты смог делать такие и украшать ими торты, — объяснил я Вадиму, как мне удалось так надолго занять детей.       — И как у тебя это только получается? — всегда удивлялся он. — Со мной они только беситься хотят.       — Так и должно быть, — ответил я, — но открою тебе секрет — я тоже люблю побеситься с ними.       Хохотнув, Вадим чмокнул меня в щеку и вернулся на кухню. А я снова вернулся в зал, понаблюдать за посетителями.       От любимого занятия меня отвлек неожиданный звонок. Взяв телефон, обнаружил несколько сообщений и фотографию от Артёма. Это было свадебное фото, на котором Артём, стоя рядом с мужем, светился от счастья и держал руку на уже прилично выделявшемся животе. Это был первый раз, когда он дал о себе знать, после того дня, как мы поругались. Я частенько задумывался о том, как он сейчас, чем занимался? Бегал ли так же от альфы к альфе?       Рассмотрев фото, я искренне порадовался за него и от всей души поздравил в ответном сообщении. Похоже, за эти пять лет Артём, как и все мы, изменился и, возможно, мне стоит дать ему второй шанс? Кто знает, может на этот раз наша дружба окажется сильнее?