Ноль Овна: Дела семейные

      Илья Станиславович Щедрин был нежным элегантным блондином за сорок, и светлый льняной костюм очень ему шёл. Щедрин был слегка пухловат и трогательно округл щеками, румяными сейчас от жары, медлителен и меланхоличен. Рудневу хватило одного взгляда, чтобы всё про этого пупса понять. «Старый ты пидарас!», − мысленно укорил он Мизрахина, который тотчас явился, чтобы растерянно поморгать, злорадно похмыкать и ущипнуть Андрея Константиновича за задницу. «Чёрт возьми! Это ни в какие ворота!..» − завёлся было господин адвокат, но орать было уже не на кого.       Илюша Щедрин приехал в Думу на белом Бентли Континенталь, глядя на который, Руднев злорадно прикинул, сколько пупсу пришлось на него сосать. С душевным скрипом он всё-таки осадил себя: Щедрин был из топ-менеджеров высшего звена и зарабатывал очень даже неплохо. Значит, и машину купил себе сам.       Руднев легко проник мысленным взором в прошлое пупса Илюши и в красках увидел, как Мизрахин вьётся вокруг растерянного блондинчика, который в итоге, похоже, так и не понял, как оказался в постели с этим старым пройдохой. Будучи по натуре покладистым и покорным, Илюша Щедрин так и остался при Мизрахине, согревая его скрипучие кости и скрашивая своей тёплой херувимчатостью суровые будни престарелого аристократа и филантропа.       Наткнувшись взглядом на Руднева, пупс посерел лицом и нервно одёрнул пиджак. Руднев шикарно и весьма плотоядно улыбнулся ему, тряхнул глянцевыми чёрными волосами и легко взбежал по ступенькам вверх, к стеклянным дверям. Когда появлялись зрители, Андрей Константинович забывал и про возраст, и про слабенькое своё сердчишко. В глазах посторонних он мог выглядеть только сногсшибательно и киношно: прыгать точно в седло с третьего этажа, легко стрелять из двух кольтов одновременно и эффектно прокручивать их в руках, прежде чем элегантно заткнуть за пояс.       В комнате, где было назначено заседание какого-то думского комитета, оказалось не протолкнуться. Стажёры и чьи-то секретари таскали из других залов дополнительные стулья, чтобы всем хватило сидячих мест. Среди приглашённых оказалось очень много масонов, иллюминатов и, разумеется, уранистов. Рашидов любезничал со всеми по очереди, ухаживал за каждым, кто представлял интерес, и незаметно травил своей магией политических противников.       Вошедший в этот человеческий улей вслед за Рудневым белобрысый пупс снова вздрогнул, перехватив его взгляд, обогнул страшного колдуна по широкой дуге и поспешил прибиться к своим, что чинно беседовали в дальнем углу кабинета. Руднев заметил, как Щедрин невротично расчёсывает запястье, с которого уже чуть ли не содрал кожу, и, морщась, пытается незаметно прикрыть красное пятно рукавом. Андрей Константинович был по сути человеком не злым и от страданий пупса никакого удовольствия не получал. Он даже пожалел его про себя, но проклятие на невроз снимать не стал: подойдёт, поклонится, попросит, и будет тотчас исцелён. А если не просит и не кланяется, значит, урок не усвоил и должен мучиться дальше.       − Что это за слёт оккультистов? — негромко возмутился Руднев, когда из толпы к нему вынырнул Шойфет.       Тот ухмыльнулся и нежно заверил Андрея Константиновича:       − Здесь собрались представители широкой общественности: литераторы, учёные, адвокаты — просто неравнодушные к судьбе страны граждане. Какие ещё оккультисты? Ей-богу, странные у тебя фантазии, Андрей Константинович.       Руднев смерил его убийственным, как самурайский меч, взглядом и пошёл здороваться с Рашидовым. Он слегка сомлел, когда тот прихватил его за локоток и по-свойски притянул к себе. Сохраняя невозмутимый вид, Руднев отчаянно цеплялся взглядом за жемчужные запонки на рашидовских манжетах, потому что складки костюмной ткани казались ему живыми и тёплыми, ведь он чувствовал рукой и боком, как Рашидов дышит, как напрягаются под одеждой его мышцы, когда он поворачивается к очередному собеседнику. Руднев стоял бы так и стоял, но Рашидов зачем-то тряхнул его.       − Поможешь мне, Андрюш? — ласково улыбнулся он Рудневу.       − Конечно, − с достоинством заверил его господин адвокат.       − Тогда вон ту группу проконтролируй, − он кивнул на сидевших за длинным, похожим на сильно сплющенную с боков сушку, столом чиновников и депутатов. — Размягчи им мозги, пожалуйста. Пусть поплавают в тумане до конца заседания.       Руднев кивнул и пошёл выискивать местечко у стены, чтобы сесть за спинами порученных ему господ. Его передёрнуло, когда он почуял, как агрессивно схватил сознание сидящих напротив Шойфет. Интуиция подсказывала Андрею Константиновичу, что какая бы инициатива не была выдвинута на этом собрании, она явно будет чудовищной, потому что так откровенно и с таким размахом Рашидов редко морочил политиков.       Наконец все расселись, пощёлкали микрофонами, проверяя их исправность, и модератор представил главного докладчика. Руднев сначала не очень вслушивался в его речь: она была монотонной и перегруженной причастными оборотами, за которыми терялся смысл. К тому же Андрей Константинович и сам погрузился в транс, чтобы подавлять своей волей сидящих впереди людей. Но потом он увидел, как кто-то (скорее всего Рашидов) в созданном силой своих помощников мороке рождает яркие плакатные образы — такие убедительные, что Руднев сам едва не зомбировался. Оставив своих подопечных плавать в вязком мареве рашидовских внушений, он вынырнул в трезвяще холодную рациональность и прислушался к потоку дикой для любого здравомыслящего человека ерунды. Он с изумлением узнавал, что, оказывается, злые заокеанские жидомасоны решили извести славян и для этого стали внушать им саморазрушительные идеи и навязывать соответствующий этой цели образ жизни. Славяне должны были перестать размножаться, обратившись поголовно в геев и лесбиянок или просто в людей, не желающих тратить свою жизнь на детей. Ради этого их планировалось отравить вседозволенностью: свободной продажей наркотиков и легализацией проституции. Предполагалась популяризация вазэктомии и стерилизации, повышение доступности контрацепции и абортов. Православие планировалось развенчать и опорочить, как силу, несущую народу нравственное учение, способное противостоять заморским соблазнам. В довершение всего был синтезирован в лаборатории вирус, смертельный только для славян.       Модератор пустил по рукам копии документов, подтверждающие эти злодейские намерения и вражеские отчёты об успехах в деле изведения ими россиян. Стало шумно, атмосфера сгустилась, усиливая морок. И вдруг слова попросил Щедрин. Краснея и запинаясь, он спрашивал, чем славяне отличаются для вируса от неславян и как можно превратить целую нацию в бесполых существ? Это не удалось ни церкви, ни коммунистам: и тем и другим пришлось адаптировать свои экстремистские идеи — умерщвления плоти ради вечной жизни духа и умерщвления личного ради коллектива − к человеческой природе и телесным потребностям, среди которых стремление размножаться является одним из самых стойких, неубиваемых. Щедрин хотел добавить что-то ещё, но вдруг смешался, покачнулся и, прижав руку ко лбу, почти выбежал из зала. Руднев успел уловить и тень Мизрахина за спиной пупса, пока тот говорил, и воздействие кого-то из подручных Шойфета, убравших неугодного оратора с трибуны.       Руднев нашёл взглядом Рашидова, который, словно бы не участвуя в окружающем безумии, сосредоточенно вставлял в петли расстегнувшейся манжеты жемчужную запонку. Тот поднял голову и тепло Андрею Константиновичу улыбнулся. И Руднев сразу перестал беспокоиться. Рашидов знает, что делает. Помешать ему всё равно невозможно, поэтому правильней будет расслабиться и получать удовольствие. Напоследок кольнула жалость к бесстрашному честному пупсу, которого попросту заткнули и выдавили наружу как вишнёвую косточку. Но через мгновение и эта боль растворилась обильной порцией анестезии, которую щедро впрыснул в его сердце такой величественный, благородный и божественно прекрасный Патрон.