И свет твоих прекрасных глаз оставит след в душе моей

When you were here before

Couldn't look you in the eye

You're just like an angel

Your skin makes me cry

You float like a feather

In a beautiful world

And I wish I was special

You're so fuckin' special

(Когда ты был здесь раньше,

Я не мог смотреть тебе в глаза.

Ты подобен ангелу.

Созерцая твой образ, я плáчу.

Ты паришь, как перышко,

В этом прекрасном мире.

Жаль, что я не особенный,

Ты же чертовски особенный)

Уже второе Рождество я встречал у Бейкеров. Мы наряжали елку, украшали дом, объедались сладостями, смотрели кучу глупых фильмов, покупали подарки, даже играли в снежки. Уже второе Рождество я проводил как нормальный человек. Я не тосковал по родителям, но это не значит, что я не думал о них. Один вопрос не давал мне покоя. Мы не виделись целый год, неужели они просто взяли и отпустили восвояси своего единственного ребенка? В один из вечеров я заговорил об этом с миссис Бейкер и она призналась, что еще в прошлом году мистер Бейкер связался с моим отцом. «Пусть делает, что хочет», — сказал тот, но время от времени все же звонил им и спрашивал, как у меня дела. А что касается матери, то она окончательно спилась и сейчас проходила лечение в центре реабилитации. Возвращаться я не планировал (никто меня и не просил), а о том, что буду делать после выпуска, я и думать не хотел. Есть более насущные вопросы. Например, что творится с Дином? Иногда мне казалось, что он знает о моих чувствах и просто измывается надо мной. Я злился на него, старался не зацикливаться на нем, а по возвращении и вовсе решил игнорировать, но… я соскучился по нему. Уже спустя неделю разлуки мне хотелось вновь увидеться с ним. Пусть бесит, пусть издевается, но пусть будет рядом. Когда мы вернулись в пансионат, мое сердце уже трепыхало от предвкушения нашей встречи. Однако Дин не вернулся. Я почувствовал что-то неладное. Мои догадки подтвердила Олдридж, которая пришла к нам в комнату после ужина. — Я прекрасно знаю, что вы беспокоитесь за него, миссис Петерсон. Именно поэтому я вас и позвала, — строгим тоном говорила она Зои, которая пришла следом. Позади них показался и Том. — Мистер Бейкер, мистер Макаллистер, уделите мне пару минут. Копавшийся в шкафу Джо после ее просьбы сгребает весь бардак в сторону и, с серьезным лицом поправив очки, кивает, мол, я весь во внимании. Я перестаю разбирать новые учебники и тупо застываю на месте, сжимая книгу в руке до побелевших костяшек. — Мистер Эттвуд пока не вернется в школу, так как сейчас он находится в больнице… Она не успевает договорить, потому что учебник, который я держал, с грохотом падает на пол. Мое сердце уходит в пятки. Три пары глаз недоуменно смотрят на меня. Джо же спрашивает, обращаясь к куратору: — Что с ним? — Он получил несколько несерьезных травм. Не беспокойтесь, он вернется в конце месяца. — Не беспокоиться? — переспрашиваю я. — Вы только что сказали, что Дин лежит в больнице! — Эдриан, — тихо произносит Джо. «Держи себя в руках», — говорит его взгляд. — Как вы знаете, мистер Эттвуд сейчас за старшего в семье, поэтому я решила проведать его лично. Вы ведь знаете? — недоверчиво щурится Олдридж, когда мы с Джо удивленно переглядываемся. Том и Зои синхронно кивают. — Так вот, — удовлетворенно продолжает она, — я навестила его и поговорила с врачами. Уверяю вас, Дин скоро поправится. Боюсь, больше всего пострадала его гордость, — последнее она произносит задумчиво и скорее для себя. — Прошу, не распространяйтесь об этом. Если будут новости, я вам сообщу. А, и еще… Дальше можно не слушать, потому что ничего важного она уже не скажет. Ну да, Джо и Зои назначили новыми старостами, но какая разница? Дин лежит в больнице! — Почему Дин остался за старшего? — спрашиваю я у Зои, как только ушла Олдридж. — Если он вам не сказал, значит, вам и не стоит знать, — отвечает Зои и, эффектно махнув своими волосами, уходит к себе. Том тоже намеревался уйти, но я успеваю захлопнуть дверь прямо перед его носом. — Что случилось с его мамой? — уже более жестким, даже угрожающим тоном спрашиваю я. Джо сжимает мое плечо и отодвигает назад, чтобы самому поговорить с Одли. — Томми, мы ведь переживаем за него, — говорит он миролюбиво, но в ответ лишь тишина. — Разве у нас должны быть секреты, м? — заходит он с другой стороны. — Я думал, что мы все друзья, — начинает давить на жалость Бейкер и, даже стоя за его спиной, я знаю, что он отвел взгляд в сторону, потому что ему совестно так манипулировать неокрепшим сознанием Томаса. — Обещаю, все, что ты скажешь, останется в пределах этой комнаты. Последнее прозвучало как торжественная клятва. Одли медлит, не решая заговорить, а мое терпение заканчивается. — Его мама заболела прошлым летом и долгое время лежала в больнице, — выдает он наконец. В моей груди в очередной раз что-то болезненно екает. — Все деньги, что у них были, они потратили на лечение. А Дину пришлось работать во время каникул, чтобы ну… вы же знаете, у него есть сестра и младшие братья. Нечего сказать. Абсолютно. Как я мог быть таким дураком? Я ведь так ни разу и не спросил, чем он был занят все лето. Не поинтересовался, на что он тратит свою стипендию. Или куда делись его часы. Джошуа медленно поворачивается ко мне. На нем тоже не было лица. Он тоже молчит. А Томас, воспользовавшись шансом, сваливает к себе. — В следующий раз, когда я буду жаловаться на жизнь, можешь втащить мне, — говорю я Джо уже лежа на кровати. Сон никак не приходил. — Почему он нам ничего не рассказал? — Видимо, по той же причине, по которой ты не хотел рассказывать о своих родителях. В его словах был смысл, но произносить это вслух я не стал. Где-то глубоко неприятно щемило от того, что Дин доверял Зои и Тому больше, чем нам.

***

Он приехал в конце января. Его лицо озаряла привычная самодовольная улыбка, однако во взгляде проскальзывало волнение, о причине которого догадаться было несложно: всю его левую щеку закрывала повязка. Вот что имела в виду Олдридж, говоря о пострадавшей гордости. Впрочем, никого, кроме самого Дина, это не заботило. Мы радовались его возвращению. Зои, к примеру, увидев его, сразу же рванула ему навстречу. — Без крепких обнимашек, — только и сказал Эттвуд, выставляя вперед руки. Я смотрел, как Джо осторожно похлопал его по плечу, как Томми тряс за руку, как Чарли потрепала по волосам, а Сьюзан чмокнула в щеку, и не мог выдавить из себя ни слова. Я даже помахать ему не смог — руки подрагивали от волнения. На бесчисленные вопросы друзей он ответил, что нарвался на пьяных придурков в каком-то баре, и в ходе драки они зацепили его лицо осколком бутылки. «Умеешь же находить неприятности на свою задницу», — сказал бы я, если бы мог говорить. Язык тоже не слушался. К счастью, я и раньше не отличался болтливостью, поэтому не привлек внимания своим поведением. Позже вечером я попросил Джо отвлечь Тома, чтобы увидеться с Дином наедине. — Не помешаю? Сидевший по-турецки на своей кровати с книгой в руках, Дин бросает на меня короткий взгляд и качает головой. Я захожу в комнату и устраиваюсь рядом, но стараюсь выдержать некоторое расстояние. Он убирает книгу на стол названием вниз. Раньше я часто говорил ему, чем заканчивается та или иная история, просто чтобы позлить его. Те времена прошли, однако привычка прятать от меня обложку осталась. Он смотрит на меня с выражением а-ля «чего надо?». Обиделся что ли? Хотя было за что, я ведь за весь день ему и слова не сказал. — Как дела? — начинаю издалека. — Здоров как бык, — бесстрастно отвечает он. — Джо говорит, тебя освободили от тренировок до конца года. — Ну, буду здоров как бык через несколько месяцев, — закатывает он глаза. — Меня больше интересует твое психическое здоровье, — потому что все подробности о физическом состоянии я выяснил у Джо еще пару часов назад, и уже знал, что у него треснули два ребра. Дин опускает взгляд в пол, а мой вновь невольно скользит по повязке на его лице. — Все так плохо? — Хочешь посмотреть? Я открываю рот, чтобы ответить «да», но удерживаю себя, как и от того, чтобы не податься к нему всем корпусом. Вдруг снова выкинет какую-нибудь шутку? Но, похоже, у Дина не было настроения шутить. Он аккуратно срывает пластыри, внимательно наблюдая за моей реакцией. Я же сосредоточенно смотрю на то, что открывается под повязкой. На левой стороне лица красовались две перекрестные раны. Одна начиналась у виска и заканчивалась на подбородке, вторая тянулась от внутреннего уголка левого глаза до угла челюсти. Они были глубокими, пришлось даже наложить швы. От таких точно останутся следы. — Подумаешь, пара царапин, — фыркаю я. — Я уж решил, что у тебя дыра в щеке. Нахмуренный лоб Дина разглаживается, на губах появляется тень улыбки. Я хочу обнять его, сказать, что он по прежнему прекрасен. Поцеловать, в конце концов. Руки так и чешутся потянуться к его лицу и провести пальцами по гладкой коже, поэтому я сжимаю их между колен от греха подальше. — Шрамы останутся, — удрученно произносит он еле слышным голосом. — Ну будут к тебе липнуть меньше девчонок, и что? Может, так они увидят, что кроме тебя есть и другие парни, — поймав его взгляд, я наклоняю голову набок и широко улыбаюсь. Чарли бы сказала, что я флиртую. — Хотя-я… — протягиваю я, описывая глазами полукруг. — Что? — Это даже придает тебе какое-то особое очарование. Ну, знаешь, показывает твое настоящую личину. Ты ведь неукротимый зверь, дикое животное! — Заткнись уже, Макаллистер! — типа строго произносит Дин, но, не удержавшись, прыскает от смеха. Как же чертовски он красив. — Теперь у тебя много свободного времени, — говорю я, отсмеявшись. — Чем планируешь заняться? — Есть предложения? — спрашивает он заинтересованно. Я бы с радостью предложил ему ходить со мной на плавание, но скрывать реакцию своего тела на полуголого Дина будучи в одних плавках будет невозможно. Поэтому я предлагаю ему вернуться в редакцию. Мол, ты подумай, я не настаиваю. И он сразу же соглашается. Мы будто вернулись на год назад: маленькое уютное помещение в учебном корпусе, куча статей и Дин, зачитывающий вслух особенно нелепые и смешные отрывки или серьезно размышляющий о редко попадающихся интересных темах. Только я уже не избегал его, а полностью принял свои чувства и наслаждался его обществом. Это особый вид мазохизма: Дин был так близок, что я ощущал запах его шампуня, и при этом я все еще не мог прикасаться к нему. Однако, в целом, все шло прекрасно. Пока не произошли два случая, после которых молчать стало невыносимо.