И свет твоих прекрасных глаз оставит след в душе моей

The world I love the tears I drop

To be part of the wave can't stop

Ever wonder if it's all for you

The world I love the trains I hop

To be part of the wave can't stop

Come and tell me when it's time to

(Я готов полюбить этот мир,

Готов терпеть лишения,

Быть частью неуправляемой стихии.

Не знал, что готов на это ради тебя.

Я готов полюбить этот мир,

Готов запрыгивать в поезд на ходу,

Быть частью неуправляемой стихии…

Только скажи, когда можно все это начинать)

Два пальца у меня во рту сдерживают стоны, превращая их в сдавленные мычания. Слюна, скапливаясь на подбородке, крупными каплями падает на простыни. Я двигаюсь невпопад навстречу Дину, чувствуя спиной тепло его тела. Быстрее… еще немного, еще… как же хорошо, черт возьми! я почти, почти… Я кусаю пальцы Дина, сильнее прогибаясь в спине, и начинаю непроизвольно содрогаться. Под веками взрываются фейерверки, тело охватывает мелкая дрожь. Обмякаю в его руках и сваливаюсь лицом в подушку. На какое-то время все вокруг отключается. Дин подтягивает мои бедра выше и резкими толчками быстро доводит себя до оргазма, приглушенно стонет и еще несколько раз медленными движениями входит в меня. Чувствую, как внутри меня пульсирует его член. Он отпускает меня и заваливается рядом, а я всем телом припадаю к кровати и животом ощущаю теплую жидкость на многострадальных простынях. — Ты сказал Джо? — спрашивает Дин некоторое время спустя. Я утираю тыльной стороной руки подбородок и поворачиваю к нему голову. Вид у него такой же расслабленный, как и его голос. Двигаюсь поближе к нему и, закинув ногу на его ноги, устраиваю голову у него на груди. Да, я весь потный, в слюнях, смазке и сперме, но мне не хочется в душ. Я хочу лежать с ним вот так, слушая его успокаивающееся дыхание. — Ага. — Он не обиделся? Дин вытаскивает из-под меня свою руку и, запустив пальцы в мои волосы, начинает с ними лениво играться. — Скорее обрадовался. У него было такое лицо, будто я сообщил ему о нашей свадьбе. — Завтра все они будут на нас так смотреть, — усмехается он. Завтра все школьники разъезжаются по домам на рождественские каникулы. Дин еще в начале декабря спрашивал, не хочу ли я приехать к нему в Лондон. «Всего на пару дней, — сказал он. — Можешь отметить Рождество у Джо, потом приехать ко мне, а в школу вернемся вместе». Услышав это, я на радостях чуть не задушил его своими объятиями. Мы не строили планов, ведь много чего могло пойти не так. В конце концов, Дин жил не один и подобные вещи ему надо было обговорить с остальными членами семьи. Но пару дней назад он сказал, что во время телефонного разговора Миа сама пригласила меня в гости к ним на Рождество. Поэтому завтра из школы я уеду вместе с Дином. Джо я рассказал об этом лишь накануне, чтобы они с Зои не успели пустить слухи, однако нам все равно не удастся оставить все в тайне: если раньше из школы нас с Джо забирал мистер Бейкер, то завтра я уеду с Дином на школьном автобусе, что никак не скроешь от остальных. Собственно, мы успеваем уехать прежде, чем они оправились от шока. По приезде в Лондон мы с Дином несколько часов бродим по магазинам в поисках подарков. Он разрешает мне купить что-нибудь его братьям и сестре при условии, что ему я ничего дарить не буду. Меня охватывает легкое волнение от скорой встречи с его семьей. Дин же просто светится от счастья. Уставшие, но довольные мы доходим до нашего пункта назначения, и наша радость тут же улетучивается. Миа встречает нас с улыбкой, которая трещала по швам. Дин ни на секунду ей не поверил. Я тоже. — Что случилось? — спрашивает он ее с порога. Близнецы уже спали. Мы втроем стоим в тесном коридоре. И я сразу начинаю чувствовать себя лишним. — Маму забрали в больницу. Вот так. Её состояние резко ухудшилось. Каким оно было до этого, я не знал, потому что Дин не любил говорить на эту тему. "Нормально" — все, что можно было из него вытащить. Почему не сказала раньше? Не хотела расстраивать. Будто сейчас не расстроила, да? Все планы летят коту под хвост, Дин делается мрачнее тучи, а я остаток вечера пытаюсь его утешить, но получается у меня откровенно плохо. Почему Миа не сказала, чтобы я не приезжал? Задать этот вопрос вслух никто не решился. Ночью я просыпаюсь от ужасной жары. Дин спал, обнимая меня поперек груди и прижавшись ко мне всем телом. Кое-как вырвавшись из его хватки, я иду на кухню, чтобы попить воды, но застаю там Мию. В два часа ночи. Всю в слезах. — Все так плохо? Ее молчание и выражение глаз дают самый емкий ответ. — Ты думаешь, что тебе не стоило приезжать? — Читаешь мысли. — Сейчас Дину как никогда нужна поддержка близкого человека. — Так ты специально позвала меня сюда? — осеняет меня. Она кивает. — Извини, что так получилось, — снова всхлипывает она. Разве на нее можно злиться? Я подхожу ближе и обнимаю ее неловкими движениями. Она, уткнувшись мне в грудь, бормочет извинения и оставляет мокрые следы на моей футболке. Утром следующего дня, когда мы впятером едем в больницу, я твердо решаю разъяснить ситуацию. Может все не так уж и плохо, как говорит Миа, и дело лишь вопрос денег? Или все настолько плохо, что никакие деньги уже не помогут? О последнем варианте я старался не думать. Когда Дин уходит в палату к матери, мы остаемся внизу в приемной. Накануне Рождества в больнице творился хаос. Вот девушка разбила себе нос, катаясь на коньках. Вот у мальчика расшатался зуб, потому что катание на санях пошло не по плану. Вот у женщины треснуло бедро, потому что она поскользнулась на льду. Вот у детишек сильный кашель, потому что они ходили без шапки. Естественно, молодая медсестра у столика регистрации не хотела уделять мне много внимания. — Кем вы ей являетесь? — спрашивает она и, не дождавшись от меня вразумительного ответа, говорит: — Следующий. Следующие десять минут я брожу по коридорам в поисках лечащего врача. Метод у меня не самый лучший: я просто открываю двери во все кабинеты, на которых есть хоть какая-нибудь табличка с фамилией. Пару раз мне даже приходится бежать, потому что меня грозятся выгнать. Очередной кабинет, на двери которого написано «доктор кто-то там», я застаю пустым. Тихо выругавшись себе под нос, я собираюсь идти дальше, но слышу знакомый голос. — Как ты можешь просить меня о таком?! Голос, полный отчаяния. В стене, разделяющей кабинет и больничную палату, было стеклянное окно, которое с моей стороны закрывали жалюзи. Я подхожу к окну и аккуратно, стараясь не выдать себя, раскрываю их створки. От увиденного сердце обливается кровью. Нужный кабинет я все-таки нашел. В палате лежала женщина. Возможно, в свои лучшие времена она была красавицей, но сейчас от нее осталось лишь изможденное лицо с впалыми щеками и темными кругами под глазами. Рядом на самом краешке кровати сидел Дин. Его отвернутое от матери лицо исказилось от боли, по щекам ручьем текли слезы. — Посмотри на меня, — рука с исхудалой кистью и тонкими длинными пальцами тянется к его спине. — Дин. — Я не хочу! — шумно всхлипывает тот. — Я ведь тоже еще совсем ребенок, мам! — Знаю, милый. Но кто-то ведь должен о них позаботиться, — она делает неудачную попытку подняться, потом снова тянется к нему. — Посмотри на меня, — с мольбой в голосе. Дин вытирает рукавом лицо и на этот раз оборачивается. Чтобы мама не тянулась к нему, он усаживается ближе, а затем и вовсе сползает на пол и встает на колени перед кроватью. — Прости меня, — тихо произносит женщина, вытирая пальцем новые дорожки слез на лице сына. Дин бессильно опускает голову ей на живот и тихо плачет. Вы когда-нибудь видели отчаяние ребенка, которому мать сообщает о неизбежном? О том, что скоро ее не станет. О том, что теперь он один должен заботиться о своей семье. Дин прав, он ведь совсем ребенок. С такими амбициями, возможностями, умом, талантом, усердием. Он не заслуживал всего этого. Пристыдив себя за подглядывание, я отхожу от занавесок. Все-таки момент был очень личным. Да и вряд ли Дин позволил бы мне видеть его в таком состоянии. Я копаюсь в бумагах, которые лежат на столе и — аллилуйя! — нахожу историю болезни Лилиан Эттвуд. Судорожно соображая, что же мне со всем этим делать, я прихожу к единственно верному решению. В голове будто прозвучал залп, обозначающий старт для спринтера. Хватаю листы, сворачиваю их пополам и пулей выбегаю в коридор. По пути к выходу я останавливаюсь лишь для того, чтобы сказать Мии: — Мне нужно бежать! Это очень срочно. Но я вернусь. — Эдриан, я не думаю, что сейчас самый подходящий момент... — Нет, сейчас именно тот момент, Миа, — перебиваю я ее. — Только дождитесь меня. Я постараюсь быстро! Последнее я кричу уже на бегу. Ее растерянность можно понять: она позвала меня, чтобы я был рядом с Дином, утешил его, а сейчас я буквально убегаю. Но объясняться с ней времени у меня нет. Я ловлю машину, называю адрес, еду туда бесконечно долгие тридцать минут, и вот я стою перед дверьми дома, порог которого пообещал больше не переступать еще два года назад.

***

Спустя полчаса унижений, час переговоров, торга и принятия условий соглашения, я еду обратно в больницу. Удивительно, сколько всего может сделать один телефонный звонок. Какую силу он имеет, какую цепочку звонков порождает. Возможно, какой-то хирург направлялся в аэропорт, чтобы провести отпуск на Мальдивах, но его выдернули на работу. Возможно, какой-нибудь пациент, дождавшийся своей очереди на бесплатное оперирование, сейчас материт все и вся, потому что его вывезли из хирургического отделения до операции. Я не знаю, что именно последовало за самым первым звонком, и не хочу знать. Мне важен лишь результат. По пути в больницу я захожу в закусочную, чтобы взять что-нибудь на перекус, но при этом не знаю, как отреагирует на мое появление Дин. Меня все же не было несколько часов. Возможно, он выльет на меня это кофе. Как только я захожу в больницу, слышу громкое: — Эдриан! Я оборачиваюсь на звонкий голос, но не успеваю среагировать. Миа чуть не сбивает меня с ног. — Сукин ты сын! Она несколько раз невпопад целует мое лицо, затем обнимает так, что аж кости трещат. Люди вокруг недовольно хмурятся и бросают на нас осуждающие взгляды, но девушка не обращает на них никакого внимания. — Как ты это сделал?! — Что? Я просто ходил за едой. Она выпускает меня из крепких объятий и непонимающим взглядом обводит меня всего, пока не замечает в моей руке пакет с едой. На ее лице появляется широкая улыбка. — Женись на мне, Эдриан. — Я… э-эм… — Да плевать! — усмехается Миа. Она кое-как сдерживала ураган эмоций, в уголках ее глаз стояли слезы. Надеюсь, то были слезы радости. Девушка вновь крепко меня обнимает. Позади нее появляется Дин. Видимо, он услышал ее крики. — Спаси… меня, — хриплю я, пытаясь вдохнуть, и тяну к нему руку, но он никак не реагирует. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, что его переполняли те же чувства: радость, волнение, благодарность. Не дождавшись помощи от Дина, я сам вырываюсь из рук Мии, бросаю ей пакет и прячусь за спину ее брата. — Не подходи ко мне, женщина! И где Оскар с Честером? Где вы бросили детей?! — Они у мамы, — отвечает Миа. — Ее готовят к операции, — она переводит взгляд с меня на Дина и, сжимает пакет в руках. — Пойду к ним. Пока я провожал ее взглядом, Дин подходит ближе, хватает рукав моей рубашки и отводит меня в более безлюдный уголок. — Ты ездил к родителям? Ох. — Мгм, — мычу я, усаживаясь на пустое кресло. — И что они...? — Отец жив-здоров, мать в клинике реабилитации, — перебиваю я его. Знаю, что про другое хотел спросить. — Эдриан, — выдыхает он, глядя своими бесконечно голубыми глазами прямо в душу. Столько всего хочет сказать. Не может подобрать слова. — С ней все будет хорошо, — тихо говорю я, положив руки ему на плечи. Дин обнимает меня, и вот из этих объятий мне уже не хочется выбираться. Хочу остаться в них навсегда. — Спасибо, — тихо произносит он. Я глажу его по спине и, улучив момент, позволяю себе оставить несколько поцелуев на его виске. — Пойдем, покушаем. Нам еще долго тут сидеть. Ожидание и впрямь затягивается. Миа хочет отправить близнецов домой, Дин хочет отправить домой Мию. Никто не хочет уходить. Мы сидим в больнице до позднего вечера. Оскар засыпает на коленях сестры, Честер — на коленях брата. Голова Мии опускается на плечо Дина. Я сижу рядом с Дином, держа его за руку, а его толстовка скрывает от чужих глаз наши переплетенные пальцы. Мы ждем до тех пор, пока врач не выходит к нам и сообщает о том, что все прошло хорошо, но сейчас к ней никого не пустят, поэтому цитата "идите уже по домам". Каникулы проходят быстро. Мы наряжаем елку, украшаем дом и идем в больницу. Вместе готовим, накрываем на стол, встречаем Рождество, дарим друг другу подарки, потом идем в больницу. Идем на каток, катаемся на санках, гуляем по паркам, ходим в кино, а затем снова идем в больницу. «Ты совсем их разбаловал», — с укором говорит мне Миа, глядя на близнецов, которые каждый день уговаривали меня куда-нибудь с ними пойти. «Когда еще я с ними увижусь?», — отвечаю я. По вечерам мы с Дином уходим спать в его комнату. Единственные дни, когда мы засыпали и просыпались вместе. Чудесные дни. За два дня до конца каникул я уезжаю к Джо, чтобы серьезно поговорить с его родителями. — Позвонишь мне? — спрашивает Дин, провожая меня к такси. — Когда доедешь. — Это вопрос или просьба? — хитро улыбаюсь я. Он закатывает глаза. — Позвони мне, — говорит он. — И завтра тоже позвони.