HH

            Ксавьер просыпается посреди ночи. Долго не может уснуть, беспорядочно ворочаясь на холодных простынях, вдобавок, влажных от пота. Подушка ныне стала казаться куском камня, на котором просто невозможно устроиться удобней. Непомерная тревога, пришедшая после пробуждения, накрывает его с головой, заставляет плечи предательски подрагивать, а легкие — сжиматься до боли. Кошмар. Снова. Трудно сказать, вызван он переживаниями о предстоящем мероприятии или, например, темные картины недавних событий все еще преследовали парня. На долю секунды, зеленоглазый герой допускал, что, может, атмосфера предстоящего Хэллоуина пробуждает страхи. В детстве часто такое бывало: чем ближе подходила «Ночь всех святых», тем его кошмары становились красочнее, опаснее, живее… Тридцать первая ночь октября никогда не входила в число любимых праздников. Друзья пытались вытаскивать Торпа на тематические вечеринки, заверяли, что будет крайне весело, что ему просто необходимо составить им компанию, но он всегда отвечал отказом. Кошмары порождали вдохновение. Зарисовки, исполненные в почти всей цветовой палитре, до сих пор хранятся в специальном комоде. Там твари на любой вкус: и ведьмы, и оборотни, и инопланетные существа. Что ж, сегодня эта коллекция пополнится Хайдом.       Тайлер бессовестно преследовал его во снах даже на каникулах. Должно быть, в тюремной камере парнишке не так весело, вот тот и развлекается, посылая бывшему хорошему знакомому ментальные «приветы». Картина получалась мрачной, с преобладающим темно-синим цветом. Кобальтовым, если выражаться художественно. С полотна на него уставились два громадных глаза, с едва заметной радужкой, но с раскрасневшимся белком. Рот чудовища приоткрыт в издевательской полуулыбке, виднеются мелкие заостренные зубы. Его тело отвратительно худое, во множественных ранах и ссадинах, подчеркнутых лунным светом. Во сне все действия происходили в дремучем лесу, было холодно и сыро. Там Ксавьер брел по протоптанным дорогам с задумчивым лицом, размышлял о чем-то, наверняка, высоком, когда расслышал хруст ветвей позади. Резко обернулся. В паре метров красовался монстр-Галпин, застывший с насмешливым лицом. Или мордой… как вообще это называть?       В любом случае, эта физиономия отпечаталась в разуме зеленоглазого героя. Самодовольный взгляд ублюдка будоражил кровь, спутывал эмоции в один большой клубок, откладывая до лучших времен. Торп не понимал, что чувствует: это и злость, и возмущение от напыщенной наглости, и едкое отвращение, и легкая нота сожаления. Измазанные краской пальцы практически притронулись к лицу, когда подступил тяжелый выдох. Хотелось коснуться впалых щек, устало потереть глаза, но он вовремя спохватился. Понимал, что время близится к рассвету, следует поспать еще несколько часов, пока есть возможность, но как будто приковал себя к табурету. Подолгу рассматривал законченного Хайда, вел с ним мысленный диалог, словно на той стороне отвечали. Тянул спину, чувствуя колющую боль по всему стволу позвоночника. Размышлял, какая участь теперь будет уготовлена этому парнишке. Ксавьер не уследил, но, в какой-то момент, веки принялись опускаться, голова медленно склонялась влево, а из цепкой хватки выпала кисть, пачкая кобальтом пол. Казалось, еще немного и Торп разложится на паркете во всю длину, даже не заметив, что упал со стула. Но… — Блять!             Громкий рык, раздавшийся прямо над ухом, заставляет мгновенно распахнуть глаза, замечая ожившую картину. Хайд, он же монстр-Тайлер, по пояс высунулся с холста, рычал и злостно пожирал его глазами. Все происходило так быстро, парень не успел сориентироваться. Острые когти полоснули правую сторону груди, отчего домашняя футболка приобретала темно-бардовые оттенки. И когда Ксавьер попытался встать с табурета, с огромным желанием перевернуть мольберт к чертям, пострадала и шея. Три ярко красных полосы красовались справа, дьявольски пекли, ограничивая его возможность резко поворачивать голову на несколько дней. Тонкие алые струи текли по спине, оставляя за собой прохладный след. А сам Торп задыхался от ужаса. Толкнул мольберт так, что холст упал «лицом» вниз, крики монстра мгновенно прекратились, но вот раны не исчезли. Кровоточили, пачкая не только тело, но и одежду. Пара капель упала на светлый ковер, пока ему предстояло дойти к ванной. И, кажется, впервые с детства зеленоглазый герой радовался, что спальня отца находится этажом ниже.       Из-за лишних движений кровь теперь хлещет. Кровь пропитывает все правое плечо нездоровым и жадным теплом. Кровь идет непрестанным потоком, как будто давно дожидалась возможности вырваться из этого тела. Ксавьеру кажется, что он не просто чувствует, как она стекает вплоть до ребер. Он ее слышит. Звук схож с тем, который обычно исходит из открытого крана. Теплая и вязкая жидкость пачкает фаланги пальцев похлеще масляных красок, создавая свои произведения искусства на ладонях. Ему приходится шипеть сквозь зубы, сдерживая наполненные болью стоны, пока он стягивает футболку. В ванной теперь стоит запах соленой морской воды, а на языке — привкус меди. — Чтоб я еще раз нарисовал тебя, жалкое подобие человека, — наконец из его уст вырывается что-то кроме потока ругательств.

***

            В приглашении каждая буковка была выписана с особой педантичностью. Ни один чернильный завиток не смазался, более того, даже не портил общую картину мрачновато-привлекающего пергамента. Уж кого-кого, а Ларча определенно следовало щедро наградить за кропотливую работу. Итого, в списке приглашенных гостей числилось сорок человек, не считая саму семейку Аддамс. Уж неизвестно, набирали они этих людей из газетных объявлений или, правда, имели честь общаться с ними когда-то там. С самого утра дом пошел ходуном: то служанки носятся из угла в угол, пытаясь угодить Мортише в украшении комнат, то несчастный Ларч вынужден перетаскивать мебель всякий раз, стоило Гомесу сделать замечание. Пагсли тоже не остался в стороне, — за это утро он четырежды забегал в комнату к старшей сестре, визжал что-то невнятное и кидал в нее книги, не теряя надежды разбудить Уэнсдей как можно скорее. По традиции, в утро тридцать первого октября родители должны были подарить детям подарки, желательно, более зловещие, чем прошлогодние. Что ж, в то время в руки Аддамс-младшей попал перочинный нож ручной работы, усыпанный вкраплениями изумруда. В этом году, ей хочется верить, родители подарят отсутствие младшего брата.       Вещь лениво постучал по оголенной лодыжке хозяйки, словно понимал, что та ни за что не проснется раньше полудня. Девушка лишь перевернулась на другой бок, предпочитая досмотреть концовку увлекательного сна. Порой, сны были ее единственной возможностью отстраниться от реальности и подчерпнуть каплю вдохновения для писательства. — Уэнсдей, дорогая, — голос матери поутру хуже раскатов грома. Да еще столь вкрадчивый, едва слышный.       Стук ее толстых каблуков сопровождал каждое движение, можно было легко вообразить, где сейчас находится женщина. Она прошла к рабочему столу, видать, заглянула в полную мусора корзину, затем поправила шторы, закрывая доступ для солнечного света. Только через две минуты и тринадцать секунд Мортиша подошла к кровати дочери, аккуратно присаживаясь на пустую половину. Холодные руки принялись дотрагиваться до оголенных плеч, вызывая табун мурашек. Они неприятно кололи спину, отчего пришлось съежиться. — Если ты пришла требовать от меня скорейшего пробуждения, то лучше убей, — едва ли не лицом в подушку проговаривала Аддамс-младшая. Мама лишь улыбнулась. — Я пришла показать тебе твой подарок, мой монстр, — черноволосой героине хочется поморщить нос. Слишком много связывает с последним словом. — И сообщить, что с минуты на минуту приедет дядя Фестер…       Договаривать смысла не имело. Девушка практически мгновенно распахнула свои темные, как смоль, глаза, а, впоследствии, принялась заплетать косы, переодеваться. В общем, ускоренно готовиться к приезду любимого дяди. Пожалуй, если с Уэнсдей и обсуждать какие-то теплые чувства, единственным человеком, всплывшим в памяти, будет именно Фестер. Дядя с детства позволял ей резвиться в ужасных для других обстоятельствах, нередко был инициатором какой-нибудь коварно-мрачной идеи. Он впервые показал ей книгу со всякими болезнями, когда ей было одиннадцать. То, как выглядит язва, она не забудет никогда. Вдобавок, он мог стать ее шансом на спасение. Младший брат ее отца никогда не скупился на оскорбления в адрес Гомеса, всегда честно и без утайки комментировал каждый жест братца. И без едкого словца не обходилось ни разу! Кареглазой девушке казалось, что, по приезде дяди, она, наконец, ощутит себя дома. Ощутит полноценный, традиционный Хэллоуин для Аддамсов, может, даже сыграет с ним в «Воскреси мертвого». Только эти мысли побуждали ее собираться скорее.       Мортиша, к слову, не шутила, когда заявила, что пришла показать подарок. Это было платье, — больше ужаса не придумаешь. Черное шелковое платье, с длинными рукавами и элегантным поясом. Было бы глупо, если бы дочь не поняла намека: ей нужно надеть его сегодняшним вечером. И, хотя костюмы были необязательным атрибутом, становилось тоскливо. Родители, похоже, решили знатно надругаться над семейными ценностями.             Дядя Фестер не скупился на возмущения. Буквально, стоило ему преступить порог фамильного поместья, в сторону Гомеса полились негодования. «Кто так украшает дом к Хэллоуину? Это тебе что, Рождество!?», все в таком духе. Отец только разводил руками, миллионы раз талдычил о плачевной финансовой ситуации, но брат не хотел слушать. Рассержено плеснул в его сторону руками, поджимая губы, как бы побуждая заткнуться и больше не заводить этого разговора. Появление племянников в гостиной привлекло внимание, заставляя сменить гнев на легкую милость. Мужчина с особой колкостью подметил, что Пагсли поднабрал, ему бы уже пора красоваться на обеденном столе, с красным яблочком во рту. Уэнсдей только усмехнулась, замечая, как потускнели глаза братца. Аддамс-старшая проговорила с дядей несколько минут, прежде чем тот предложил сыграть в традиционную игру на фамильном кладбище. Думается, ему просто хотелось скрыться из стен безвкусно украшенного дома, подальше от старшего брата и его убеждений. Тем не менее, девушка согласилась.       Они играли достаточно долго. Периодически прерывались, беседуя о том, чем закончились приключения в Академии. Мужчина с определенной долей восторга слушал те части, в которых Уэнсдей намеревалась кого-то пытать. «Ну, я надеюсь, как я тебя учил? Медленно и шумно?», — с широкой улыбкой спрашивал тогда дядя. Черноволосая героиня поведала ему и о том, какие отношения у нее сложились со сверстниками. Про Тайлера, естественно, утаила. Не хватало еще его комментариев по этому поводу. Энид вызывала смешанные чувства, казалась ему слишком яркой девочкой для любимой племянницы. Но, если с ней их связывают вязаные шарфики, деваться уже некуда. Насчет Юджина Фестер не смел говорить ничего лишнего, желал ему скорейшего возвращения в улей, ведь пчелки действительно скучали. Так же, мужчина изъявил желание познакомиться с удивительным художником, чьи картины, порой, оживают. Вы бы видели его лицо, когда Уэнсдей сообщила, что он с отцом прибудет на этот званый ужин!       Через пару часов заурядной прогулки по кладбищу, когда они уже подвели итоги игры, Фестер поздравил девушку с очередной победой. Вот уже шестой год подряд она выигрывала. В какой-то момент, стоило облаку тишины незримо нависнуть над ними, Уэнсдей замешкалась. Пыталась задать вопрос, но язык заплетался, мысли путались, а глаза метались из стороны в сторону. Это было похоже на сцену, когда ей пришлось позвать Ксавьера на бал. Ощущение, что озвученный вопрос моментально унизит ее в глазах члена семьи, накатывало с новой силой, стоило дяде подшутить над ней. «Не беспокойся, моя бездушная, я знаю, о чем ты хочешь спросить», — молвил тогда бледнолицый мужчина, — «Да, ты опечалена тем, насколько безответственно родители подошли к сегодняшнему дню. Я бы выразился иначе, была бы ты старше, но... значит, так надо. Запомни только главную вещь: ни один Хэллоуин в этом доме не проходит без веселья!» И, веселье, как вы понимаете, имеет совершенно иное значение.