HH

            К вечеру в доме стало тихо. Зловещая тишина была везде: на кухне, в просторной гостиной, в банкетном зале, в комнатах детей и родителей. Над домом больше не парили вороны, позволяя только ветру создавать легкий шорох. Служанки перестали мельтешить под ногами, покорно решая вопросы с готовкой изысканных блюд. На вкус «гота с косичками», атмосфера праздника создана отвратительно. Дешевые паутины, развешанные в каждом углу, черные восковые свечи, расставленные даже там, где им быть не следует, пара резных тыкв на входе, — все выглядело таким… обычным. Словно их поместье — жалкий спортивный зал среднестатистической школы, в котором разрешено повеселиться до десяти, а потом немедля отправиться по домам. Для полного «счастья» не хватает лишь гостей, разодетых в идиотские костюмы, по типу фей или медсестер. Однако гостей на горизонте не наблюдалось еще с полчаса. Пагсли зачитывался новыми некрологами, которые дядя Фестер честно выкрал у какого-то там торговца на черном рынке. Сам мужчина с замиранием сердца ожидал, пока племянник дочитает страницы, чтобы провести с ним увлекательную беседу. Оттого он нетерпеливо перебирал пальцами, а взгляд бродил по сторонам. Правда, стоило ему натыкаться на Гомеса, как бледнолицый Аддамс отворачивался, выразительно поджимая губы. Он вел себя так, как считал нужным, хоть и понимал, что старший брат уже не переменит своего решения. Мортиша вышагивала от входной двери до лестницы и обратно, словно пыталась сообразить, все ли они успели. Уэнсдей рассиживала в своей комнате, не желая принимать в этом настоящем цирке никакого участия.       Платье, подаренное родителями, она надела. Покрутилась пару минут перед зеркалом, позволяя себе скорчить максимально недовольное лицо. Как оказалось, оно ей не по размеру! «Даже эту традицию испоганили», — буркнула черноволосая героиня, отправляясь к своему большому шкафу. Темный шкаф во всю стену хранил в себе не менее темные вещи, пошитые в разных фасонах. К примеру, черное строгое платье, длиной чуть ниже колена, с белым воротником — это мама хотела, чтобы на школьном собрании дочь выглядела соответствующе. Резной классический костюм в том же оттенке — это папа хотел, чтобы дочка подобающе разоделась к суду. Большинство одежды, наваленной одной кучей в углу шкафа, символизировало черную дыру. Черную дыру под названием: «Родительский контроль». А, как известно, заглядывать в черные дыры нежелательно. Она лениво перебирала пальцами края платьев, коими увешана правая половина. В одном она была на дне рождении матери, в другом красовалась в прошлый Хэллоуин. Перспектива закрыться в своей комнате и оправдаться тем, что ей не во что одеться, казалась заманчивой. До тех пор, пока не вмешался Вещь.       Пальцы активно жестикулировали, стараясь складывать слова в предложения крайне сумбурно. Аддамс-младшая шикнула на верного друга, требуя выражать свое мнение медленно, доходчиво, а ему пришлось исполнять. Наконец, через две минуты тишины, раздался зловещий смех кареглазой девушки. Вещь посоветовал надеть ей платье, хорошо знакомое членам семьи. Неизменно черное, будто смоль, с кружевными рукавами и мелкими блестками по всей длине. В нем она была на похоронах школьной подруги матери пару лет назад. К Элизабет Мортиша относилась более, чем с презрением, ведь та позволяла себе нелестно выражаться в ее адрес, строить козни за ее спиной. И, что самое интересное, бедной Фишер никакие пытки не пошли на пользу! Та наоборот только говорила, и говорила, и говорила… Да и на похороны они пришли всей семьей только ради злорадства, что уж греха таить. Помнится, в момент прощания, мать с недовольством рассматривала наряд дочери: «Могла бы вырядиться менее симпатично, не думаю, что она заслуживала такого внимания». Что ж, если ей испортили традиционный праздник, то и она имеет право подпортить настроение матушке.             Гости активно начали пребывать после семи. Один за другим, с разницей в пять-десять минут, они входили в дом, осыпали отца и мать комплиментами за оформление комнат, уходя к уготовленным местам в банкетном зале. «Дилетанты», — фыркнув, отметила кареглазая девушка, отходя от плотно запертой двери своей комнаты, — «Они и понятия не имеют, что такое Хэллоуин». Черноволосая героиня продолжала восседать на резном стуле, изредка постукивая пальцами по дубовой поверхности рабочего стола. Устало водила глазами за окном, рассматривала разодетых гостей. К счастью, никто не додумался прийти в тематическом костюме, преобладали парадные фраки, смокинги и платья. Должно быть, родители, в кои-то веки, позаботились о детской психике и указали дресс-код в приглашении. — Уэнсдей, пойдем быстрей! — неожиданно в дверь комнаты раздается удар. Ногой. Пагсли… — Да, Уэнсдей, пойдем быстрей! — наперебой с младшим братом принялся выкрикивать дядя Фестер. — А не то гости съедят все мозги. А ты же так любишь играть с мозгами!       И то правда. Ее губы тронула легкая усмешка, стоило всплыть воспоминаниям из детства . Вещь услужливо запрыгнул на плечо хозяйки, позволяя той последний раз взглянуть на себя в зеркало. Пара взмахов пальцами в качестве комплимента, и Аддамс-младшая уже отпирает все засовы на двери. Их там, к слову, около десяти.

***

            Это общество просто невыносимо. Они не воспитаны должным образом, бестактны и совершенно не имеют представления о личных границах. По крайней мере, такое мнение сложилось у «гота с косичками», стоило какому-то престарелому мужчине поинтересоваться, состояла ли она в отношениях. Вопрос был совершенно к месту, если учесть, что она оказалась рядом посреди разговора двух мужчин, обсуждающих перспективы выгодного замужества для своих дочерей. Однако Аддамс-младшая предпочла колко, но тактично уйти от разговора. Девушка простаивала около столика с закусками, рядом с оранжереей, рассматривая, как подобие элитарной культуры танцует под старые песни, распивает из черно-хрустальных бокалов дорогущее шампанское, игриво обсуждает сверхъестественное. От-вра-ти-тель-но. Только недовольное лицо матери поднимало настроение всякий раз, стоило им переглянуться. Вещь нашептал, что та неоднократно успела нажаловаться отцу. Дядя Фестер несколько раз зазывал ее на танец, но Уэнсдей вежливо отказывала. Ни разу в жизни девушка не чувствовала искреннего порыва, такого, когда хочется пуститься в пляс без остановки. Когда музыка затмевает разум, когда она буквально нажимает на нужные точки твоего тела, побуждая совершать им то или иное движение. Она слушала великую классику, которая, максимум, могла навеять смертельное умиротворение. Этого, пожалуй, достаточно. Да и, в целом, танцы для нее сравнимы с эпилептическим припадком. Тогда, на Вороньем балу она оказалась в центре зала, привлекала к себе внимание не только черным нарядом средь белой массы, но и своими резкими движениями. Пугающими, отталкивающими, в какой-то мере . Аддамс-младшая очень хочет верить, что хотя бы один человек в зале понял ее посыл — она высмеивала толпу пьяных подростков.       Еще через сорок минут ей удалось наткнуться на общество приметного рослого мужчины. На вид ему около тридцати пяти, может, около сорока. Одинокие гостьи окучивали его достаточно долгий период, старались поддержать умные беседы, но, в конце концов, сдавались. В какой-то момент таинственный гость встал из-за отведенного ему места, направляясь прямиком к столику с закусками. В его руках красовался бокал из черного хрусталя, и только сейчас Уэнсдей заметила, что позади нее находятся бутылки с алкоголем. Мужчина поприветствовал ее элегантным жестом, принялся расспрашивать, та ли это самая Аддамс, о которой он столько слышал. Темный цилиндр на его голове, как головной убор, подчеркивал статность. Только через двадцать минут беседы «гот с косичками» расслышала имя. Арнольд Швид являлся крупным владельцем кладбищ в округе, предпочитал читать высокую литературу, слушать классическую музыку и восхищаться всем, чем не восхитился бы здравый человек. После его комментария о том, что «В доме Аддамсов Хэллоуин бывал и лучше», окончательно заслужил место в качестве ее собеседника на весь вечер. Только вот, есть момент…       В банкетный зал вошел никто иной как Винсент Торп. На нем был приятный глазу иссиня-черный бархатный костюм, на шее красовалась приметная бабочка в бордовых оттенках. Уэнсдей узнала его только из-за «зомбирующего ящика», поскольку никогда не интересовалась и не представляла, как выглядит отец ее знакомого. Мужчина рассыпался в любезностях, затем многократно извинился перед родителями за поздний приезд, сваливая всю вину на сына. Черноволосая героиня не расслышала, что именно там приключилось, но, по суровому взгляду Ксавьера, становилось понятно. Поссорились. Снова. Арнольд, — ее последняя капля здравости в этой толпе, — кротко извинился, изъявив желание пожать руку такому великому человеку, как Торп-старший. И только в этот момент взгляды знакомых встретились.       Вот так просто, под доносящиеся завывания классической музыки, они стоят в разных концах зала, рассматривая друг друга без тени стеснения. Ксавьер отметил, что новое платье девушке явно к лицу, а та с прищуром глядела на его раны у шеи. Ему думалось, она будет более мрачной в такую ночь, а ей казалось, что белый костюм с Вороньего бала скоро износится до дыр. Он хотел помахать ей, но вовремя передумал, а она застыла в оцепенении, завидев, как уверенно парень принялся сокращать расстояние между ними. Куда подевался Арнольд? Почему он оставил ее одну в такой момент? Вы не подумайте, в ее животе не разыгрались бабочки, ее щеки не принялись гореть адским пламенем, ее сердце сохраняло привычный ритм, просто… — Счастливого Хэллоуина, — на его лице застыла легкая, непринужденная улыбка, пока парень наливал в бокал каплю алкоголя. — Или, все-таки, я должен был сказать «Ужасного»? — Определенно, — холодно отрезала девушка, опустив руки по швам платья. — И тебе ужасного Хэллоуина, — как полагается воспитанной девушке, Уэнсдей отвечает ему тем же. Торп кивает, как бы благодарит за самые необычные поздравления в его жизни.       Через несколько минут Аддамс-младшая интересуется, откуда у парня появились новые раны, почему теперь они не ограничиваются шеей, а переходят к подключичной впадине и груди. И, если он думал, что белая рубашка поможет ему спрятать ярко-красные полосы, он глуп. Торп поведал ей ужасающую картину сегодняшней ночи, не скупился на подробности, ведь знал, что зажжет в этих темных, как смоль, глазах искорку удовольствия. Так же, поведал о том, что портрет уничтожил, поклялся больше не заниматься подобным творчеством. Аддамс не сочла уместным ничего, кроме фразы: «Я думаю, это правильно. Нужно забыть об этом... монстре как можно скорее». А парень счел это личной победой . Когда обоим осточертело стоять и мешаться выходцам аристократии, зеленоглазый герой предложил занять пару свободных мест в самом углу зала, освободившихся не так давно. Девушка, чьи ноги не выдерживали даже стоять на толстых высоких каблуках, без слов направилась в ту сторону. Там они заговорили об истинной причине их опоздания на званый ужин. Ксавьер поведал, что отец сейчас находится не в лучшей финансовой ситуации, что весь негатив, обрушившийся на «бесподобного» Винсента Торпа, становится одной большой проблемой, а он регулярно получает упреки в свой адрес за малейший проступок. И, да, девушка была права, ведь причина опоздания — пустая ссора. Мужчина требовал, чтобы сын оделся подобающе, желательно, во что-нибудь темное, точно как он. А Торп-младший, как полагается, пошел наперекор. Вот и не уследили за временем, пока обвиняли друг друга во всех смертных грехах. Черноволосая героиня поведала ему схожую историю, приключившуюся с ней накануне. Не вдаваясь в подробности, рассказала, как разочарована этим… фарсом. «Это даже не праздник», — молвила Уэнсдей, — «Жалкое подобие».             Дядя Фестер появился рядом через несколько минут, как раз в тот момент, когда над подростками нависло незримое облако всепоглощающей тишины. Племянница моментально представила Ксавьеру близкого родственника, вкратце посвятила его в историю жизни мужчины, а затем отвернулась, подперев подбородок рукой. Глаза блуждали по залу, который заметно поутих, выискивали хотя бы толику ужасного, мрачного, темного, но разочаровывались. Девушки, чьи цветные платья вызывали рябь в глазах, пьяно смеялись с неудачных шуток друг друга. Мужчины, столпившиеся в уголке, делали вид, что обсуждают нечто деловое. Отец Ксавьера, к слову, надолго задержался возле Гомеса, усердно пытался тому что-то объяснить, а Аддамс-старший только кивал и периодически ронял пару-тройку фраз. Выглядели эти двое обеспокоенно, но не более, чем обычно. Наконец, черноволосая девушка задумалась. А где ее верный собеседник? Арнольд пожал руку Винсенту и скрылся за пределами банкетного зала. Неужели решил отправиться на экскурсию по фамильному поместью, в поисках ужасов? Что ж, она поступила бы так же, если бы не суровый взгляд Мортиши. Та настоятельно рекомендовала ей не ставить локти на стол и, хотя бы притвориться, что дочь все устраивает. Без слов, одним лишь взглядом. — И что, они прямо-таки оживают и пытают тебя? — восторженный голос дяди заставляет вернуться к реалиям. Уэнсдей переводит взгляд на Торпа, который широко улыбнулся. Видать, успел привыкнуть к замашкам этой семейки. — Да. Еще пара таких картин, и Ксавьер вовсе станет трупом, — вмешалась вдруг черноволосая героиня, привлекая внимание собеседников. Парень, что сидел по левую сторону от нее, на секунду оцепенел. Подумал, что это проявление беспокойства? Пусть выдохнет. — Фантастика! — дядя плеснул руками, его темные глаза горели интересом к такому опасному дару. — Мальчик мой, тебе непременно следует развиваться на этом пути, может…       Восхищения Фестера прервали звенящие стуки. Так обычно постукивают дорогими золотыми или серебряными приборами о посуду, в надежде привлечь внимание. Гости обернулись прямо к центру зала, немного расступились и расплылись в улыбках. Завидев родных матушку и отца посреди публики, девушка едва заметно закатила глаза, выпрямляя спину. Пагсли, что никак не отставал от своего кумира, тоже предпочел делать это дальше с выточенной осанкой. Такие детишки, конечно. Знаете, как собака Павлова. Мужчина, простаивающий рядом с подростками, выразительно фыркнул, состроив кислую мину. — Позовете, когда это закончится, — с этими словами он скрылся средь толпы. — Я смотрю, он тоже не в восторге от такого Хэллоуина, — шепотом произнес Ксавьер, усаживаясь удобней на темном резном стуле. — Никто не в восторге, — мрачно шикнула Уэнсдей. — Все в ужасе. И далеко не в приятном.             Родители толкали речи. О том, как рады видеть собравшихся сегодня, о том, насколько значима «Ночь всех святых» для их семейства. Торп-младший старался сдерживаться, чтоб не усмехнуться, только косо глядя на подругу. Гомес отблагодарил своих «маленьких монстров» за особенную помощь при подготовке празднества, а толпа то и дело поглядывала на младших Аддамсов. Люди расплывались в улыбках, оценивали такую сплоченность в семье, но только, как всегда, ничего не знали. Они любили ушами. А Уэнсдей чуть не подавилась собственным возмущением, но об этом позже. Наконец, Мортиша вступила с речами, посвященными, непосредственно, цели званого ужина. Плела красивые речи об истории их предков, решая начать издалека. Что ж, в этом, матушка, была твоя главная ошибка.       Истошный крик доносился за пределами банкетного зала, из коридора. Кричала женщина, с плотным голосом, наверняка шокированная чем-то. Неужели Вещь решил разыграть кого-то из гостей? Уэнсдей судорожно оглянулась и обнаружила верного друга неподалеку, застывшего в полном непонимании. Пагсли? Младший брат просиживал штаны рядом с Винсентом, не менее удивленный происходящим. Торп-младший бросил на девушку взгляд, полный вопросов, но у той не было ответов. Может, Фестер решил привнести в праздник каплю ужаса? Мортиша застыла в театральной позе, переглядываясь с Гомесом только долю секунды, пока визг не дополнился фразой:

— Он мертв! Мертв!