Rosarium

Занятия давались нелегко для Энтони. Он не знал ни одного из языков, на которых здесь преподавали — это было огромной проблемой. Забрать ребенка с улицы — забрали, а вот как жить ему то теперь - толком не объяснили. У Варгаса был урок теологии. Не самый интересный — ему больше нравилось изучение греческого и латыни. Это был первый урок. От него прошло от силы полчаса, как за ним пришла сестра Мария, прося собрать вещи и последовать за ней. Старшекурсники сидели так же смирно, как и до этого, только поздоровавшись с пришедшей. Но каждый про себя гадал, за какие лавры Романо вытаскивают с занятий? Когда успел уже что-то натворить? Или снова где-то отличился… — Что случилось? — Спешно собрав вещи в небольшой портфель, он извинился перед преподавателем и поспешил покинуть класс. Заговорить с монашкой он посмел только тогда, когда светлая дверь за ним захлопнулась. Та помотала головой. — Горе. Энтони сказал, что учил немецкий в школе, но он так плохо понимает, не успевает за мной. Я не могу говорить и разъяснять значение слов специально для него — а как же остальные… На срочном собрании решили, что пока вы с ним вдвоем освобождены от занятий на неделю. Сможешь научить его основам, составить небольшой словарь… Даже можешь взять его собой на волонтерство. Будет полезно послушать местную речь. А сегодня постоишь с ним на занятиях? Думаю, что если он в первый же день будет выставлен за дверь, то это может подорвать его веру… Жалко ребенка, столько страданий. — Пожилая женщина едва ли не плакала, петляя по извилистым коридорчикам из светлого, слегка отшлифованного и покрытого тонким слоем штукатурки камня. — Вот оно как… — Ловино тяжело вздохнул, потирая переносицу. Эта неделя обещает быть веселой… А ведь он еще обещал помочь Ганцу… Придется придумать, как поскорее обучить его основам, растолковать значение местного жаргона и особенности в переводе иностранных слов… Немного этому он за неделю научится, а дальше сам потихоньку войдет. Все с чего-то ведь начинали, верно? Войдя в класс, они встретили гробовую тишину, все сидели и мучались с переводами священных текстов. Романо почувствовал сильный приступ ностальгии. Когда-то и он сидел за этими партами… А теперь за ней сидит Марино, с пустым взглядом смотря на текст перед собой. Варгасу даже показалось, что он сейчас заплачет. Не говоря ни слова, он оставил свои вещи у учительского стола, подходя сквозь два ряда на середину. Семинаристы сидели по одному, а дополнительной мебели не было предусмотрено. Впереди — доска, а позади деревянное распятие, парочка заполненных книгами шкафов и два небольших окна. Больше ничего и не было. Жили скромно, но этого было достаточно для продуктивной учебы. — Я ничего не понимаю… Стыдно то как… — Семинарист едва ли не плакал, смотря на лист перед собой. — Все хорошо, пока я побуду с тобой… Недельку другую я позанимаюсь с тобой, но это не значит, что ты будешь халтурить и отлынивать. Я буду строже, чем преподаватель по философии. С ним ты, кстати, познакомишься на следующем занятии. — Романо дружески положил руку ему на плечо, чуть сжимая. Такой простой жест, а Энтони стало легче на душе. Теперь он чувствует, что не один. — А теперь смотри и запоминай, вот это вот… — Говорил Варгас тихо, чтобы не перебивать своим голосом тихий старческий. Марино пришлось напрячь слух, чтобы услышать его. Он учил немецкий, но абы как, предпочитая сбегать с уроков с ребятами и разбойничать по мелочи в начальных классах. Не раз ему давали нагоняй с приюта за это и грозились вовсе выкинуть на улицу, но итальянец не унывал. Когда-то он даже всерьез захотел изучить иностранный, но столько много пропустил, что едва тянул свои отметки на три. И то с натяжкой. А Романо объяснял так понятно и доступно, что к концу урока он таки вспомнил и связал все, что запомнил отрывками с школы… — Из тебя превосходный наставник! — Радости Энтони не было границ. Когда занятие закончилось, то итальянец не мог сдержать своего восторга, крича едва ли не на всю семинарию. За это он получил слабую, но неприятную затрещину от Романо. Непонимающе смотря на его снисходительную улыбку, он огляделся. Не привыкшие к такому поведению в учебном заведении семинаристы косо смотрели на него. Снова то неловкое чувство, но Романо поспешил его развеять. — Младшекурсники часто шумят и делают необдуманные, глупые поступки. Так что не обращай на них внимания. Не каждый здесь — выходец из католической семь, как и ты. По разным причинам сюда пришли все эти люди. Порой остаться при церкви — это единственная протянутая рука, когда совсем тонешь в трясине. Здесь не каждый приживется, но ничего же не дается просто так. Так что не шуми, веди себя прилично. Ты теперь слуга Господа, так веди себя подобающе. Хорошо? — Взяв Энтони под локоть, он повел его по широкому коридорчику, мерно шагая, никуда не спеша. — А разве бог не дает того, чего просишь? — Итальянец не понимал. Зачем тогда все эти мольбы, если в ответ будет пустота? — Напрямую — конечно нет. Если ты будешь просить хороших оценок, то придется много и усердно учиться. Господь может помочь тебе тем, что уберет какие-то дела из твоего списка. Надо тебе было на прогулку с друзьями, а из-за сильного дождя ты остался дома. Или же тебе выпадет тот самый счастливый билет. Главное — трудиться, чтобы Всевышний видел, что ты действительно этого хочешь. Это основы теологии… Они должны были начаться у тебя уже сегодня, но я попробую отпросить тебя с урока. Все же ты и слова не поймешь, пока отец Аркадий будет объяснять тебе все на немецком. — Вот как… — Энтони несколько поник. Он то рассчитывал, что все, что ему нужно будет — это вызубрить правила проведения таинств и горстку молитв. Для мирянина может этого и было бы достаточно, но не для будущего диакона. Так что всю дорогу до аудитории философии он рассказывал ему о жизни в семинарии. И с каждым новым правилом лицо Энтони мрачнело все больше и больше. — Неужели я попал в тюрьму? — Только сев за парту он понял, что теперь его жизнь поменяется кардинально. Успокаивал только стоящий позади него все занятия Романо. Какого же было его разочарование, когда в конце учебного дня он узнал, что этот год в семинарии у него последний. — Не расстраивайся… Я останусь в общежитии, только в другом крыле. Я не думал пока уезжать отсюда, так что будешь бегать ко мне через дорогу и просить советы. — Ловино не унывал, уводя с последнего урока своего воспитанника. Так же можно теперь было выразиться, да? — А можно я теперь буду называть тебя братишка Романо? — Узнав, что у пастора церкви святой Девы Марии есть несколько учебников по немецкого, написанный на итальянском, Марино несколько оживился. Теперь у него хотя бы будет, что почитать. Информацию можно было спокойно найти в интернете, но телефон был не у каждого семинариста, а вот так спокойно выйти в город было проблематично. В десять часов каждый из них должен уже был лежать в кровати, а до этого прочитать вечерю. Так что сбежать не получится надолго. По крайней мере, если у тебя нет на то дозволения или большого опыта в побегах. Да и нормальной одежды у них толком не было. У Энтони была только сутана, сменный набор белья, обувь по сезону и пара рубашек с клерикальным воротником. Романо же за свою жизнь здесь успел обзавестись парой брюк, черным пиджаком и пальто. Он мог бы и дать свой телефон Энтони, но лучше уж он посидит с книжкой, чем начнет засиживать на совершенно ненужных ему сайтах. После выпуска из семинарии им дозволялось сменить сутану на костюм, главное — сохранить воротничок. Но пока что одеваться строго по канонам — все, что им остается. *** — Скучно, не находите? — Сидеть в церкви мессу было невыносимо для Франциска. Непривычно все это было для его разгульной натуры. Да и это была вторая церковь подряд. Пообщавшись с священником в прошлой, они узнали, что среди воспитанников семинарии вроде был паренек из Италии. И для него это не было удивительно. В подобных маленьких городах люди зачастую пытаются перебраться за границу нелегально, бросая или заводя детей в дороге. Кто-то намеренно приезжает в них. Все же если тебя приняла церковь, то ты теперь под защитой Господа. Церквям не впервой было отстаивать людей за собой, давать им кров и надежду на светлое будущее. Обычно федералы не вмешивались, если это был безродный бродяга или бежавший сирота. — Сиди молча, всю дорогу ныл… — Гилберт устало вздохнул, всматриваясь в фрески на потолке. Пора бы их уже обновить… — А я понимаю твои чувства. Ты ж так погас в пьянстве и похоти, что тебе даже противно на пороге стоять в подобных местах. — Отшутился испанец, разложившись на лавке. Месса закончилась, несколько семинаристов ушли вместе с остальными прихожанами. Но это были не те. Слишком молодые, видно — ходят в церковную школу. — Сам то не лучше меня! — Франциск вспылил, заливаясь краской. Все мы не без греха, но говорить прямо такие вещи — абсурд. — Просто я имею слабость к алкоголю и люблю женщин. — От того то ты смотрел на кагор сверкающими глазками… — Байльшмидт ядовито рассмеялся, поднимаясь. — Не сегодня парни, попробуем завтра. Может выловим кого-нибудь из семинарии. Почти все они — редкостные лентяи, уж поверьте мне. Меня отец в детстве на полгода там запер, когда я плохо себя вел. — До сих пор не верится в это… — Антонио уже хотел подняться следом, но в пустую, не считая их и прибирающегося после прихода священника, вошли двое. — А вот и запоздавшие. — Присвистнул Франциск, видя двух парней в сутанах. Один из них уверенно шел вперед, бросая беглый взгляд на оставшихся прихожан. — Брат Романо! — Завидев их, мужчина почтенных лет засиял ярче, чем когда пел гимны. Романо ответил ему такой же улыбкой, чуть склоняя голову в знак уважения. — Хранит вас Бог, отец Томас. Я пришел к вам по делу. Простите, что не пришел на мессу — весь в делах. — Я понимаю тебя, дитя, выпускной класс, еще и подрабатывать успеваешь. Я не осуждаю, но не сходи за всем этим с тропы Господня. — Между ними завязался разговор. Гилберт, слушая тех двоих, несколько нахмурился, Франциск осмотрел повнимательнее вошедших. Только вот почему второй из них так смирно сидит, не смея даже слова вымолвить. Карьедо же в первую очередь обратил внимание, что оба были далеко не немецкой наружности. Оба чуть смуглые, кучерявые шатены. Только вот у стоящего со священником были волосы чуть прямее и темнее, а кожа светлее. Давно же она не видела солнца, если так побледнела. А вот его приятель как будто еще вчера под теплым солнцем валялся, да и выглядел несколько помято. А вот Романо настоящий красавец, среднего роста, стройный, сутана словно на него была сшита, ложась без единой складки на тело. Воротник заправлен, ничего не торчит. В правой руке держит розарий, перебирая бусины время от времени. Испанца привлекла текстура дерева, легкая резьба на кресте. Захотелось взглянуть поближе, но не может же он просто подойти к двум священнослужителям, перебить и попросить его «крестик»? — А кто твой спутник? — Бледно-голубые глаза посмотрели на вжавшегося в лавку юношу. Признаться честно, он чувствовал себя здесь неловко. Словно он здесь чужой. Ловино напротив — словно это был его дом. — Это Энтони. Он пришел к нам недавно. Сбежал с дома, пересек границу и оказался здесь. Теперь он тоже слуга Господа, но еще не до конца свыкся с этим. Я могу попросить у вас еще раз те книги? Если вас не затруднит, отец. — Конечно-конечно. Но могу и я попросить тебя об одолжении? — Старец закивал, добро улыбаясь. — Спасибо вам большое. Я вас внимательно слушаю. — Видишь, в каком состоянии фрески… Сестра Софи уже не в том возрасте, чтобы ползать по стенам… Можешь немного освежить их… А то даже стыдно смотреть на ток, как святые лики и библейские сюжеты покрылись трещинами или вовсе осыпались… Антонио бегло говорил на немецком. Прислушавшись, он выудил из разговора просьбу священника о фресках. Еще при входе он заметил, что стены в плачевном состоянии. Но подобная роспись — очень тонкая работа. И в семинариях такому учат? Легким шоком для него было согласие юноши. Он так быстро согласился, не сомневаясь даже секунды. На этом их небольшая сделка была завершена. — Не нравится мне его акцент. Даже для австрийского диалекта — слишком певуче тянет. — Шептал Гилберт скептически смотрел на закончивших беседу священнослужителей. — Предлагаю взять их на заметку… — Франциск заговорил по французски, не переходя на пониженный тон как его друг. Все молчаливо согласились. Вне дома Романо на итальянском старался не говорить без особого случая — были на то причины. Подойдя к уже более-менее привыкшему к резкому запаху ладана и парафина Энтони, он протянул ему руку, помогая встать. В этот раз он решил не брать его под локоть, предлагая самому пройтись по гладкому полу. Некая неуверенность в его шагах осталась, но вскоре она уйдет. Романо сам, впервые оказавшись в храме, чувствовал себя таким маленьким и ничтожным. Высокий купол величаво возвышался над ним, а цветной свет высоких витражей проникал в самые темные закутки его души, выжигая ее дотла. Проходя мимо задержавшихся после мессы троих людей, Ловино краем глаза заметил, что на полу блестит что-то серебристого цвета. Остановившись, он медленно наклонился к полу, подбирая портсигар. — Вы обронили. — доброжелательно улыбнувшись краешками губ, он протянул стальной портсигар испанцу. — Спасибо, не заметил. — Чуть замешкавшись, он взял его, вместе с тем рассматривая розарий, обмотанный вокруг запястья, поближе. Определенно это старинная вещица. И откуда у простого семинариста она взялась? Но более чем это его внимание зацепил тот взгляд, с которым он на него посмотрел. С виду холодный, надменный, слишком уверенный в себе, а смотрит с такой теплотой и благодатью, словно в душу заглянул. Антонио поспешил убрать коробочку обратно в карман. Двое итальянцев после этого двинулись к выходу, провожаемые парой двух любопытных глаз. — А он душка. — Свое слово не мог не вставить Франциск. Впрочем, так он отзывался о каждом симпатичном мальчике или миловидно девушке. — Не спорю. — Антонио хмыкнул, провожая взглядом мерно шагающих семинаристов до самого конца. Они еще встретятся — он уверен в этом. Вразумлю тебя, наставлю тебя на путь, по которому тебе идти; буду руководить тебя, око Мое над тобою.

Псалтирь 31:8