странное и тёплое

             Ксавье был зол. Нет, пожалуй, он был просто в ярости.              Всё из-за Уэнсдей. Всё из-за неё.              Сначала из-за неё он оказался за решёткой, обвинённый в том, чего не совершал. Потом из-за неё он в слепом желании защитить помчался на ожившего мертвеца с луком и стрелами, решив поиграть в Леголаса и чуть не расплатившись за это своей жизнью, если бы не... Уэнсдей. Опять.              Глупая девчонка. Если это был её способ извиниться за то, что посадила его в тюрьму и заковала в цепи, он лично оторвёт ей голову. В топящем инстинкт самосохранения геройстве и жертвенности друг перед другом они, пожалуй, могли бы соревноваться бесконечно.              Страх, прошивающий колючим током позвоночник, до сих пор дрожал на кончиках пальцев. И момент, когда Аддамс выхватила своим телом стрелу, стрелу для него, стоял так отчётливо и прочно перед глазами, что наворачивались слёзы. Он не видел её потом, когда всё закончилось, потерял в толпе, унёсшей его прочь, к подоспевшей полиции и скорой.              Лишний раз перед шерифом Галпиным отсвечивать не хотелось, и Ксавье, прикинувшись то ли одной из многочисленных теней, то ли частью старого кирпича стен, поскорее скрылся из виду. Сразу же, как фокус общего внимания рассеялся, и ни мгновением позже.              Смесь чувств и настоянных на пережитом ужасе эмоций бурлила и кипела внутри, шипя под кожей ядовитым зудом. Невермор — правда, уже заметно тише — всё ещё гудел перепуганными голосами студентов, а учителя пытались хоть сколько-нибудь угомонить разбушевавшуюся истерику и разогнать всех по комнатам. И если бы была Уимс, она бы... м-мх.              Ксавье тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и свернул по тёмному коридору направо, в сторону лазарета. Даже представить страшно, сколько там сейчас было учеников, которым требовалась помощь медицинских работников. Хотя что-то ему подсказывало, что большая часть осталась на улице, у пригнанных из Джерико машин скорой помощи и относительной абсурдной безопасности открытого пространства, сторонясь неизвестности замка академии и предпочитая держаться ближе друг к другу.              Толкнув дверь, он заглянул в полумрак пространства, куда из окон пробивался только слабый свет кровавой луны. И замер, когда заметил фигуру на одной из кушеток. Вся злость, вся перемешанная со страхом ярость, сошла на нет, стоило лишь различить в темноте блеск чужих глаз. Ксавье шумно выдохнул, только сейчас понимая, что искал её безотчётно, безоглядно, двигался по наитию, а когда нашёл... не смог предложить ничего, кроме тихого и уставшего:              — Уэнсдей...              Вторым осознанием стало, что она здесь одна. Не было ни других изгоев, ни медсестёр. Была только густая холодная тишина, нарушаемая неровным дыханием. Скорее всего, его, потому что так шумело только его сердце и так трепыхались только его лёгкие. И только в присутствии Уэнсдей, конечно же.              Она жгла его нечитаемым взглядом исподлобья, выжидала. В темноте сидела на кровати полубоком, пачкая гарью белизну простыней, но едва ли кому-то оставалось до этого дело сейчас. Рядом небрежно был скинут верх формы. Пуговицы на рубашке у горла расстёгнуты, левый рукав оторван по шву. Там, где плоть распорол наконечник стрелы, сейчас только повязка в несколько оборотов.              — Уэнсдей, — хрипло повторил Ксавье, шагнув к ней, в отдающую багровым темноту. — Твоя рука...              — В полном порядке.              Ответ вышел слишком резким, чтобы его можно было принять за правду. Аддамс скосила глаза в сторону одного из наиболее мрачных углов, откуда доносился едва различимый шорох. Торп повернул голову на звук и отпрянул, когда на относительно освещённый участок вдруг вынырнула одна из медсестёр академии. Глаза, цвета раздавленной вишни, вцепились в него, изучая. И следом послышалось измученное и шипящее от торчащих клыков:              — Тебе тоже нужна помощь?              — Нет, я здесь из-за... — заверительно помотал головой Ксавье и неопределённо указал в сторону Уэнсдей.              Медсестра только кивнула, отмахиваясь. Протиснулась мимо него к двери, на ходу надевая защитные очки, и скрылась в коридоре, очевидно, поспешив наружу, к остальным ученикам. Ксавье обернулся через плечо, провожая её взглядом, и хмыкнул, пытаясь в своих лучших традициях разрядить сгустившееся напряжение ни к чему не обязывающей шуткой:              — Удобно нанимать на работу в ночную смену тех, кто не слепнет в темноте.              Аддамс буравила его всё тем же бесстрастным и непроницаемым вниманием. Пришлось неловко откашляться, чтобы успокоить разошедшееся до выступающей на коже испарины волнение. Ксавье шагнул ближе, заметив, как выпрямилась Уэнсдей, держа спину до болезненного напряжения. Старался быть мягким, мягче прежнего, и позвал так осторожно, словно опасался исчезновения всего момента разом:              — Как ты?              — В порядке, — повторила с нажимом, смотря исподлобья снизу вверх.                    Торп дёрнул уголками губ и, когда расстояние между ними перестало быть дежурным и грозило съёжиться до чего-то более интимного, нахмурился, не зная, как расположить их тела в пространстве. Возвышаться над Уэнсдей и смотреть с недостижимости своего роста казалось неправильным. Заставлять её вставать в тщетных попытках убить пропасть в три десятка сантиметров — ещё неправильнее.              И он определённо не придумал ничего лучше, кроме как опуститься на корточки, игнорируя возможное наличие стульев в полумраке.              Аддамс резко выдохнула и моргнула, наблюдая за ним. Свела ноги, до боли прижимая колени друг к другу и выстраивая дополнительную границу. Ксавье никак не отреагировал, не отстранился и не подался ближе, остался в той же позе, смотря на неё снизу вверх. Быть на одном уровне казалось внезапным откровением, что обнажало всё ранее невысказанное и скрытое.              В горле пересохло. От Уэнсдей пахло землёй и огнём. И кровью. Наскоро смытая с кожи, она разводами всё ещё оставалась на её теле, без ран и порезов, всего лишь багровым напоминанием, что произошло менее двух часов назад. Торп шумно сглотнул, выдерживая сверкающий в темноте чужой взгляд.              Вздрогнул, когда почувствовал, как острые колени Уэнсдей надавили на грудь, то ли пытаясь отстранить, то ли наоборот — подчинить без остатка. И поддался толчку, отклоняясь совсем немного. Не знал, куда деть руки, и, потеряв на мгновение равновесие, вцепился всей пятернёй в матрас рядом с прикрытом чёрной юбкой бедром, комкая белую ткань. Подтянул себя, возвращая баланс, и выдохнул, когда Аддамс стрельнула вниманием к его ладони, очевидно, расценивая, насколько неприемлемо такое вторжение в её личное пространство.              — Почему ты здесь одна? — масштабы собственной глупости в полной мере осознать удалось только сейчас, и Ксавье из всех возможных мыслей для заполнения затянувшейся паузы и сглаживания углов неловкости с языка столкнул, конечно же, самую нелепую.              Уэнсдей смотрела на него долго и пристально. Не шевелилась и, кажется, перестала даже дышать.              — Все пострадавшие ученики посчитали присланных из Джерико врачей более компетентными в вопросах ожогов и панических настроений.              От её голоса, низкого и чуть хриплого после в секунду изменившегося между ними напряжения, у Ксавье вдоль позвоночника эшелоном прогрохотала дрожь. Он согласно кивнул, не находя для ответа ничего более весомого, чем бессвязное:              — Да, точно... Это... это разумно.              Мотнул головой, пряча глаза. От удушающей неловкости не стал сдерживать порыв сбежать и начал медленно подниматься, бормоча что-то про необходимое Уэнсдей одиночество. Она позвала в привычной резкости, но двойное дно её тона — непривычно глубкое и манящее — заставило замереть в половине движения:              — Стой.              Ксавье поймал её взгляд, потеряв вдох от тлеющего внимания. И поддался приказу, точно заворожённый:              — Сядь.              Уэнсдей цепко следила, как он снова опустился перед ней, на этот раз на колени, и покорно сложил ладони перед собой. Не смог долго держать ровно спину и сгорбился, как раз в тот момент, когда девушка перед ним расслаблено чуть развела ноги в стороны, совсем немного, без подтекста, но этого хватило, чтобы жар начал плавить кости.              Неловкое молчание сгущалось и искрилось. Кто-то должен был сделать первый шаг. Кто-то должен был быть смелым и рухнуть в пропасть, утягивая другого за собой. Аддамс медленно дышала, выжидая.              Ксавье решил поставить на этот момент всё.              Нервно облизал губы и наклонился ближе. Руками провёл вдоль чужих икр, не касаясь, и остановил ладони на бёдрах поверх юбки, на самом невинном и приличном расстоянии, какое только смог рассчитать. Опустил голову, лбом уткнулся в острые колени и шумно со свистом выдохнул.              Уэнсдей наэлектризовано замерла.              Оставалось надеяться, что его смерть будет быстрой.              Понятия не имея, что делать дальше, он потерянно позвал, готовый ко всему за такую вольность:              — Уэнсдей, я...              — Ксавье.              Прохладная маленькая ладонь в губительно успокаивающем жесте легла на макушку. Торп вздрогнул, но поднять глаза не решился. Тяжело и часто дышал, опаляя теплом кожу. Чужие пальцы зарылись в волосы и скользнули к затылку, надавливая.              Это было невиданное позволение и щедрость со стороны Уэнсдей. Она даже не скинула его ладони со своих бёдер. Может быть, потому что Ксавье держал их плашмя, не сжимая. Может быть, потому что она хотела узнать, как далеко он зайдёт в исследовании этой свободы.              Странное и тёплое в очередной раз обернулось жаром взбунтовавшейся крови, что волнами хлынула к щекам и раскалённым густым желанием — к югу от стучащего в самом чистом и незамутнённом проявлении жизни сердца. О, Дьявол...              Что делать с ним таким Уэнсдей не знала. Хотелось оттолкнуть, отшвырнуть к противоположной стене, и сбежать, потому что эта покорность, эта его голова на её коленях как на плахе... и, проклятье, Ксавье сам вручил ей топор для казни.              Всего этого казалось слишком много. Черепная коробка гудела от избытка пережитого и раскалённых добела эмоций, тело — от прикосновений, что в суммарном количестве за последний час получилось больше, чем за последние десять лет жизни. Ток бежал по венам как по проводам, и оголённо бил в места, где теплом делилась чужая кожа. Аддамс сглотнула и всей пятернёй потянула наверх и на себя.              Ксавье последовал за движением с покорностью, пасмурной привязанностью, до остовов костей бесконечной верностью. В темноте не различал ничего, кроме горящего и горячего взгляда, который сверху вниз испепелял и уничтожал его до самой сути.              Между ними, кроме загустевшего воздуха, провисали невысказанные признания, запутавшиеся на языках извинения и старательно сдерживаемые желания. Уэнсдей вгрызалась глазами в лицо мальчика перед собой, так наивно и нежно готового ко всему, что она решит дать ему сейчас. Его спутанные волосы между пальцами ощущались так правильно. Ногти сами собой на пробу прошлись по коже головы и воздух встал поперёк горла, когда Торп крупно вздрогнул и выдохнул через разомкнутые губы так, что это больше походило на стон.              Уэнсдей не была к этому готова.              Трепещущее дыхание задело её лицо и от этого мурашки разбежались вдоль загривка и по всему телу. Полумрак комнаты услужливо скрыл это проявление слабости. И великодушно предложил скрыть все остальные глупости, на которые оставалось только решиться.              Это превратилось в момент то ли храбрости, то ли полного безрассудства. Но Аддамс, настойчивая и непрошибаемая, как и всегда, потянулась и ухватилась за длинные пряди второй рукой; намного слабее и осторожнее — рана на плече всё ещё неприятно ныла. Зажав, как в тисках, потащила Ксавье к себе и вжалась в его рот голодно и неистово.              Он застонал ей в губы, пальцы вдавил в бёдра сквозь юбку, поражённо замер — словно хотел отстранить её и одновременно потеряться до конца дней в том, что сейчас происходило.              Уэнсдей укусила его, несильно, но побуждающе. Она так решила. Она так хотела. И она собиралась взять это сполна.              Ксавье пробежал пальцами выше, к талии, подтянул к себе, приподнялся на коленях и поцеловал сам, распробовав, уже настойчиво и жадно. Захныкал, когда за волосы потянули до того, будто хотели вырвать вместе с кожей и обнажить череп. Подался следом, когда Аддамс начала отклоняться назад и утаскивать его за собой.              Разобрать неосторожность движений в полумраке не удалось, но болезненное шипение отрезвило. Торп дёрнулся, как ужаленый, и хотел отскочить прочь. Открыл было рот, поддавшись желанию суетиться и спрашивать, в порядке ли она, но Уэнсдей только несогласно мотнула головой. Подумала, что в темноте едва ли можно было различить этот жест и для верности рванула на себя, наматывая пряди на сжатые в кулаки ладони.              Поцеловала коротко и небрежно, стоило только Ксавье оказаться рядом и нависнуть над ней, опираясь на предплечья, чтобы ничего не задеть и не причинить боль снова. Отстраниться не позволила, оставила его рядом, задевая губами губы и часто поверхностно вдыхая и выдыхая горячий воздух.              За рёбрами грохотало сердце.              Странное и тёплое чувство, так старательно и всё равно безуспешно избегаемое, кипело сосредоточением желания в центре. О, она определённо хотела...              Ксавье вслепую ткнулся, целуя ещё.              Это было похоже на прыжок в талые воды: до зубодробительного парализующего холода, что сковывал конечности и вытягивал нервы в подобие дребезжащих струн. Сейчас даже дышать одним воздухом казалось до невозможности тесно.              И отказ от этого чудился настоящим преступлением. Всё ощущалось как конец света: и происходящее, и сама мысль о том, чтобы прекратить.              — Уэнс... Уэнсдей, — Ксавье позвал, пытаясь различить её эмоции.              От его голоса всё тело завибрировало. Его грудь на уровне её живота, где в солнечное сплетение отчаянно трепыхалось глупое влюблённое сердце. Его окутывающее тепло, непрочная клетка его рук, его губы так близко к её собственным, его взлохмаченные растрёпанные волосы, за которые получалось так легко и приятно управлять им...              Нет.              Уэнсдей не хотела и не собиралась отказываться от этого прямо сейчас ради пустых разговоров.              Может быть, она до сих пор была опьянена победой и спасением мира. Может быть, её кровь до сих пор горела от близкого дыхания смерти, сначала своей, а потом — восставшего мертвеца. Может быть, странное и тёплое, от которого она убегала всё это время и которое грозилось уничтожить её, наконец-то получило полную свободу и контроль, приятные до дрожи на кончиках пальцев.              Уэнсдей сглотнула вязкую слюну и с бестактной настойчивостью выгнулась вперёд и вверх, забирая ещё один поцелуй. Яростно облизывала и кусала, не позволяя Ксавье ни говорить, ни даже думать ни о чём другом, кроме неё.              И он, конечно же, поддался, неспособный сопротивляться ей ни сейчас, ни когда-либо ещё.              Было странно. И тепло.              И хорошо. До умопомрачения хорошо.