Старое и забытое

Глава XI

В руинах Лабиринта

      Из-за закрытой двери, которая оглушительно хлопнула пять минут назад, теперь доносились протяжные всхлипы, которые Сара очень старалась заглушить. Выходило, однако, неважно, и звуки прыгали от одной стены коридора к другой, бежали по полу, добрались до лестницы, по ступеням которой скатились на первый этаж, где, полностью ошарашенный, стоял, оперевшись дрожащей рукой о стену, доктор Кауцман. Свободной кистью он без конца проводил по взъерошенным волосам, а затем и вовсе прижался лбом к той самой стене, шумно втягивая воздух.       Сара металась от одного конца комнаты к другому, буквально не находя себе места от того бьющего по голове чувства, разделившего жизнь на до и после буквально в несколько роковых дней. О, она истязала себя вовсе не потому, как грубо поступил с ней Джарет, вмиг оборвав её первый в жизни поцелуй, нет. Хотелось поскорее избавиться от понимания того, что даже этот неожиданный, грубый и довольно болезненный жест не заставил её впасть в полное отвращение и с той секунды навсегда отдалиться от доктора вместе со всеми его странностями. Прижавшись спиной к гардеробной, Сара вспомнила, чем откликнулось в тот момент её девственное тело, и сейчас, не медля и мгновения, внизу живота снова потянуло, словно нечто тёплое внутри медленно затягивается в крепкий узел. И если бы не проблеск оставшегося при ней здравомыслия, велевшего бежать из проклятой гостиной — один Бог знает, что происходило бы сейчас. На самом-то деле, далеко не одному Богу было это известно.       Тем не менее, почему-то Сара бросилась бежать вовсе не за входную дверь, преодолевая сначала большой двор, затем заснеженную дорогу, идущую от поляны до ближайших коттеджей, и причиной тому были совсем не погодные свистопляски. Она примчалась в гостевую только лишь потому, что не хотела покидать этот дом, и от этого осознания хуже становилось ещё раза в два. Неудобные вопросы бились о стенки черепной коробки, мечтая отыскать выход наружу, но им предстоял ещё долгий мучительный путь от головы до самого сердца и обратно. Зачем Джарет поцеловал её? Почему она поддалась ему? Способен ли он чувствовать к ней нечто человеческое, лишённое магии, или момент тот был не более, чем детищем игры воспоминаний?       Стучаться Джарет не стал — молча сполз вниз по стене рядом с дверью той, которую ужасно обидел. Той, что скрыла от него важнейшую деталь позабытого прошлого по неясным для него причинам, однако для себя Кауцман отметил совершенно точно то, что поступок этот его задел.       — И снова приходится просить у тебя прощения, стоя под этой дверью, — сказал он, иступлённо глядя прямо перед собой в полутёмном коридоре. — Я не знаю, как так произошло. Оно снова овладело мной, Сара. Я вспомнил кое-что из прошлого и уверен, чёрт побери, что ты тоже это вспомнила!       Проговорив последнее, док с силой стукнул по двери, а точнее — с той силой, которая в его руках осталась, остальная же утекла прочь, поглощённая тяготами вспыхнувших в памяти фрагментов. Сара вздрогнула, теснее прижавшись к стенному шкафу и молясь, чтобы ей не пришлось придумывать пути к отступлению на тот случай, если вдруг сущность Короля гоблинов всё же вырвется на свободу, оставив личность доктора Кауцмана в кромешной тьме.       — Я очень Вас прошу, — всхлипнула девушка, — оставьте меня! Вы пугаете меня, Джарет… Ужасно пугаете. А точнее тот, кто в Вас просыпается.       — Поэтому ты скрыла от меня конец истории?       Сара не ответила, потому что даже самой себе на этот вопрос пока не дала ответа. От удушающего страха губы застучали друг о друга, пока горькие слёзы омывали щёки, стекая затем по подбородку и приземляясь на нервно сведённые колени. — Прости. Если сможешь, — сдавленно обронил голос из-за двери, прежде чем до уха донёсся звук удаляющихся шагов.

***

      Уильямс проснулась с тяжёлой головой и почти физически ощутила то, как распухли заплаканные минувшей ночью веки. Когда доктор Кауцман ушёл, и всё оставшееся время не было слышно ни шагов, ни шороха, Сара плакала ещё довольно долго, ведя немой диалог с самой собой о настоящих причинах своего срыва. Разревелась потому, что Джарет сделал больно? Нет, это ужасная ложь. Порой, на пике сексуального возбуждения, причинённая физическая боль или определённого рода грубость способствует лишь усилению влечения, и девушка явно на эту удочку попалась. Будучи ещё никем и ничем не тронутой, конечно, невозможно знать наверняка, что тебе нравится, а что нет, тем не менее, часть будущих предпочтений вполне реально вобрать из изученной литературы, просмотренных кинофильмов, да и сделать выводы из потребностей собственного тела, которое юная дева или молодой человек увлечённо изучают, тоже вполне реально. Посему данную версию Сара отбросила сразу же, пусть было и стыдно признаваться себе в подобном.       Версия с банальным испугом за свою жизнь тоже звучала не очень убедительно, хоть и послужила началом для размышлений, что вывели к необходимым мыслям в конечном итоге: что ж, да, это был испуг. Но испуг не тот, что заложен в любом из людей далёкими предками, подсказывающий вовремя уносить ноги от объекта, излучающего опасность. Им оказался более глубинный, подсознательный страх, основанный на тех душевных стенаниях, что годами вытачивались в голове. Гордость и здравый смысл, подкреплённый великим разнообразием навязанных обществом табу, годы напролёт не давали ей признать эту простую и старую, как мир, истину, заключённую в нескольких простых словах: Король гоблинов понравился ей тогда. Понравилась та его часть, что в последние минуты их встречи сбила с его надменного лица всё напускное и фальшивое, всю напыщенность, открыв постороннему взору то, что на самом деле Король не бессердечен, и руководит им не только тьма, из которой тот был рождён, а думает он не только о том, чтобы причинить кому-то вред. По крайней мере, так думала сама Сара. Когда-то давно она даже прокрутила в голове сюжет о том, каким образом можно было завершить эту историю, чтобы всё сложилось иначе: представила, что не произносит спасительных слов в тот момент. Вместо этого она соглашается на предложение колдуна, поставив при этом одно условие — маленький Тоби возвращается домой целым и невредимым. Тогда у событий могло быть два исхода:       Первый: если владыка гоблинов был по-настоящему искренен в своих словах и действиях, если открытые Саре чувства оказались правдивыми, то он выполнил бы поставленное условие, после чего жизнь совсем ещё юной девушки могла превратиться в настоящую сказку.       И второе: вариант куда более неприятный, если бы выяснилось, что Король всё же лукавил с целью заморочить голову той, кого на самом деле считал лишь очередной бестолковой жертвой в лапах Лабиринта, а все эти радужные обещания и тёплые слова на самом деле не более, чем очередная ловушка, лишь бы заветный тринадцатый час наступил поскорее, и девчонка проиграла, навсегда оставшись жалкой игрушкой в его руках вместе со своим драгоценным братцем.       В конечном итоге Сара отыскала в себе тщательно припрятанный, но такой очевидный ответ на собственный эмоциональный взрыв: спустя шесть долгих лет, за которые, при хорошем раскладе, Лабиринт и всё, что с ним связано, должны были кануть в небытие, на её жизненном пути вдруг возникает тот, кого страстно, но тайно, вожделела вновь встретить многострадальная душа. И речь сейчас идёт вовсе не об устоявшемся образе грозного и коварного Короля гоблинов. Девушка встретила того, кого так часто видела в сновидениях; того, кого представляла, позабыв о течении времени и необходимости выполнения ряда каждодневных задач. Того, кто избавился от зла в своём сердце, оставив лишь то, что крепко-накрепко уцепилось за Сару, заставляя нести это бремя месяцы и годы напролёт. Она столкнулась с тем, каким хотела видеть Джарета на самом деле.       Однако в жизни всё слишком гладко не бывает, верно? Поэтому теперь, над очаровательным доктором Кауцманом висит огромное грозовое облако, угрожающее в любой миг поглотить его идеально приложившийся к современному миру облик, задев при этом и саму Сару, у которой от подобных мыслей сердце буквально расходилось в трещинах. То, чего она подсознательно ждала и о чём мечтала все эти годы, то, из-за чего не находила в себе сил, чтобы даже допустить вероятность появления в своей жизни другого человека, сейчас могло рухнуть так же стремительно и нежданно, как и появилось. А сделать с этим что-то едва ли возможно, но зато можно попытаться, так ведь?       Тревожило ещё и то, что именно отголоски тёмного прошлого заставляют нового Джарета тяготеть к давно позабытой девушке, а не будь этих воспоминаний, быть может, мужчина и вовсе не обратил бы на неё никакого внимания? Отвёз бы в тот вечер не в собственный дом, а в больницу, и уже через несколько дней благополучно позабыл о ней. Но ведь в этих колдовских глазах всё-таки воспылало то, что заставляет Кауцмана сближаться с Сарой, помогать ей, быть способным к сочувствию, в конце концов, разве мог он поцеловать её просто так, если там, в отдалившемся прошлом, в душе Короля не было ни единого просвета? Такого не может быть!

***

      Из рук доктора Кауцмана сегодня валилось буквально всё. Он молча благодарил Вселенную за то, что день тот был одним из тех, на которые операций не приходилось — одни лишь консультации и осмотр пациентов, уже перенесших те или иные вмешательства. Впервые за эти четыре года ему сделалось так тошно и неловко от самого себя, и взвинченного состояния доктора — обычно совершенно хладнокровного и трезво мыслящего — не могли не заметить ни подчинённые, ни люди, пришедшие на приём.       Роза Тайлер, самая младшая из пациентов, находящихся в клинике на сегодняшний день, долго смеряла доктора Кауцмана своим детским, но оттого не менее проницательным взглядом, пока тот не переспросил, не беспокоит ли её что-то.       — Вас беспокоит, доктор Кауцман. Но не переживайте, скоро всё непременно наладится! — девочка кивнула, тряхнув своими пышными золотистыми кудряшками, обрамляющими буквально кукольное личико, лучащееся самой искренней улыбкой из тех, которые можно было встретить во всём хирургическом центре.       Джарет покачал головой, но не смог удержаться, чтобы не приподнять уголки губ, и тогда маленькая мисс Тайлер засияла пуще прежнего, даже не обидевшись на напускную строгость в голосе Джарета:       — Принцесса, мне нужно взглянуть на твой шов, и отказы не принимаются.       Так и посещал потерянный колдун одну палату за другой, внутренне броня себя тем, что главный врач, на плечах которого держится вся клиника, не имеет права на рассеянность, и с этим нужно поскорее что-то сделать. А значит, необходимо отвлечься на мысли об ином, пока не случилось чего недоброго.       Так, пройдясь по всем коридорам, док сумел найти в своей душе и место для маленькой радости: довольно обширные ремонтные работы, по вине которых его детищу пришлось пустовать какой-то период (под конец которого незванная гостья и свалилась Джарету на голову, а точнее — под колёса), наконец были завершены, позволив центру возобновить свою деятельность. Когда на ум вновь явилось имя «Сара», Кауцман стиснул зубы, безотчётно замедлив шаги, расходящиеся мягким эхом по ярко освещённым, до блеска вылизанным коридорам, где, казалось, каждая табличка, каждая дверная ручка и каждый ряд сидений насквозь пропахли смесью резких запахов хлорки, переливающихся в капельницах препаратов, рядом с которыми, буквально в обнимку со штативами, с трудом щеголяли больные, подгоняемые бодрящими голосами медицинских сестёр:       — Вам необходимо как можно больше ходить, мистер Чапмен!       Что те, что другие приветливо махали Джарету рукой, желая доброго дня. Он махал в ответ, не в силах выдать даже самую скудную, вымученную улыбку, стремясь поскорее завернуть за угол.       В доктора Кауцмана влюблялись буквально все, кому когда-либо доводилось водить с ним знакомство. Ни его неизменная жёсткость с суровостью, ни хладнокровие со строгостью, никогда не являлись причиной возникновения возможной неприязни, зачастую лишь наоборот — вызывали пущее уважение, подкрепляемое бесспорными талантами таинственного доктора. И таинственность эта вызывала в людях ещё больший интерес к его персоне, ведь человек всегда стремится познать то, чего ему, возможно, знать не положено, да и не стоит вовсе. Тем не менее, всякий мужчина желал вести с Джаретом не только долгосрочное партнёрство, но и крепкую дружбу, а едва ли не каждая женщина бросала тому вслед восхищённые взгляды, перетекающие затем в нечто большее. Доктор Кауцман казался человеком совершенно неземным, словно в один день просто-напросто свалился на эту планету, априори обладая энергией, от которой невозможно скрыться. Как ни старайся, в конечном итоге эта «магия» всё равно настигала свою жертву, пленя и очаровывая.       В списке очарованных оказалась и Берта Мазур — старшая операционная сестра, бессменно ассистирующая Кауцману буквально каждый день, к тому же — дочь того самого профессора, однажды протянувшего руку помощи потерявшему память мужчине. Девушка не выглядела на свои двадцать семь, возможно, по причине не совсем здоровой худобы, до которой довела своё тело собственноручно, вбив себе в голову то, что в новом весе доктор наконец обратит на неё своё вечно холодное внимание. Поэтому Берту часто принимали за совсем ещё молоденькую стажёрку, едва ли окончившую пару курсов, но с предвзятостью в глазах пациентов она справлялась на отлично, в два мига ставя чересчур заносчивых особ на место. Такой бойкой и шустрой она могла быть с каждым, но явно не в компании доктора. Посему, чем глубже Джарет западал ей в душу, тем более растерянной Берта становилась во время проведения врачебных манипуляций, отчего доктор всё чаще и чаще ругал её. И даже это он делал столь же холодно и бесстрастно, как и всё, что касалось работы, а девушка к тому времени была доведена до такого состояния, что возрадовалась бы даже оглушительным крикам и ругани со стороны главного хирурга, лишь бы в словах его поселились хоть какие-то чувства.       Выглянув из-за угла, Берта наблюдала, с каким удручённым видом Кауцман стоит у решётчатого окна, виском, покрывшимся холодной испариной, уперевшись в косяк. Его сегодняшнее состояние, выражающееся в каждом полупрозрачном, тусклом взгляде, в каждом едва заметном подрагивании длинных пальцев, разбивало ей сердце. Джарету же разбивало сердце кое-что другое, пробуждённое кое-кем другим, кто в данную минуту дожидался возвращения хозяина дома, отбросив от себя мысль о том, что лучше бы ей самой поскорее унести ноги.        В своей голове Джарет искал ответ на вопрос о том, сколько ещё сумеет сдерживать того, кто рвётся изнутри, грозя вырваться на свет каждый раз, когда новая вспышка прошлого посещает его сознание? Планы этого некто могут кардинально отличаться от намерений доктора Кауцмана, не ведающего, как поступать дальше. Не всякое событие в жизни возможно спланировать, как даже самую сложнейшую операцию — всегда может настать момент, когда действовать придётся исключительно по ситуации. Этого Джарет не любил. Не любил, когда что-то идёт не так, как надо.       Он провёл рукой по напряжённому лицу, смахнув с него выбившиеся из собранного хвоста пряди и, не оборачиваясь, процедил:       — Берта, идите работать.       А опустившись, наконец, в уютное кресло за столом в своём кабинете, рука Джарета невольно потянулась в широкий карман халата, накинутого поверх тёмно-синей униформы, чтобы в тот же миг нащупать в нём холодную гладкую поверхность охотно скользнувшего в ладонь кристалла. Искажёнными пятнами и кривыми силуэтами блеснули в шаре очертания кабинета, запечатлев в своей глуби и огорчённое лицо того, кто некоторым временем ранее совершенно иным образом распоряжался волшебной вещью, зная каждую её тайну до единой. Отражение потемнело, приобретя оттенок безмятежного ночного неба, густо усыпанного мерцающим множеством светил, а в мысли вновь явился тихий девичий голос:       «А знаете, когда-то Вы рассказали мне, на что способен этот кристалл. Сказали, что если повернуть его под нужным углом и взглянуть в него, то он покажет тебе все твои мечты» .       Подбросив шар в воздухе, а затем перекатив его в правую руку, Кауцман заиграл им пальцами, и кристалл скользил от одной тёплой поверхности к другой, мерцая и переливаясь цветом, пока Джарет не замер, а лицо его в момент побледнело, сделавшись ещё более печальным: в глуби кристалла, заставив колотящееся о рёбра сердце сжаться, показалось лицо Сары.       Шар треснул под натиском сцепившихся вокруг пальцев.

***

      В свой собственный дом Джарет входил так неуверенно и осторожно, будто пересекал порог церкви, облачившись в рясу сатанистов, и не зная наверняка, чего ожидать. Разумеется, в сознании перевешивало почти неоспоримое предположение, будто все, без исключения, комнаты опустели, ведь бедной Саре не оставалось ничего, кроме как поскорее отыскать себе новое временное обиталище. Однако был весьма удивлён, когда, решив без промедлений проверить второй этаж, дабы убедиться в своей теории, буквально столкнулся там с опешившей Сарой, которая не услышала ни шума подъехавшего автомобиля, ни звука затворившейся входной двери, ни шагов на лестнице, потому что в сотый раз умывала бледное лицо ледяной водой. Джарет вынырнул из темноты ровно в тот миг, когда Сара собиралась завернуть за угол, чтобы затем проследовать к лестнице, но получилось так, что она врезалась в его грудь, рубашка на которой источала морозный аромат, принесённый с улицы. Шумный прерванный выдох слетел с её уст, а глаза, с которых ещё не полностью сошло покраснение, уставились на возвратившегося мужчину в ожидании. Для Джарета эти тягучие секунды неловкого молчания казались гораздо хуже, чем возможность высказать какую-нибудь нелепицу, потому он быстро обрубил эту тишь:       — Ты… всё-таки осталась.       — Уйти без слов, наверное, было бы ещё страннее, чем остаться.       Снова воцарилась тишина, в которой оба мечтали о том, чтобы она поскорее закончилась. Ни одно слово, возникшее в голове, не подошло бы к и без того неловкому разговору, а делать его ещё более неудобным тогда, казалось, приравнивалось к сердечному приступу.       Джарет виновато улыбнулся, обходя Сару, чтобы направиться в свою спальню, на ходу стягивая резинку с волос, но не сумел сделать и двух шагов — миниатюрная холодная ладошка сомкнулась вокруг его пальцев, пустив дрожь по всему телу. Он замер, не оглядываясь, и слыша только сбитое дыхание позади, да шум ветра, что рвётся в дом. Сара, казалось, стала задыхаться, а сухой ком в горле приходилось проглатывать каждый раз, когда она собиралась заговорить. Кауцман развернулся, и тёплый свет из холла на первом этаже выхватывал из тьмы лишь отдельные части размытого силуэта, но даже так было заметно, что девушка дрожит, сжимая в руке ладонь доктора всё крепче. Трепещущие губы разомкнулись, а вырвавшийся из них голос получился куда более неуверенным, чем планировалось:       — Я… Я скрыла то, что Вы увидели, это правда. Но лишь потому, что ужасно боялась. Боялась тогда, что Вы — вовсе не тот, за кого себя выдаёте. И сейчас боюсь. Мне страшно, что вернётся Король гоблинов, а Вы, доктор Кауцман, просто… — она набрала в лёгкие как можно больше воздуха, отчего её пышная грудь тут же коснулась крепкого торса напротив, — просто исчезнете! И явится он на это место, а его я знаю даже меньше, чем мистера Кауцмана. Не ведаю, насколько эти двое мужчин отличаются друг от друга на самом деле, ведь тогда, шесть лет назад, убегая от собственного страха, узнать об этом лучше я не успела. И не было ни счастья, ни радости от победы потому… потому…       — Потому, что возникло чувство, будто там ты оставила часть себя? — вдруг подхватил доктор, словно отыскав в сознании Сары фразу, найти которую самостоятельно та не сумела. К тому же, Джарет ощутил то же, о чём ему пытались поведать.       — Да, — ответила Сара, выдержав тяжёлую паузу. — Так и было. Мне было тяжело, Джарет, жить под гнётом воспоминаний все эти годы. Жить, не зная, был ли взаправду Лабиринт. Но тут явились Вы и… всё встало с ног на голову. Лабиринт — теперь реальность, а его Король стоит сейчас передо мной, и я, чёрт побери, не знаю, почему так случилось и что теперь делать!       — Сара, — участливо протянул Кауцман, заведя взмокшие чёрные пряди за ухо в успокаивающем жесте, — нужно было сказать сразу. Понимаю, что я и знакомый, и незнакомый, но… Прости меня. Давай так, — кивнул Джарет, закусив край своей губы острым клыком, — сейчас ты принимаешь успокоительное и ненадолго приляжешь. Я знаю, что ты не спала эту ночь. Мне тоже нужно привести мысли в порядок. А потом поговорим как следует, идёт?       Сара кивнула, проглотив слёзы в очередной раз и вновь ощутила себя маленькой девочкой, которая упала на асфальт, содрав с колен кожу, но и на сей раз глубокий мужской голос оказался рядом, успокаивая. Раньше это был голос отца, а теперь…

***

      Час спустя, услышав, как док покинул свою комнату, Сара тихо спустилась в ту же гостиную, в центре которой уже горел камин. И стал он, к слову, единственным источником освещения на всю обширную комнату, что не могло не радовать — головная боль, хоть и поутихла, могла, однако, вернуться в любой момент, если по глазам снова начнёт бить яркий свет. Вместо того, чтобы прилечь, как просил Джарет, девушка приняла горячий душ, позволивший наконец вспомнить, что такое расслабление, и если сегодняшний разговор выдастся без происшествий, то и сон будет весьма продуктивен и крепок. Сейчас совсем не думалось, да и не хотелось думать о том, как жить после отчисления из академии, пусть и сделалось обидно оттого, что ещё недавно Сара почему-то решила для себя, что долго этот простой не продлится, и она уже очень скоро вклинится в новый жизненный ритм. Но, как это часто бывает, когда человек переоценивает свои возможности, становясь чересчур самоуверенным, Вселенная сбрасывает ему на голову ворох новых задач, которые необходимо решить до того, как перейти к старой проблеме.       Вскоре из кухни показался облачённый в чёрный махровый халат Джарет, неся с собой пару чашек чая. Для себя — обыкновенный чёрный, для дамы — с мелиссой.       — От нервозности, — пожал он плечом в ответ на её вопросительное выражение.       Потемневшие от влаги волосы Кауцман зачесал назад, позволив Саре впервые увидеть своё лицо без ниспадающих на него, вечно мешающихся прядей. Столь непривычный домашний образ придавал ему некой безобидности, и девушка, поддавшись этому веянию, утихомирила своё напряжение почти окончательно. Свободный запа́х тёплого халата ненавязчиво демонстрировал стороннему взгляду острые ключицы и малую часть ещё влажной груди, и любопытные зелёные глаза то и дело возвращались к этому виду в свободное от разглядываний чётко прорисованных самой природой черт величавого лица.       — Вы видели развалины Лабиринта, верно? — наконец заговорила Сара, подтянув колени к груди. — Целую кучу лестниц, арок, плывущих по воздуху, будто так и надо?       — Да. Видел себя со стороны. Одет был во что-то совершенно чудно́е, белого цвета. И всё это время пытался уговорить тебя.       — Увидели всё до конца?       — Если это можно назвать концом. Юная дева отвергает Короля гоблинов, спасая своего брата, тот же остаётся ни с чем. А унылой седой сове остаётся лишь наблюдать за этой… за тобой, сидя на ветке за окном.       Сара кашлянула, собираясь с духом, чтобы наконец задать самый колючий, и в то же время — самый вожделенный вопрос. Тело всё ещё потряхивало, от этого девушка крепче обхватывала себя руками.       — И всё же, Джарет, зачем… — голос снизился до хрипа, и Сара снова прочистила горло, нервно теребя край свободного рукава футболки, — зачем Вы поцеловали меня? Я в том смысле, сделали это Вы или всё-таки…       Кауцман вздохнул. Ни разу за все пять лет ему не доводилось чувствовать себя так, будто являлся он не человеком, а прибитым к доске мотыльком. Эта девчонка думает, что знает его больше него самого, а, быть может, она и права. Во всяком случае, помнит она уж точно гораздо больше, верно? Легче от этого не становилось ни на секунду. На сердце вернулся образ её лица в тот миг, когда были произнесены слова, разнёсшие в пух и прах тщетные старания самонадеянного гоблина. Вернулась и боль, защемившая в груди отверженного. Но теперь Сара здесь, менее, чем в метре от него, а душа её открылась, та девочка повзрослела, обратясь совершенно иным человеком. Но на что теперь способен этот человек?       — Пусть и под действием всплывших в памяти картин, — с неуверенностью, абсолютно ему не присущей, ответил Джарет, — но сделал это я. Потому, что почувствовал и потому, что захотел. И ещё раз приношу свои извинения. Фрау Уильямс.       Мужчина приподнял уголки губ, снова очертив умилительные полукруги над ними, а затем поднялся, подойдя к окнам, не в силах больше выносить скопившееся напряжение. На уме вертелась въедливая мысль, в которую хотелось верить всей душой: возможно, ему тогда показалось или он что-то забыл, а, быть может, и надумал, тем не менее, почудилось, что Сара ответила на поцелуй. Не оттолкнула уж точно. Да, забившись затем в свой угол, но ведь только потому, что испугалась?       Ветер снова взъярился, подняв со двора целый слой снежных осколков, и все они тут же понеслись вперёд, разбиваясь о стены и окна. Время от времени лунный платиновый свет показывался из-за бегущих туч, и тогда вечно зелёная чаща, разодетая в холодный белый пух за стенами двора озарялась сиянием, заметить которое можно было лишь в такие зимние ночи, как эта.       — А захотел этого потому, Сара, что чувствую то же, что и ты: будто тогда у меня насильно отняли часть души, а вернуть её можешь только ты и никто больше.       Сара спустила ноги на пол, нервно проведя вверх-вниз вспотевшими ладошками по бёдрам. Затем встала, несмело зашагав в сторону высокого тёмного силуэта у окна. Пылающий жар камина позволял ей совсем немного разглядеть охваченное тёплым светом отражение лица хмурого доктора, но девушка продолжала пересекать комнату, не отрываясь от рассеянных черт. От слов его на душе стало так темно и пусто, будто он прогнал её, сказав, что больше не желает видеть.       — На самом деле, и я должна извиниться, — сказала она, по отражению поняв, что Джарет обратился в слух. — Только совсем недавно я осознала, насколько глупо делить одного человека, или кто бы он ни был, на две личности, исходя из своей глупости и детских страхов. Не знаю, с чего я вдруг взяла, что Король гоблинов и мистер Кауцман — двое разных мужчин, и того, что есть у одного — не может быть у другого. Каким был тот Джарет на самом деле я так и не узнала, но, быть может, вот он, передо мной? И да, у него другое имя и род деятельности. Да, он потерял память, но…       Девушка запнулась, почувствовав невесть откуда взявшуюся обиду, новым комом подбирающуюся к горлу, отчего голос стал сиплым, а сердце больно шарахнуло по грудине, заставив Сару незамедлительно податься вперёд, обвивая талию Кауцмана бледными руками.       — Но мне теперь уже всё равно, Джарет. Кажется, я больше так не могу. Вы ведь почти всё вспомнили, но хуже от этого не стали! Не стали, слышите?!       Она стала задыхаться, словно кислород медленно утекал из затемнённой комнаты, вынуждая довольствоваться лишь тем, что осталось в сокращающихся лёгких. Чувства вновь одержали победу над разумом, и влажная от слёз щека тесно прижалась к крепкой спине, будто к единственному спасению.       — И даже если снова станете таким, как раньше… Мне плевать. Больше я так не смогу. Не смогу этого выносить.       Разумеется теперь, обхватив Кауцмана со спины, Сара больше не могла видеть отражение его лица в холодном стекле, да и не нужно было. Его умелые тёплые руки медленно приподнялись, ласково обхватив дрожащие кисти, сомкнувшиеся на талии, затем мужчина повернулся, принявшись оставлять лёгкие поцелуи на девичьих руках.       — Не нужно, — прошептал он, скользнув горячими губами по нежной коже шеи. — Ничего терпеть больше не нужно, Сара. Моя Сара.       Голова невольно откинулась назад, позволяя ласкающим устам продвинуться дальше, очертив сначала изгибы шеи, плавно перебираясь к скулам и стучащим вискам, пока тело буквально повисло, доверившись крепкой хватке рук Джарета. Целиком и полностью Сару охватил его аромат — такая же неотъемлемая часть образа, как и двухцветные радужки глаз, — и сколько бы современной парфюмерии не использовал Джарет — аромат, принесённый из самого Лабиринта, останется с ним навсегда.       Девушка мягко обхватила порозовевшими ладошками лицо перед собой, с жадностью впившись в приоткрытые губы, ощутив языком, насколько острыми оказались резцы и клыки, словно их заточили намеренно. Мелкая, томящая дрожь пронеслась по животу, стоило представить, как эти зубы смыкаются на её коже, оставляя болезненный багровый след.       И снова этот проклятый шум. От уха до уха, по диагонали и по кругу. Трещал, метался, ища выход, пока глаз колдуна покрывался ледяным цветом, а сердце замирало, а потом стих, медленно оседая в голове, как снег после злобного порыва ветра. А стоило ему померкнуть, как тут же послышался насмехающиеся, жестокие возгласы юной Сары. Той Сары, что не позволила себе проиграть и поддаться соблазну.       «…столь же величественно!» — вырвалась первая фраза, и Джарет стиснул зубы.       «У тебя нет власти надо мной! Слышишь? Нет и не будет никогда!»       Кауцман вырвался из остолбенения, заглотнув столько воздуха, будто находился под водой не менее трёх минут, а слегка опешившая Сара не успела задаться вопросом о причине такого изменения, как её тут же грубо развернули, прижав грудью к прохладному стеклу. Тогда она сполна ощутила жар его чересчур откровенно выступающего сквозь халат возбуждения, и бегающие изумрудные глаза распахнулись не то в страхе, не то в предвкушении. Левая рука Джарета зазмеилась по талии, быстро отыскав под свободной футболкой дрожащую от прерывистого дыхания грудь, правая же скользнула ниже — под бельё. Девушка вскрикнула, сразу же, однако, этот вскрик заглушив. Затем пробормотала, хватаясь за его руку:       — Нет! Не так, пожалуйста. Это мой первый раз…