Старое и забытое

Глава XIII

Великодушие и жестокость

Апрель 1996 года.

      Сара представила, как от самого желудка до глотки по пищеводу проходит рябь. В общем-то, так и было, если, конечно, не учитывать того, что слово «рвота» заменено красивым — «рябь». Ярчайшие светодиоды нещадно били по глазам, провоцируя стучащую в висках боль, вторя разыгравшемуся волнению. Хотя назвать это чувство «волнением» тоже будет не совсем верно. «Полное потрясение» звучит куда уместнее, особенно, если хоть на две секунды взглянуть на то и дело подрагивающие руки, больше всего на свете страшащиеся сейчас сотворить хоть что-нибудь не так, как полагается. Капельки холодного пота устроили гонки на её напряжённой спине уже сразу после принятого душа, пропитывая сменную униформу, натянутую под операционный костюм, покуда в перегруженной голове голос старого лектора, мистера Кэмпбелла, толковал:       «Одежда медицинского персонала в операционном блоке должна быть закрытой и плотно облегающей, изготовленной из хлопчатобумажной ткани. Категорически запрещается одежда из шёлка, шерсти, нейлона и других синтетических материалов в помещении операционном или других взрывоопасных помещениях. Также недопустима обувь на подошве из пластика, резины и других диэлектриков.»       Очевидно и просто, но отчего-то данный отрывок шастал в мыслях, как неприкаянный дух, перед каждой новой операцией, а эта — уже третья. Самая обыкновенная аппендэктомия и ничего сверхъестественного, но сегодня Уильямс сделалось особенно дурно. Нет, разумеется, доктор Кауцман пока не доверяет ей что-либо серьезнее наложения лёгких швов на рану какого-нибудь подростка-футболиста, уколов или подачи необходимых инструментов, как в данную минуту, ведь девушка успешно завершила лишь два курса обучения в городской медицинской академии, а ныне штудирует следующий, без сомнения, имея явное преимущество над новыми сокурсниками — каждодневную практику в беспрестанно развивающейся клинике «Crystal» и неусыпный контроль её владельца.       Может показаться, что Джарет торопит события, напирая с врачебной практикой, однако Кауцман считал, что будущих медиков не следует щадить. Они должны видеть все с самого начала и до конца. Представителям этой профессии приходится видеть много ужасных вещей, и чем скорее произойдёт привыкание к тем самым вещам, тем лучше для всех и, прежде всего, для них самих.       Сегодняшний пациент, конечно, уже находился в глубоком забытье, будучи под чутким наблюдением одного из анестезиологов, который, казалось, куда чаще поглядывал на позеленевшую Сару, нежели чем на подопечного — племянник самого мэра угодил тем утром на Кауцмановский стол экстреннее, чем можно подумать.       — Скальпель, Сара, — скомандовал Джарет, убедившись, что со спиртовой обработкой покончено.       С того дня, когда Уильямс впервые допустили в операционную, Кауцман всегда чётко давал понять, из чьих рук желает получить тот или иной инструмент, строго обозначая имя. Берта находилась поблизости, всегда готовая любезно поправить любую ошибку своей новой коллеги, но вовсе не потому, что хотела ей помочь. Напротив, Мазур искала возможностей рыть ямы на пути неопытной студентки всякий раз, когда попадался нужный момент. Безответно влюблённая мисс Мазур возненавидела соперницу в первые же секунды встречи, молниеносно догадавшись об истинной причине несвойственного шефу поступка — взять да и притащить с улицы эту тупицу, какой абсурд! Следом показались и его вдруг потеплевшие, ласковые взгляды, адресованные новому члену их команды, и бесконечное стремление оказать ей помощь во всём, что только может понадобиться. А затем Мазур, нарочно задержавшись в клинике, заметила эту парочку, садящуюся в машину Кауцмана и оживлённо беседующую о том, что займёт вечер «дома».       Это слово раскололо её сердце надвое, сделав из Берты с того дня человека ещё более закрытого и сурового теперь даже по отношению к возлюбленному. Настроение это довольно быстро передавалось той части персонала, на которую девушка имела непосредственное влияние — мисс Мазур за годы работы во врачебной сфере приобрела крепкий авторитет, и не только потому, что была дочерью небезызвестного профессора, нет. Она, действительно, крайне компетентна и серьёзна, готова в любой момент протянуть руку помощи тому, кто в ней нуждается.       Правда, истина эта не касалась тех, кто старшей операционной сестре пришёлся не по душе. Поэтому очень скоро весь штаб широкопрофильного центра разделился на два лагеря: тех, кто предпочёл довериться слухам, по большей части распространяемым, конечно же, самой Бертой, и тут же мисс Уильямс невзлюбив; и тех, кто привык верить лишь собственным глазам и ушам, а посему почти сразу разглядевших в молодой коллеге человека с широкой душой и добрым сердцем.       Трясущейся бледной рукой, плотно затянутой в стерильную перчатку, Уильямс подала Джарету первый инструмент, борясь с желанием хорошенько потереть глаза, начинающие заплывать назойливыми белыми пятнами.       — Это остроконечный. Мне нужен брюшистый, — холодно отчеканил док, метнув колючий взгляд.       Сара поспешила исправить свой недочёт, невольно задумавшись о том, какой нагоняй бы получила, если бы вдруг уронила один из предметов на пол. А при таком треморе — ситуация вполне возможная.       Пока Джарет совершал первый надрез, она прикрыла глаза, лихорадочно прокручивая в голове выдержки из конспектов, обозначенные ярко-жёлтым текстовыделителем:       «Скальпель остроконечный: глубокие, тонкие, не широкие надрезы.       Скальпель брюшистый: длинные и широкие, но не глубокие надрезы.»       От вида первого ярко-алого надреза, красующегося над паховой областью, а что ещё хуже — от чавкающего звучания разрезаемой плоти Саре сделалось вдвойне дурнее. Дивясь собственной глупости и трусости, она отворачивалась или смыкала веки каждый раз, когда док начинал свою непосредственную работу, будто её нахождение здесь — разовая акция, и, как только операция закончится, можно будет просто уйти, обо всём позабыв.       — Зажимы.       Зажимы быстро оказались в заляпанной кровью ладони Джарета, и на секунду Уильямс наполнилась уверенностью, решив, что впредь операция не возымеет неудач, а она больше ничего не напутает.       — Ножницы, Сара.       «Ножницы тупоконечные: рассечение апоневроза наружной косой мышцы живота, пристеночной брюшины, шовного материала.»       Девушка закусила губу до выступившей крови, стараясь увлечь слух от тихого хруста расходящейся плоти, но тот звучал, словно колокол над воспалённой головой, пока голос в голове, цитирующий нескончаемые конспекты, не унимался. Джарет разволокнил мышцу, отступая положенный сантиметр от каждого угла раны.       Не дожидаясь указаний, Сара протянула Кауцману пару пинцетов рукояткой вперёд, на молниеносное мгновение поймав на себе одобрительный взгляд. Удивительные глаза колдуна переливались новыми оттенками при каждом повороте головы, попадая под всепоглощающие холодные лучи.       Пока педантичная мисс Мазур надёжно удерживала вытянутую брюшину двумя пинцетами, Джарет произвёл её разрез, непроизвольно привлекая напряжённое внимание своей будущей ассистентки, а она, в свою очередь, ощутила, как затряслись колени, утягивая её к полу. Орудуя влажной салфеткой, доктор неторопливо расправлялся с выведением слепой кишки в рану, и от открывшегося вида Сара почувствовала, что слюны во рту становится всё больше — верный признак подступающей рвоты. Тут же былая установка о потенциальном успехе ведущейся операции улетучилась, а на глазах выступил слёзный блеск.       — Зажим Пеана, Сара, — попросил Джарет, но у той уже целую минуту как заложило уши, и слышала она теперь лишь гул в собственной тяжёлой голове. — Сара?       Она затравленно взглянула на него со второго раза, ища в глазах напротив столь необходимое понимание, затем торопливо предоставила шефу нужный инструмент. Кауцман же остался непреклонно-серьёзным, хотя уже почти ощутимо начал наполняться негодованием. Следом туда же отправился и следующий вид зажимов, и Джарет приступил к скелетизации отростка.       В голове безопытной и довольно мнительной мисс Уильямс едва слышный звук раздавливаемого основания отростка обернулся оглушительным хрястом, будто над самым ухом голодный бродячий пёс рвёт на части краденный кусок жилистого мяса. Тем временем на месте раздавливания рудимента была произведена перевязка, после чего скальпель пересёк его на столь же вовремя поданном тупфере. Загрязнённые скальпель, тупфер и сам отросток Джарет передал зажатой, как пружина, Саре, а Берта прибавила, словно бы хотела помочь:       — Это в утиль, а скальпель — на стерилизацию.       Тут-то дыхание спёрло окончательно. Вид и запах запачканных кровью и содержимым кишки вещей завершили начатый ещё ранним утром процесс в её сознании, и девушка, дрожа и всхлипывая, не смогла найти в себе сил принять в руки протянутый ей металлический лоток с омерзительным содержимым. Она отчаянно замотала головой, чувствуя, как тошнота подбирается к глотке всё выше и теснее. Если бы в ту секунду к ней подошло руководство академии, в которой Сара обучалась, с предложением подписать документацию об отчислении, — согласилась бы не раздумывая, лишь бы поскорее подвернулась возможность покинуть это жуткое место, насквозь пропахшее въедающейся в каждую ворсинку и петельку стерильностью.       Джарет, оторвавшись наконец от оперируемой области, выбрал самый суровый взор из собственного арсенала, чтобы затем впереть его в нерадивую ученицу. В её же глазах он встретил мольбу вперемешку со злобой.       — Учись брать себя в руки, Уильямс, — холодно процедил он сквозь маску, продолжив свою работу, хоть и знал заведомо, чем закончится эта сцена.       — Пожалуйста, док, — едва слышно ответила девушка, возненавидев себя за слабость и дрожащий голос.       Неожиданно встряла осмелевшая и возмущённая выказанной наглостью Мазур, заговорив таким тоном, будто сама являлась заведующей хирургии. Злобно зыркнув на растерявшуюся студентку, она проворчала:       — О чём ты думала, выбирая профессию?       Приступ тошноты исчез, уступив место всепоглощающему раздражению. Сара стиснула зубы до скрипа, пытаясь удержать во рту подступившие слова, но не вышло.       — Это не твоё дело, Берта. Занимайся своей работой, — выпалила она, сразу же словив на себе новый, полный суровости двухцветный взгляд.       — Так, Уильямс — на выход. Митчелл — за работу.       Мистер Митчелл — молодой специалист, нанявшийся в клинику почти со дня её открытия — всё это время смиренно выжидал своего часа в отдалении, а теперь в два шага оказался у стола, приступая к работе. Уж с ним-то дело пойдёт в два раза быстрее, подумала Сара, ведь этому человеку можно доверить куда большее, чем звание мальчика на побегушках. Девушка трезво оценивала свои шансы на успех во время столь важных манипуляций, тем не менее, в глубине души сильно обижалась, когда Кауцман оставлял кого-то ещё для подстраховки. Неуверенности от этого лишь прибавлялось.       Ещё больнее сделалось оттого, что возлюбленный не встал на её защиту, молча приняв правоту мисс Мазур. С другой стороны, ни один адекватный человек, а уж тем более врач, не стал бы множить смуту в самый разгар работы. Жаль, что сердцу не всегда удаётся донести столь простые, но отчего-то обидные вещи. Наверное, решила она, ей ещё взрослеть и взрослеть.       Глотая слёзы, Сара вышла из операционной, стараясь не замечать на себе торжествующего взгляда распроклятой Берты.       Если по правде, Кауцман не был сердит на Сару по-настоящему, прекрасно понимая, что ни одному человеку в этом мире ни за что не удастся постичь все тонкости врачевания столь же быстро и легко, как удалось это ему несколько лет назад. Он всегда принимал эту свою способность как должное, но, в то же время, не забывал о снисходительности к «недостаточному уровню развития» человечьей натуры. Да, как видно, за прошедшее время мужчина, казалось, начал мириться со своим прошлым и тем, кем он в нём являлся. Пугало и радовало одновременно то, что доктору это нравилось. Нравился и вкус спектра эмоций, с которыми Сара покидала помещение. Именно по этой причине зачастую и возникали подобные ситуации.       Операция продолжилась.

***

      Сара рухнула на скамью у стены заднего двора здания, выход к которому открывал вид на просторную аллею. Широкие дорожки её змеились, огибая клинику полукругом, чтобы затем едва заметно слиться с разбитым тут же садом, предназначенным для прогулок пациентов на свежем воздухе, что, конечно же, способствовало скорейшему выздоровлению. Славное, тихое местечко, в которое лишь издали, несмело, словно боясь нарушить устоявшийся здесь покой, доносилось гудение городских дорог. В не так давно позеленивших кронах широколиственных деревьев разлилась птичья трель, звонко и совсем по-весеннему. Воздух вокруг тоже стоял такой свежий и влажный — город не был обделён дождливой погодой, — так что не поддаться расслаблению было просто невозможно. Необходимо лишь время, но его у Сары, к сожалению, не так много.       Из потайного кармана она выудила заранее припасённую пачку сигарет, быстро вставив одну из них в рот и тут же зашарив в поисках спичек. Её по-прежнему тошнило, и зачастую это случалось даже не от видов или запахов действующей операционной, как сегодня, а от отвращения к самой себе за неспособность преодолеть собственные страхи. Всю жизнь Уильямс считала, что не боится ни крови, ни открытых ран, да и не слыла никогда человеком особо брезгливым или пугливым, однако, стоило столкнуться с суровой реальностью сложнейшей области человеческих знаний — с практической медициной, — как тут же старые установки улетучились, совершенно предательски оставив будущую ассистентку доктора Кауцмана наедине с истинными трудностями.       Во время первой операции Саре нужно было лишь стоять и наблюдать за её ходом, и девушка стерпела до самого конца, стараясь не отводить глаз так долго, как только сумела. На второй же Джарет потребовал, чтобы предметы хирургического арсенала ему подавала именно мисс Уильямс под тяжёлым взглядом Берты, разумеется. Последняя своего шанса, конечно, не упустила, нарочно указав кратким кивком на неверный инструмент, а затем с нескрываемым упоением наблюдала за сверлящим взором шефа, предназначенным его любимице.       Впрочем, на сей раз особых ухищрений не потребовалось — глупая стажёрка, что, по мнению мисс Мазур, даже звания «стажёр» не заслуживает — прекрасно справилась сама, вновь опозорившись перед возлюбленным. Конечно, при таком раскладе, всеобщее мнение о крайней компетентности и профессионализме Берты могли тут же улетучиться, но кто и что способен доказать?       Минуло уже около получаса с тех пор, как Сара, поначалу отсидевшись на холодном полу женской уборной, периодически падая в не менее холодные объятия унитаза, вышла на улицу, о спасительном воздухе которой мечтала всё утро. Однако нервы пока ещё не спешили приводить себя в норму, да и разве возможно это, покуда в голове без скончания прокручиваются одни и те же тревожные эпизоды.       Разумеется, Уильямс ревновала своего доктора к Берте, и порой смотрелось это уж очень очевидно. И если поначалу было предпринято не мало попыток найти общий язык с чванливой, вечно чем-то недовольной девицей, то на данный момент положение приняло крайне недружелюбный оборот: стычки и словесные перепалки случались всё чаще, атмосфера в ординаторской накалялась каждый раз, когда эти двое оказывались там в одно и то же время. Берта, по указанию доктора Кауцмана, должна была стать непосредственной наставницей только что поступившей в академию, на тот момент, Сары, но затея эта успехом не увенчалась. Движимая лишь строгим наказом шефа, Мазур показывала и рассказывала так сухо и пренебрежительно, как была способна только она одна, поэтому Уильямс довольно быстро переключилась на других, более сговорчивых и приветливых представителей среднего медперсонала.       Другой причиной для беспокойства послужили, конечно же, болезненные сомнения в правильности выбранного годами ранее пути, и одна мысль о том, почему вообще эти сомнения возникают, способна была уничтожить настроение до конца дня. Бесспорно то, что Сара заняла не самое выгодное положение, впав в полную финансовую зависимость от Джарета, хоть он никогда её в том не попрекал. Более того: никогда и ни в чём не отказывал ей, стараясь облегчить загруженные будни настолько, насколько это возможно сделать для студента-медика.       Тем не менее, рано или поздно вновь наступает момент, когда любой человек начинает задаваться вопросом, по правильному ли пути он идёт? А возникающие на этом пути трудности лишь подливают масла в огонь, делая ещё больнее.       — Детям курить вредно, — заявил Джарет, легко вытянув сигарету изо рта Сары, которая не услышала его резкого появления, а потому немного вздрогнула, так и не успев чиркнуть спичкой.       На самом деле курила она более чем редко, не имея зависимости от пагубного занятия. Но в минуты, вроде этой, курения требовало даже не бездумное тело, а сам разум, хорошо запомнивший долю успокоения, даруемую никотином.       Кауцман вёл себя весьма бодро и непринуждённо, будто в ходе завершённой операции не произошло ни единого казуса. Он откинул назад расслабленные плечи, с большим и нескрываемым удовольствием оглядывая местное озеленение — результат собственных трудов. На Сару же эти опрятные аллейки и чётко обстриженные кустарники навевали застарелые воспоминания об аккуратном парке близ Гоблин-сити, в коем некогда посчастливилось побывать. Именно так она звала своё путешествие теперь — «посчастливилось». Теперь, когда место в сердце занимает не иначе, как человек из — ещё не так давно — далёкой мечты, страхи, связанные с прошлым, постепенно стали меркнуть.       — Ты даже не злишься на меня? — удивилась Сара, разумеется, не рискнув возмутиться отобранной сигарете.       — Почему я должен злиться? — вскинул брови Джарет, доставая из кармана форменных брюк свою излюбленную зажигалку. — Ты ведь только учишься и, к тому же, — огонёк вспыхнул, поедая край тонкой сигареты, — я отымею тебя за это дома.       Доктор Кауцман улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой, не оголявшей острых, жутковатых на вид зубов, и расслабленно зашагал вдоль мощёной дорожки, напевая что-то себе под нос. Постепенно он скрылся за поворотом зелёной изгороди, так ни разу и не обернувшись на свою Сару, что бросило в жар от услышанного.

***

      Линда была в восторге от доктора Кауцмана ровно с того дня, как её дочь наконец набралась смелости созвать семью для знакомства с ним два года назад. Произошло это в такой же прохладный весенний вечер, как сегодняшний, в одном из тех ресторанов, что предпочли обосноваться подальше от городской суеты, в живописном окружении обновляющейся природы. Там радушный персонал с удовольствием принимал таких же утомлённых городским гнётом посетителей, предлагая на выбор великое разнообразие гастрономических изысков, состоящих исключительно из экологически чистых ингредиентов. На самом деле, за необходимой продукцией далеко «ходить» нужды не было — бо́льшая часть ассортимента закупалась практически под боком: мясная и овощная составляющие — у сговорчивых фермеров, ведущих свои дела в отдалённых местностях у самых горных подножий; рыба — у рыбных предприятий, соседствующих с фермами.       В тот вечер Линда сразу же вознамерилась утянуть на себя позицию несомненного лидера, в чьих руках оказалась бы судьба всего ужина, а особенно — его исхода.       И пока они вместе с Робертом и его новой семьёй в лёгком волнении дожидались Сару, в один прекрасный день поведавшую близким о резком повороте своей судьбы и о том, кто помог ей в этот поворот благополучно вписаться, женщина трещала без умолку, силясь завоевать ту самую лидирующую роль нескончаемым давлением. Роберт то и дело покидал зал, чтобы утихомирить расплясавшиеся нервы, перегнувшись через открытый деревянный балкон, с которого можно было увидеть каждого входящего или въезжающего на территорию центра отдыха. Ирэн, чьи взаимоотношения с падчерицей заметно сгладились за последние годы в свете взросления и полного переосмысления жизни последней, выглядела и вела себя намного благоразумнее неусидчивой матери, для которой, казалось, предстоящее знакомство — очередной спектакль в театре, в котором она играет всё последнее время, слегка отдалившись от мира кинематографа. На самом же деле, никто из них не знал наверняка, чего ожидать от первого знакомства с избранником их дорогой Сары, который, к тому же, по возрасту был ближе к ним самим.       Но стоило новоиспечённой паре появиться в поле зрения четы Уильямс — настоящих и бывших, — как лидерство тут же утекло сквозь тонкие, ухоженные пальцы Линды прямиком в цепкие руки доктора Кауцмана. Он чётко обозначил свою позицию ещё до того, как поприветствовал семью возлюбленной, ухватившей его под локоть нервно трясущейся ладонью. И ни в тот вечер, ни позже, Джарет так и не потерял занятой позиции, лишь одним своим видом заставляя людей в окружении думать о нужных ему вещах и их же исполнять, словно, даже завершив рабочий день, продолжал руководить подчинёнными, только теперь не жёсткой рукой, как обычно, а собственным обаянием и харизмой.       Именно поэтому в завершении вечера Линда улыбалась во все свои тридцать два, восторгаясь и смущаясь — Джарет сполна даровал ей то, что для данной особы было необходимым — всепоглощающее, восхищённое внимание с вкраплением целой вереницы фактов из жизни актрисы, которые Кауцман не поленился изучить. Взбодрившийся Роберт часто кивал головой, также поражённый искренним интересом доктора к той сфере бизнеса, в которой вот уже много лет подряд варился мистер Уильямс. Когда джентльмены удалялись выкурить сигаретку-другую, Джарет охотно подбросил главе семейства пару свежих деловых идей, так как отчётливо прочёл меж словами мужчины не самое приятное из чувств — чувство, будто топчешься на месте все последние годы, сколько бы работы ни взваливалось на плечи ежедневно. Роберт радостно пожимал крепкую руку Кауцмана, очарованный с головой и окрылённый.       «О, дочка, это отличная партия! Я горжусь тобой! Признаться, даже не ожидал», — заявила тогда Линда, воспользовавшись отсутствием мужчин.       В ответ Сара лишь протяжно вздохнула — мать решила, что её чадо наконец начинает на неё походить.       Ирэн Уильямс в тот вечер держалась крепче всех, зачастую сидя с таким лицом, будто искала подвох в представленном падчерицей мужчине. Чрезмерное недоверие было в её характере, но в данном случае ощущалось, будто причина вовсе не в мнительности. Нечто странное, совершенно неестественное таилось, по её мнению, в этом человеке, и отголоски этого самого нечто то и дело проскальзывали в каждом мимическом изменении, в каждом повороте головы, в каждом жесте и взгляде. Возможно, настроение передалось от собственного сына, что также изменился в лице сразу же, как загадочный мужчина переступил порог заведения.       Тоби не знал, куда себя деть, разрываемый изнутри сложнейшим из всех чувств, которые ему довелось испытать к своим одиннадцати годам. Одновременное чувство отторжения и притяжения, неприязни и очарования, и что самое необъяснимое — ощущение, будто совершенно точно где-то уже видел эти сверкающие, отливающие синим пламенем глаза. Мальчик особенно крепко задумался об этом в ту минуту, когда любимая сестра и её избранник прощались с Уильямсами, и мистер Кауцман, садясь в автомобиль, заговорщически подмигнул ему, после чего лицо скрылось за отражающим вечерние огни стеклом.       Вечер тот и вспоминала Сара, пока они с Джаретом ехали домой в полном молчании. И если её эта тишина съедала изнутри, то док, казалось, ею только насыщался. То и дело доводилось ловить на себе лукавство в скошенном взгляде, или замечать его же в зеркале заднего вида, а в ночном сумраке это ощущалось куда тревожнее. Кауцман даже воздержался от курения, не желая ни на минуту расставаться с витающей в воздухе эмоциональной смесью. Саре, разумеется, было совсем уж не по себе.       Моменты, когда желудок был готов вывернуться наизнанку, конечно, редкостью не являлись, как и те, когда происходили враждебные столкновения с высокопарной особой, возглавлявшей весь штаб операционных медсестёр клиники, но до сего дня ни первое, ни второе не проявлялось так ярко и совершенно непрофессионально. Девушка ощутила себя глупым подростком, бесконтрольным и слабым, и властвуют над ним одни лишь только чувства. Они же заставляют порождать на свет слова, о которых позже, а иногда почти сразу же, начинаешь горько сожалеть, в особенности, когда необратимые последствия больно хлопают по голове. Ту же ошибку Сара совершила ровно десять лет назад, взмолившись, чтобы гоблины забрали её брата. Разве с тех пор ничего не изменилось? Лабиринт ничему её не научил?       Гоблины… Теперь подобные слова всё чаще кажутся полной глупостью. За прошедшие три с половиной года почти каждая «сказка на ночь», приравнивающаяся к одной главе небезызвестной книги, которую пара увлечённо разбирала, обсуждая и дискутируя о каждой мелочи, — была почти рассказана, и вскоре придёт момент, когда «Лабиринт» нужно будет захлопнуть и наконец позабыть о нём. И вовсе не потому, что занятие это пробуждало в докторе его «злого двойника». Просто потому, что всё абсолютно без толку. Джарет не сумел вспомнить свою прошлую жизнь, как бы ни старался. Он лишь принял это, как неотъемлемую часть своей новой реальности, которая, в отличие от старой, на месте стоять не намерена. Нынешняя жизнь была до краёв полна тем, о чём грезит любой современный мужчина: близкое сердцу, прибыльное дело, любимая женщина, доверившая ему свою душу, обожаемое хобби, которому тот страстно отдавался один раз в неделю (доктор Кауцман музицировал в излюбленном рок-баре по пятницам, предоставляя себе возможность позабыть о тяготах рабочих будней).       Приняв во внимание всё это, Сара и Джарет шли вперёд рука об руку, выбрав сегодняшний день и, тем не менее, уважительно относясь к прошлому.       Одна часть Сары теперь была твёрдо уверена в том, что даже если и вернётся в их жизнь старый Король гоблинов, то ни за что не причинит ей вреда, потому как слишком глубоко в его голове засели краски настоящего, и он никогда не захочет променять их на минувшее.       Другая же её часть, та, что не давала засыпать по ночам, заставляя бесцельно бродить по дому с кружкой чая в скомканных ладонях, без конца твердила об опасности, что растёт с каждым новым днём совместного нахождения с колдуном, и о том, что всё тайное однажды станет явным, и уж тогда-то точно не поздоровится.       Уже дома, избавляясь от одежды, приходящей на смену униформе и мечтая о том, чтобы поскорее отдаться во власть Морфея, единственным, чего Сара не могла с себя сбросить, было нескончаемое ощущение чужого чрезмерного внимания. Так бывает, когда бредёшь в одиночку по затянутому чернотой ночи переулку и начинаешь чувствовать пристальное наблюдение гораздо раньше, чем за спиной раздаются настигающие шаги.       Только вот Сара прекрасно знала, чьи двусмысленные взгляды не дают ей покоя, сверля область меж напряжённых лопаток. Они же терзали её всю дорогу до дома, отражаясь в зеркалах и стёклах и, хоть на лице Джарета не дрогнул ни один мускул, девушка знала, что мысленно он ухмылялся, потешался над ней, над её испуганной растерянностью и неуверенностью. Это осознание стало выводить из себя, а затяжная игра в молчанку, намеренно устроенная Кауцманом, чтобы дать возлюбленной как следует свариться в собственных мыслях, добивала окончательно.       В конце концов, когда обмякшая Сара вышла из душа, доктор всё же прервал царившую в округе тишь, словно ни в чём не бывало заявив с блаженным придыханием:       — Какой чудный и плодотворный день, правда, дорогая?       Тогда порядком расшатанные обновлённым ритмом жизни нервы мисс Уильямс дали сбой, заставив её развёрнуться на сто восемьдесят градусов и высказать Джарету всё, что тяжким грузом осело на голову.       — Да, чёрт возьми, я совершаю много ошибок! Совершаю каждый день, ведь мне по-прежнему тяжело свыкнуться с тем, куда повернула жизнь и с тем, насколько резок был перепад сфер деятельности. Совершаю, мать вашу, ошибки, и буду совершать, потому что это нормально!       — И что?       Кауцман уставился на неё в истинном наслаждении, будто по ТВ впервые представили долгожданную премьеру остросюжетного блокбастера. Удобно развалившись в кресле у камина, он закинул обнажённую сползшим книзу краем халата ногу на вторую, выжидая вожделенного продолжения.       — И твоя проклятая ассистентка — просто сука, вот что! Она ненавидит меня с первого же рабочего дня и ненавидит из-за тебя. Потому что влюблена в тебя по уши! Берта каждый божий день ищет возможности мне подгадить, наплевав на безопасность пациентов, и я устала это терпеть, устала молчать! Но ты всегда принимаешь её сторону, не замечаешь ни единой пакости. Ах, ну да! Ведь мисс Мазур — незаменимый сотрудник, весьма ценный. Уж куда ценнее глупых студенток, верно?       Выдержка Кауцмана лопнула, как тугой мыльный пузырь, и док по-злодейски расхохотался, и в смехе этом Сара нашла не доктора Кауцмана, а того, кто живёт глубоко внутри него.       — Сара-Сара… Тебя так напугала моя «угроза» там, в клинике, что ты готова столь отчаянно сейчас защищаться? Глупее вздора я в жизни не слышал.       Блики танцующего пламени сверкали на усмехающемся лице, и эта усмешка, казалось, в любой миг способна превратиться в гнев. Король гоблинов всегда был полон контрастов, и если ему что-то не понравилось — подданным было бы разумнее разбежаться в разные стороны, спасаясь. Но проблема в том, что Саре стало всё сложнее отслеживать момент, когда Кауцман начинал терять связь с реальностью, утопая в личности колдуна. Это пугало её до чёртиков, и в таком случае бойко отстаивать свои позиции не помогал ни крепкий характер, ни что бы то ни было ещё.       — Что? Защищаться? Я не защищаюсь, а доношу до тебя факты! Не понимаю лишь одного: раз тебе так близка эта мать Тереза, то зачем вообще всё это было нужно? — Девушка всплеснула руками, демонстрируя охваты выстроенного за эти годы. Её глаза метались из стороны в сторону, влажные волосы то и дело спадали на лицо, сотрясаемые озлобленной жестикуляцией. — Для чего нужно было объявляться в моей жизни, тревожить её, почему ты просто не отпустил меня?!       Джарет поменялся в лице, теперь полностью обратив его к Саре. Тени и блики заиграли по-новому, подсвечивая не самые доброжелательные его черты так, что те становились только суровее. А лицо у Кауцмана было резким и хищным, с острыми и живыми глазами, которые, казалось, подмечали любое движение. Вслушиваясь в треск охваченных огнём поленьев, поглотивший сейчас все прочие звуки, Сара начала жалеть о высказанном, и растерянность эту тотчас же пригубил Король гоблинов, сделавшись ещё сытее.       — Дорогая, — издевательски медленно протянул он заледеневшим тоном, ещё минуту назад издававшим хохот, — говори, да не заговаривайся. Подобные высказывания режут глубже скальпелей, которые ты постоянно путаешь.       Девушка раздражённо выдохнула, ощутив, как тело начинает потряхивать.       — Ничто не разбивает пару так быстро, как необоснованная ревность, — продолжил Джарет.       — «Необоснованная»?! Постой, какая, к Дьяволу, ревность? Мы говорим об отношении Берты!       Док ухмыльнулся.       — О простой ревности, Сара. Той, что застилает тебе глаза.       Сара задохнулась в возмущении, уже было изготовившись атаковать и обороняться, но он перебил её:       — Мне плевать, влюблена она или нет. Во время работы врач обязан вести себя подобающе, и это касается всех без исключения. И тебя, Уильямс, и Берту. И кто бы что ни делал и ни говорил, ты, раз уж решилась на этот путь, должна сохранять достоинство и профессионализм любой ценой, слышишь? Любой. И сегодняшняя твоя выходка в операционной просто непозволительна. И я говорю не про растерянность, Сара. Никто, чёрт возьми, не смеет устраивать нелепые перепалки в моей операционной. И никто не обещал, что будет легко преодолеть этот путь, но ты дала своё согласие идти со мной плечом к плечу по этой тропе. И что же я теперь слышу и вижу? Смехотворные высказывания и интрижки прямо над вспоротым брюхом доверившегося нам человека!       — Но..! — хотела возразить она, но эту возможность у неё решительно вырвали.       — Я не собираюсь принимать чью-либо правоту в то время, когда стою у рабочего стола. А всё остальное время… Разве не видно, Сара, на чьей я стороне? Для кого я раскрыл свою душу, кому доверился? Совершенно незаметно, моя драгоценность?       Последние слова Джарет злобно процедил сквозь сцепленные зубы, с каждой секундой выходя из себя всё больше и больше. Уильямс, физически ощущая чужой растущий гнев, проглотила все свои подоспевшие возражения. Кауцман был прав, и от этого осознания делалось невыносимо стыдно и неловко. Хотелось и покинуть их совместную спальню, забившись в самый отдалённый угол дома, и наоборот — прижаться как можно теснее к негодующему Кауцману, чтобы гнев его поскорее утих.       Первый вариант изначально не был правильным: таким образом можно лишь убежать от проблемы, закопав её решение, что в будущем неизбежно привело бы к трещине в их и без того неординарных взаимоотношениях.       Оставалось второе и, тем не менее, Сара ненавидела признавать правоту Джарета, всякий раз изнывая от почти осязаемого ощущение его внутреннего ликования.       — Джарет… Ну да, я вспылила, прости. Очень перенервничала от всех этих кровавых видов, ты же понимаешь это. Но мне всё же обидно…       — Мисс Мазур уже получила выговор не хуже. Я никому не позволяю таких вольностей на работе. Запомни это. Мы не сувениры продаём, Сара, мы — врачи. В наших руках здоровье доверяющих нам людей, а порой — целые жизни.       — Я понимаю.       Девушка всё же приблизилась к Джарету, почти обессиленно опустившись рядом с нагревшимся от огня креслом. Уложив голову к нему на колени, Сара принялась прокручивать в памяти эпизоды не самого удачного из последних дней, и от каждого из них стыдливо краснела. Всё верно: что бы ни случилось, и насколько бы сильна ни была твоя собственная неприязнь к людям, работающим вместе с тобой рука об руку — всё это следует оставить за закрытыми дверями операционного отделения. При ином раскладе работников, не подчиняющихся этому простому правилу, доктор Кауцман всегда был готов оставить за закрытыми дверями прозекторской. Ему, конечно, уже доводилось быть свидетелем и судьёй в женских склоках, основанных на всё тех же неразделённых или надуманных чувствах, но Сара оказалась первой, кто высказывался так открыто и нагло, чем, в конце концов, и вывела Джарета из себя.       — Мало просто понимать, — ответил он, — это необходимо усвоить. И как можно скорее.       Здесь взгляд доктора, как показалось Саре, едва заметно смягчился, словно на мгновение в нём проскользнула видимая мысль. Она почти разгадала эту мысль, оттого немного осмелев.       — Здорово я тебя разозлила, — сказала она, всматриваясь в надменный лик над собой, вскинув пушистый веер освобождённых от косметики ресниц. — Но тебе-то всё далось легко и быстро, а я — простой человек. Знаю, что ты делаешь всё, чтобы мне было легче с учёбой, но…       — Но?       — Ничего, — подумав, ответила Сара. — А меня, и вправду, испугали твои слова на заднем дворе. Ты ведь не собираешься воплощать их в жизнь?       Сара снова приложилась холодной щекой к его бедру, чтобы незаметно спрятать от Кауцмана пробивающуюся сквозь наигранную невинность улыбку, постепенно растворяющую в её теле всё скопленное напряжение. Джарет же ухмыльнулся открыто, не растеряв, однако, своего злобного коварства.       — Каков диссонанс, Уильямс! — покачал тот головой. — Интонация полностью противоречит реплике, это же надо… Словно мольба о пощаде, в которой больше мольбы об исполнении приговора.       — Не понимаю, о чём Вы, мистер Кауцман, — ответила девушка, закусив губу, чтобы не выдать подступающий смешок. Кажется, удалось справиться с негодованием Джарета, и от этого ощущения её разум и тело позволили себе почти полное расслабление.       И очень зря. Зря, ведь через секунду ловкая пятерня обратила её самодовольное лицо к вновь проснувшемуся Королю, ухватив за мокрые волосы на затылке. Сара охнула, с опаской уставившись на злорадно оскалившегося колдуна, и почти сразу заметила, как под складками домашнего халата растёт его возбуждение.       — Ты ведь помнишь, Сара? — зловеще заговорил он, сверкая бешеными глазами. — Я всегда был добр к тебе, но могу действовать и жестоко.       Шумно сглотнув, Сара постаралась взять себя в руки, и на сей раз не давать Королю то, чего он вожделеет больше всего — её трепещущего страха перед ним и тем, что в любой момент он может отнять у неё эту жизнь со всеми грузными буднями, показав, что все человеческие трудности — ничто в сравнении с тем, что может предоставить Лабиринт.       Вызывающе вскинув подбородок, она смело заглянула гоблину в видоизменившееся лицо и тихо, но чётко ответила:       — А, быть может, я хочу, чтобы иногда ты был жесток со мной?