Старое и забытое

Глава XIV

Гоблинова драгоценность

      Джарет, пусть и оторопел, но большего ему слышать и не потребовалось. В тот момент Король гоблинов встал плечом к плечу с доктором Кауцманом, почти стерев границы того, где начиналась власть одного, а другого — заканчивалась. Сейчас всё это не имело смысла. Смысл имели лишь глаза, пристально глядящие снизу вверх. После высказанного минутой ранее Сара замолчала, и за неё теперь говорил лишь её взгляд. Говорил он о желании, великом и необузданном, заставляющем грудь шумно вздыматься, будто нарочно задевая затвердевшими сосками оголённое колено Джарета. Сонливость, конечно, незамедлительно улетучилась, уступив место беспрестанно растущему возбуждению, томно покалывающему внизу животов.       — Наконец тебе достало мужества это признать, душа моя, — довольно промурлыкал Джарет, не выпуская из пальцев влажную чёрную копну. — Тебе нравилось выводить меня из себя с первого дня нашей встречи.       — Ты говоришь о том дне, с момента которого минуло десять лет или всё же четыре?              Сара открыто улыбалась, растеряв волю и желание что-либо скрывать от вездесущего взгляда, пока Кауцман, пренебрегая нежностью, оголял её грудь, сдирая с плеч кружевные бретельки тонкой ночной сорочки.       — Какая, к чёрту, разница? — шикнул он, чувствуя, как от вожделения по челюсти побежала дрожь.       От внимания девушки это не ускользнуло, поэтому, ощутив своё временное превосходство, она решила поиграть на раскалённой похоти Кауцмана. Уперевшись вспотевшими ладонями в жилистые бёдра, Сара стала отстраняться с выражением деланной неохоты на лице.       — Нет! — возразила она, мотая головой. — Ведь мисс Мазур наверняка делает это лучше.       На секунду Кауцман застыл, пытаясь уложить услышанное в голове. А когда удалось, озлобленно обнажил влажно блеснувший клык в полуоскале. Его оскорблённая драгоценность не унималась, решившись, кажется, окончательно его разъярить, наивно полагая, что ей никогда и ничего за это не будет. Что ж, людям свойственно ошибаться.       — Однажды я просто прибью тебя, Уильямс, — прошипел он, от напускного сопротивления, однако, распаляясь куда пуще прежнего.       Ткани халата были уже не в силах скрыть собой его доведённое до предела терпения достоинство, и Сара, упираясь и извиваясь, не сводила жадного взгляда с напряжённой возвышенности.       — Ну так чего медлить? В Лабиринте этого сделать не получилось, но сейчас ничего не мешает, вперёд! Берта будет так рада…       — О, как же ты достала меня!       Внутри себя Сара ликовала, тихо довольствуясь получением нужного результата: Король полыхал, словно пламя, меж двумя крайностями — от неукротимого желания овладеть упёртой нахалкой сей же миг, и тут же — придушить её за все глупости, что сыпятся с мучительно вожделенных уст.       — Неудивительно, что я уже пытался сотворить это в прошлом.       Джарет сверкнул всё больше и больше дичающими глазами, утягивая не поддающуюся Сару на себя, а её игрища к тому моменту приобрели совсем уж садомазохистический характер: кожа на бёдрах Короля нещадно исполосовывалась алыми следами острых ноготков, и мужчина даже опешил на секунду, заметив, с каким наслаждением и упорством возлюбленная старается вывести его на эмоции. При всём при этом Сара не торопилась хотя бы попытаться встать на ноги, чтобы возыметь куда большую возможность обрести ту свободу, за которую и «боролась».       — Неудивительно, что тогда ты остался с носом, — язвительно фыркнула Уильямс, расплывшись в полной напыщенности ухмылке. — Столько всего произошло с тех пор, а желанной власти ты так и не…       Ядовитые слова превратились в раздавленные одним резким движением хрипы и попытки прокашляться, когда растерявший терпение Джарет наконец вручил Саре то, на что она так упорно напрашивалась, и стальной хваткой пятерня сомкнулась в узкое кольцо вокруг хрупкой шеи.       — Твой длинный язык однажды тебя погубит, драгоценная моя, — ответил Кауцман, упиваясь сладостью наставшего, пусть и маленького, но возмездия. — А чтобы избежать столь пугающего стечения обстоятельств, необходимо как можно скорее научиться пользоваться им в ином, куда более полезном русле.       С последними словами Джарет, угрожающе осклабившись, легко и непринуждённо распахнул свой халат, сделавшись почти полностью обнажённым. Член его возник в жалких сантиметрах от бледнеющего лица Сары, чьё пылающее возбуждение лишь возрастало от наступившего дефицита кислорода.       Поначалу, в первые месяцы совместной жизни с Кауцманом под одной крышей в качестве новоиспечённой пары, девушка изрядно стыдилась собственных желаний и предпочтений, которые в обществе отчего-то принято считать не совсем нормальными. И вполне оправдано: разве можно назвать добровольное стремление к боли и дискомфорту чем-то хорошим? Нет, разумеется, но, тем не менее, люди всегда делали это и будут продолжать делать, в тысячный раз наплевав на вечно недовольное мнение большинства. Да и почему это, в самом деле, плохо, если противоречивые ощущения в конечном итоге приносят неподдельное удовольствие, которого даже близко не добиться соответствующими общепринятым стандартам ласками?       Подобными доводами и руководствуясь, Сара, в конце концов, сделала верный для себя выбор, отдалившись от разъедающего чувства вины со стыдом, полностью и без остатка отдавшись во власть того, чего столь разнузданно требовало молодое, ненасытное тело. С тех пор их с Джаретом отношения сделались куда проще и откровеннее, с каждым новым днём избавляясь от балластов как телесных, так и душевных тяжб прошлого.       Впиваясь пальцами в пульсирующее под ними горло всё цепче, колдун становился радостнее, терпеливо отсчитывая тягучие секунды до того момента, когда его трепыхающаяся жертва, накрепко сцепившая синеющие уста, дабы не сдаться пред врагом раньше положенного, окончательно не истратит оставшийся в лёгких кислород. Она силилась вдыхать через судорожно раздувающиеся ноздри, ухватившись теперь за карающую руку, но с каждым минувшим мгновением поток живительного воздуха иссякал всё сильнее. Сара продолжала нещадно царапать застывшего в дьявольском предвкушении Кауцмана, а от отчаянных трепыханий прикаминный коврик, заглушавший до того момента её лихорадочные попытки вырваться, скользнул в сторону, и теперь голые колени больно впечатывались в пол.       «Ну же, Уильямс, давай! — молча изрекал его лукавый взгляд. — Всего один маленький вдох через рот — и дело сделано!»       Её же собственные мысли, вопреки критичности разыгравшейся сцены, унеслись совсем в ином направлении:       «Снова я появлюсь на работе в синяках. Ещё немного, и пойдут слухи о том, что Джарет бьёт меня.»       И это верно — людям не объяснить, что похотливая мисс Уильямс лично просит многоуважаемого доктора Кауцмана обо всех «зверствах», что зачастую слишком красочно отпечатываются на её коже. Приходится носить плотную, надёжно скрывающую места преступлений одежду и идиотские шарфики, мучаясь от неудобства, однако с усладой припоминая, насколько хороша была минувшая ночь.       Лёгкие опустели, и если включить фантазию, то на их месте можно было представить пару увядших дубовых листьев, жизнь из которых была высосана до единой капли безжалостным наступлением осени. От этой картинки Сара запаниковала ещё хлеще, вообразив, что вслед за лёгкими разрывается и сердце, посему, решив, что достаточно поизводила зубоскального гоблина — до последнего отвергая истину о том, что игра шла явно не в её пользу, — судорожно разжала челюсти, впуская в рот ничтожный клочок воздуха.       Иного Джарет и не ждал, молниеносно воспользовавшись представившейся возможностью — член тут же протиснулся меж широко распахнутых губ, всей своей необъятностью пригвоздив язык к месту, пока головка играючи скользила у самого его корня. Дав девушке лишь пару секунд для того, чтобы втянуть немного воздуха через ноздри, Кауцман намотал её волосы на кулак, чтобы затем с бо́льшим удобством приступить к долгожданным действиям.       Не обращая никакого внимания на смехотворные попытки отстраниться — Уильямс уж очень старательно впала в роль насилуемой жертвы, которую порой так обожала, — док подался бёдрами вперёд, одновременно надавливая Саре на затылок. Протесты утонули в захлёбывающемся звуке, изошедшем из потревоженного горла. Джарет больше не жалел её, предоставляя возможность к комфортному привыканию, как это было в самом начале их сексуальной жизни, и теперь мисс Уильямс получала то, чего иногда уж слишком настойчиво выпрашивала, не гнушаясь самых распутных методов.       Остановившись у самого нёбного язычка, Кауцман грубым движением обратил девичье лицо к себе, с нескрываемым наслаждением заглянув вглубь округлившихся глаз. Тех, что изображали святую невинность, за которой, не отступив даже на миллиметр, таились самые развратные черты её предпочтений, и не было для него удовольствия больше, чем силой приложенных стараний выталкивать эту обманчивую суть на поверхность. Сара могла сопротивляться часами напролёт, но и док не оставлял начатого, пока вновь не увидит в этих щенячьих глазах полное смирение, а порой — даже повиновение.       — Ты, кажется, хотела ещё что-то добавить? — с издевательской участливостью проговорил Кауцман. — Или теперь тебя наконец всё устраивает? О, детка, не знаю, какую власть так и не получил Король гоблинов, но эта мне совершенно точно нравится!       Он снова приподнял бёдра, откинувшись на спинку кресла и утягивая машущую из стороны в сторону голову к основанию своего достоинства. Сара снова пыталась завопить, и вновь крик превратился в захлёбывающийся хрип, когда в глотку наконец проникла часть члена. Это была не первая подобная практика на её памяти, и всякий раз казалось, будто размеры эти просто разорвут ей горло. Она снова попыталась отстраниться, но любая попытка сопротивления давала обратный эффект — рука на загривке лишь сильнее давила на напряжённый затылок.       Кауцман издал грудной протяжный стон, издевательски медленно продвигаясь вглубь влажного, ребристого пространства, предоставив возлюбленной понимание, что ни за что не отступится от задуманного. От его тесноты и всеохватывающего тепла член ещё больше увеличился в размерах, начав систематически пульсировать. Чем глубже Джарет погружался в узкую, сокращающуюся глотку, тем сильнее извивалась Сара, вскакивая и дёргаясь всем телом, но стальная хватка не выпускала её из рук, пока горячие, плотно сомкнутые вокруг мужской плоти губы не коснулись гладковыбритого лобка. Кауцман прижимал её к себе настолько, насколько представлялось возможным, удерживая это положение несколько тягучих секунд, пока Сара не была готова молить о возможности вдохнуть.       — Я надеюсь, мисс Уильямс, Вы поняли, какое поведение в операционном блоке совершенно недопустимо? — с искренним интересом осведомился док, полностью освободив Саре рот. — Ты вела себя просто отвратительно!       Сара разразилась дерущим кашлем, сгибаясь вдвое и закатывая глаза, но в гораздо большей мере изнутри раздирало другое — желание съязвить.       Откашлявшись, она ответила:       — Каждый твой интерн проходит такую практику, верно?       Джарет, конечно, ожидал чего-то подобного, потому с удвоенной похотью снова натянул эту ненасытную голову на свой член.       — А мне казалось, стажировка тебе уж очень по вкусу, дорогая.       Зарывшись пальцами в волосы поглубже, он совершал грубые, глубокие толчки, позабыв о всякой деликатности. Эта девушка способна была превратить непоколебимого, хладнокровного доктора Кауцмана в сущего Дьявола, и отлично этим умением пользуется.       Когда Сара принималась едва ощутимо ударять его по бёдрам, давая понять, что воздух вновь себя истратил, Джарет выдерживал ещё несколько секунд, пока она не приходила в панику, и лишь потом отстранялся, даруя возможность запастись новой порцией кислорода. Уильямс жадно втягивала воздушные потоки, откинув голову назад, а док беспощадно терзал возбуждённые соски на вздымающейся груди, оттягивая их и сжимая до побеления, потому что отчётливо припоминал, как сильно Сара его об этом просила каждый раз, когда он грубо брал её в постели. От этого её сладкие, хрипловатые из-за потревоженного горла вскрики разносились по всей гостиной, и Сара по-настоящему наслаждалась возможностью кричать так громко, как того потребует душа, мысленно воспевая благодарность столь отдалённому расположению дома.       — Знала бы твоя Берта, что влюблена в чёртова гоблина — мигом бы бежала прочь, как и все пациенты, — прошипела она сквозь зубы, всё ещё обиженно противясь.       — Я тебя умоляю, — фыркнул Кауцман, хлестнув по одной из покрывшихся мурашками грудей так, что та лишь призывнее покачнулась под судорожный вдох. — Тебя этот гоблин вообще трахает, и ничего — живёшь себе спокойно.       — О спокойствии рядом с тобой я могу только мечтать, — возразила Сара, мигом оборвав стон удовольствия, вспомнив о гордости. — В этом мире ты ещё несноснее, чем в сказочном!       Джарет усмехнулся.       — Тебе так хочется видеть меня несносным гоблином? Жестоким и кровожадным? Нагло присваивающим себе то, что хочет?       Он с наслаждением растягивал и смаковал каждое новое слово, пока в глазах стремительно разгорались недобрые огни. Уильямс эти огни узнавала с пол-оборота. Это было не то пламя, возвращавшее старого Короля из небытия, пусть даже на несколько секунд. То был огонь, в котором доктор Кауцман и владыка Лабиринта сливались воедино, не растеряв при этом ни одного из своих качеств — уже существующих или приобретённых. Так рождался почти новый человек, при виде которого растерянная девушка немела и цепенела.       И сейчас слова благополучно встали поперёк горла, будто ему и без этого мало досталось сегодня. Джарет поднялся с кресла, полностью избавив себя от мешающегося халата, и так же легко подхватил на руки окаменевшую, словно под действием чар, Сару.       — «Молчание — знак согласия» — очень мудрая поговорка, не так ли?       Улыбнувшись собственному вопросу, он уволок свою гоблинову драгоценность вглубь спальни, небрежно скинув затем на прохладную перину. Вскруженная голова оказалась свисающей с края громадной кровати, предоставив Кауцману удобнейшую позицию для нового проникновения. Сара только и успела пискнуть в возражении в последний момент, а после Джарет снова вошёл до предела, на сей раз не ограничиваясь медленными поступательными движениями. Теперь разгорячённая, подрагивающая плоть смело ходила по склизким стенкам, врываясь и расширяя пространство терзаемой глотки. Сам он стоял на коленях, не переставая ласкать колышущуюся от каждого рывка грудь, проталкивая член до тех пор, пока вновь и вновь не чувствовал прикосновения губ на собственном лобке.       Упрямая Уильямс наконец сдалась, принявшись без зазрения совести и гордости ласкающе проходиться пальцами вдоль истёкших смазкой складок в промежности. Заметив это, Джарет ускорился и ожесточил толчки, ощущая, как вязкая слюна, стекая по её лицу, добиралась до затвердевших от перенапряжения яичек, следом струясь и по исцарапанным бёдрам. Возросшее до максимума возбуждение верно подбиралось к своему апогею, когда Джарет был больше не в силах наблюдать за тем, насколько нежно Сара ласкает себя, а главное — без его участия. Поэтому, придержав финальный позыв внутри себя, он взобрался на кровать, безо всяких прелюдий вонзившись в истекающее лоно. Именно об этом мысленно молила его Уильямс, но ни за что бы не высказала просьбы вслух, по-прежнему обижаясь — притворно ли или по-настоящему. Этого знать ей уже не хотелось. Хотелось дышать, глубоко и шумно, поглощая живительный воздух, лишение которого наконец завершилось. Вздохи постепенно перетекли в охрипшие стоны, срывающиеся на вскрики каждый новый рывок нависшего над ней Джарета. Холодные капельки пота ударялись о кожу, вторя грубым нарастающим движениям.       — Всё ещё считаешь, что я не имею власти над тобой? — спросил колдун, обратив порозовевшее лицо на себя, надавливая на ухваченный пальцами подбородок.       Сара взглянула на него из-под полуопущенных век, почти полностью обессилев. Приоткрытые пухлые губы обронили вялое:       — Имеешь, наверное… иногда.       Пресыщенный Король, не удержавшись, впился поцелуем в эти влажные, раскрасневшиеся губы, ускорившись в последний раз, отчего Сара, почувствовав скорое приближение блаженной волны, пустила приглушённый визг сквозь сомкнутые в слиянии уста.       Разумеется, услышанное — уже неплохо, но Джарет мечтал о большем. Мечтал в моменты столь же опьяняющие, как этот, ловя себя на мысли, что обязательно выбьет из упрямой девчонки полноценное признание неограниченной власти.       «То, чего не удалось услышать десять лет назад», — мысленно рассмеялся Король гоблинов, вынудив мистера Джарета Кауцмана вновь оторопеть, находясь почти на пороге оргазма. Он задал себе вполне конструктивный, здравый вопрос — а для чего ему это нужно? В самом ли деле власть нужна ему, многоуважаемому и умелому доктору, современному человеку? Почему прошлое не может просто оставить его в покое, дать прожить новую жизнь?       «А разве это жизнь? — вновь вмешался Король. — Без магии, без власти, без Лабиринта? Это пародия на жизнь, и мне она омерзительна!»       Дремлющий в глубине гоблин пришёл в ярость. Отчего-то винил он во всём именно Сару, будто по её вине его лишённое волшебства тело оказалось в жалком земном городке, растеряв прежние принципы и амбиции. Именно в этой девушке он видел корень всех бед и желал как можно скорее поквитаться.       Кауцман пытался одёрнуть себя, вернуть в настоящие чувства, но так и остался в каменной хватке владыки Лабиринта до тех пор, пока наконец не излился в вопящую от удовольствия Сару, что по устоявшемуся обыкновению возложила ответственность за предохранение на более зрелого и щепетильного партнёра, ни разу не подводившего её до сего дня.       Но всё то время за безопасность отвечал её возлюбленный док, который никогда бы не позволил себе проявить наглую безответственность, кончив так, как ему заблагорассудилось, не спросив мнения любимой. Однако в этот самый миг над Сарой навис никто иной, как самый настоящий Король гоблинов.

***

      — О, Линда, прекрати выдумывать себе диагнозы, — причитал Джарет, вышагивая по широкому коридору терапевтического отделения с картонным планшетом в руке. — Тебе необходимо прекратить переносить свои роли в настоящую жизнь, мне ли этому учить тебя?       Линда увела обеспокоенный взгляд в сторону, верно следуя за «почти состоявшимся зятем» — именно так она говорила — вот уже два этажа. Экс-миссис Уильямс все свои сорок семь лет слыла натурой чрезвычайно мнительной, а уж когда дело касалось её собственного здоровья или, чего доброго, внешнего вида — пиши пропало. Почти ни один визит в город не обходился без посещения клиники весьма полюбившегося ей доктора Кауцмана, быстро сообразившего, что половина истинных причин подобного поведения женщины — банальная нехватка возможности проводить больше времени с дочерью, перед которой у той присутствовало громадное чувство вины, с годами лишь усиливающееся. Линде безумно нравился Кауцман, нравилось наблюдать за нерушимым становлением того, чего ей самой так и не удалось добиться в жизни: на глазах росла и крепчала прекрасная пара, преградой для которой не стала ни внушительная разница в возрасте, ни напряжённая, изматывающая работа. И каждый раз материнское сердце млело, где-то даже по-хорошему завидуя. Себя она посвятила карьере, без остатка отдалась творчеству, переизбыток которого много лет назад переполнил душу, в один судьбоносный день заставив мать оставить своё чадо на почти полное попечение отцу.       Теперь же, целую жизнь спустя, Линда всё больше чувствовала, как в душе оседает пена. За миром большого кино гнаться больше не хотелось, ровно как и за теми, кто может без особо труда её в этот мир провести, только вот всё в этой вселенной имеет цену. В ближайшие годы она запланировала перенаправить свой ритм в более размеренное русло и, конечно же, как можно чаще видеться с самым близким в целом свете человеком и её избранником, всем сердцем желая, чтобы жизнь дочери всегда полнилась любовью и изобилием. Почему-то в мыслях присутствовала уверенность, будто так и будет, Линда даже завязала спор с подругами — как скоро Джарет сделает Саре предложение?       Сегодня он в очередной раз успокоил гиперактивную женщину, заверив, что её новые жалобы на здоровье надуманы так же, как и бо́льшая часть предыдущих. На самом деле Линда была столь же здорова для своих лет, сколь и красива. Не хватало лишь одного — угомонить рой мыслей в голове.       Этажом ниже, в столовой, Сара вот уже четверть часа беседовала с главной диетсестрой, миссис Карлой Дин. То была женщина, которую в арабских странах нарекли бы бесспорной красоткой из-за её выдающихся, пышущих жизнью форм, конечно же. Веса своего миссис Дин ни чуточки не стеснялась, охотно облачаясь в пестрящие яркостью наряды в свободное от работы время. Но и под форменным одеянием нельзя было не заметить её воистину шикарного, как считала Сара, силуэта — природа распределила массу по телу Карлы лишь в самых выгодных местах, оставив крепкую на вид талию стройной, словно утянутой корсетом.       Одобрительно кивнув повару после очередной дегустации, она наконец ненадолго освободилась и с чистой совестью направилась к столику, за которым её дожидалась Уильямс. Место это было фактически закреплено за медсёстрами и младшим медперсоналом — обычно так сотрудники и делились между собой за обедом, разбиваясь на врачей, занимавших центральные столики, и работников рангом пониже, к коим зачастую присоединялись только что поступившие новички.       Сара безмерно любила и уважала миссис Дин за её простоту и огромное, светлое сердце, проявившее себя в первые же дни её пребывания здесь, когда сбитая с толку студентка попросту не могла найти себе ни места, ни применения. Нянчиться с ней Джарет не мог и не собирался, окунув юную мисс Уильямс во взрослую жизнь с головой. И жизнь эта в стенах клиники, в удивительном замкнутом мире, словно в отдельной экосистеме, оказалась далеко не самой сладкой. В особенности, если принять во внимание то, с какими переглядываниями и шепотками за спиной её здесь встретили, сгорая от неясности — кем же является доктору Кауцману эта привилегированная особа?       Джарет всеми силами пытался избавить подчинённых от навязчивого чувства некого неравенства, порой не оказывая Саре и толики жалости, однако, если люди хотят видеть что-то — они будут это видеть, даже если выколоть им их пустые и глупые глаза. Позже, конечно, всё стало более чем ясно, и постепенно штаб клиники смирился с новым положением дел, но Уильямс никогда не забыть тёплых рук тех, кто протянул ей их для дружественных рукопожатий в те дни, когда все остальные демонстративно обходили чужачку стороной. Одной из таких рук и оказалась крепкая темнокожая пятерня миссис Дин.       — Ты зря себя пугаешь, рыбка моя, — махнула рукой Карла, с гордостью оглядывая свои владения — результаты собственных трудов: сияющие чистотой печи и плиты, опрятных до ужаса поваров с их помощниками, отдраенные столы и столешницы, сверкающую посуду. — Какой бы звездой тут ни была наша госпожа Мазур, — проговаривая имя операционной сестры, Дин состроила «уточку» на лице, пародируя вечно недовольное выражение спесивой девицы, — Кауцман влюблён в тебя по уши. По-настоящему влюблён, понимаешь? Настолько, что плевать ему на все твои оплошности. Для виду гримасу недовольную состроит да и всё на этом. Я знаю его достаточно, детка, поверь. Но ещё дольше я знаю мужчин в целом, поэтому насчёт Берты можешь даже не переживать.       Женщина, склонившись к Саре и, изобразив заговорщический прищур, шепнула, убедившись, что в опасной близости никого нет:       — Будь мужиком я, на неё бы у меня даже не встал.       Миссис Дин громогласно расхохоталась, приложив ладонь к своим величавым грудям. Этот смех хорошо знали стены светлой столовой, в которую Джарет и переманил «Пантеру» — так он называл её с первых дней знакомства, никого не стесняясь, а она в свою очередь шутливо величала босса «Королём», и манеру эту быстро перехватил почти весь персонал — из того самого госпиталя, ставшего для него местом бесспорно судьбоносным. Оба уважали как друг друга, так и крепкую дружбу, завязавшуюся между ними за все годы беспрерывного партнёрства.       Сара тоже не сдержала смущённой улыбки, невольно оглядываясь по сторонам в поисках женщины, изрядно подпортившей ей жизнь. Среди компании живо беседующих врачей Мазур не было.       — Не знаю, Карла, — пожала она плечом. — Когда жизнь начинает налаживаться в большей или меньшей степени, обязательно появляется чувство, будто вот-вот — и всё, что у тебя теперь есть, просто возьмут и отнимут.       Уильямс очень часто прокручивала эту фразу у себя в мыслях. До тошноты, до головной боли, она мучила её в те самые лишённые сна ночи, когда, растеряв надежду на дрёму, девушка вставала с постели и удалялась в одну из пустых комнат, чтобы погрузиться в себя ещё глубже.       — Совсем тебя замучил этот тролль, — покачала головой диетсестра, пододвигая ближе к Саре её остывающий ланч. — Тебе нужно побольше отдыхать, выходить куда-то, развеять весь этот негатив.       Слова женщины заставили Сару снова улыбнуться, мысленно заменив слово «тролль» на «гоблин», затем она безмолвно согласилась с представленными доводами.       — Иногда следует наплевать на учёбу, если чувствуешь, что уже хреновато — всего не выучишь, Сара. Выйди в свет, развлекись. Вот завтра пятница… Пятница ведь, так, Кейти?       Кейти Пирсон, трещавшая без умолку за ближайшим столом, обернулась на зов Карлы, дав утвердительный ответ, после чего Сара почувствовала, что Кейти не отвела внимание от их с миссис Дин беседы, с нескрываемым интересом окидывая взглядом слегка взъерошенный почти бессонной ночью образ Уильямс. Последняя заёрзала на месте, утягивая «маскировочный» платок на шее потуже, опасаясь, что медсестра могла заметить следы минувшей бурной ночи. Карла тем временем продолжила:       — Ну вот, пятница! Конец рабочей недели. Ко всему прочему ты прекрасно знаешь, где зависает твой благоверный каждый вечер пятого дня недели. Раньше вы частенько появлялись там вместе, так почему бы не возобновить эту традицию?       Сара без аппетита ковыряла вилкой содержимое тарелки, по-прежнему ощущая на себе нежелательный чужой интерес. И Карла, и Сара знали, что Пирсон является одной из тех людей, которых Берта от себя пока ещё не отпугнула, и, разумеется, её привлекают подобные диалоги. Только вот если миссис Дин полностью наплевать на то, что думают и чего хотят эти две особы, то Уильямс заметно напряглась.       Понизив голос, она ответила:       — Такие люди, как Джарет, способны расслабиться в шумном и людном месте. Мне же шума и многолюдности хватает и здесь.       — Глупости какие, — отмахнулась диетсестра. — Пол-клиники туда ходит, чем ты хуже?       — Верно. — Кейти, развернув корпус, обратилась к Саре, натянув на лицо фальшивейшую из всех улыбок, которые можно было встретить во всём городе. Взгляд сделался таким, будто изнутри её распирало что-то, чему непременно нужно отыскать выход на свет. — Идём завтра с нами, Сара? Будут Джеки, Вирджиния, Алекс… Берта.       Имя подруги, которую она сама считала своей ближайшей, Пирсон выделила особо-ядовитым тоном, с вожделением уставившись в стремительную смену настроений в лице любимицы доктора Кауцмана. А эмоций на том лице пронеслось предостаточно.       — Что? — удивилась Карла. — Берта интересуется чем-то помимо работы? Я думала, она тут ночует даже вне дежурств.       — Обижаете, миссис Дин. Если с Мазур познакомиться поближе, много интересного можно узнать.       Кейти отхлебнула из своего стакана, не сводя глаз с полнящейся растущим негодованием Сары. Затем снова улыбнулась и добавила:       — Она не пропускает ни единого выступления. Обожает исполнение наших ребят. Так что, девочки, прекращайте скучать и присоединяйтесь!       Подмигнув, Кейти удалилась, довольная собой, под гнётом мрачнеющего взора миссис Дин. Оставшиеся за своим столиком теперь молча глядели друг на друга, пока на нервах Уильямс вновь заиграли чьи-то умелые, цепкие пальцы. Вилку в ладони она сжала до побеления.       — Видела? — прервала грузную тишину Карла, мотнув головой в сторону гордо вышагивающей мисс Пирсон. — Она сказала это, потому что на двести процентов уверена в том, что ты не придёшь, предпочтя утонуть в собственных соплях дома. Я нисколечко не сомневаюсь, Сара, в верности нашего «Короля», но дело тут вовсе не в этом. Отчего-то они вдруг решили, что ты — пустое место, и своё положение в клинике надо поправлять, понимаешь, о чём я?       Сара набрала в лёгкие побольше воздуха и, выпрямив осанку, чётко ответила:       — Разрушим их планы?       — Разрушим! — согласилась Карла.