Старое и забытое

Глава XVII

Вскрытые и раскрытые

      Можно ли смело назвать утро не совсем удачным, если началось оно с одной не совсем приятной процедуры, которая, так уж вышло, именуется вскрытием? Сара, во всяком случае, так не считала, а потому нервно теребила в руках заранее припасённый — навеянная минувшим опытом мудрость — носовой платок. По правде говоря, от платка осталось одно название, когда на самом же деле он превратился в жалкий, пропитанный холодным потом кусочек ткани, безжалостно скомканный в шарик. Впервые студентов медицинской академии, в которой обучалась Сара, привели на вскрытие в начале второго курса, и с тех пор это повторялось ещё несколько раз, ни в один из которых девушка не сумела вытерпеть до самого конца. Тогда её желудок едва не вывернулся наизнанку в момент, когда главный патологоанатом совершил первый разрез, и, казалось бы, что здесь такого? Чистая, хоть и глубокая рана, не должна вызывать у будущих медиков, изготовившихся к тернистой дороге в мир самых настоящих, невыдуманных ужасов, особо буйных эмоций. Она ведь даже не обнажает содержимого тела покойника, тем не менее, именно до этого первого надреза в глазах студентов всё ещё сохраняется коварная иллюзия, словно на столе лежит живой человек. Только лишь после обманчивая граница стирается, и смерть решительно вытесняет из холодной прозекторской всё, что когда-то напоминало о жизни. И именно тогда, пожалуй, всякому студенту стоит сделать для себя чёткий вывод, а нужно ли продолжать этот путь? Будет ли прок от насилия над собой в попытке проверить, что же последует дальше?       Если по правде, то едва ли кто-то из них осмелился осуществить столь крутой поворот в своей судьбе, бросив обучение, согнувшись под давлением впечатлений от несчастного первого разреза. Конечно, бо́льшая часть оставалась, и это действие можно было бы даже назвать похвальным, если бы на самом деле оно не являлось ничем иным, как бездействием. Они не правили своей реальностью — они ей подчинялись. Подчинялись так же, как воле родителей, годами твердящих о том, как горько им сделалось бы, откажись их сын или дочь продолжить передающееся из поколения в поколение врачебное дело. Подчинялись так же, как робели пред общественным порицанием, которое непременно настигло бы их, возьми да развернись прямо на пороге патологоанатомического отделения, даже если в глубине души ты давно знал, что идёшь не своей дорогой, а этот чёртов разрез послужил лишь толчком к тому, что ожидало впереди так или иначе.       Сара тоже решила не сдаваться без боя, раз за разом подавляя в себе неприятный осадок от каждого случающегося день ото дня удара. Но, как известно, подавленные эмоции не исчезают сами собой. Они восстают из своего временного захоронения в куда более ужасающем виде, который, к тому же, несёт сокрушительный эффект. И, как ни печально, отражается этот эффект ни на чём ином, как на личной жизни.       Месяц назад скопившееся напряжение нашло выход для освобождения путём тихих, пассивных нападок на терпеливого и понимающего всю эту ситуацию доктора Кауцмана, чего не скажешь о его куда менее дружелюбном внутреннем партнёре, который, в свою очередь, отыскал выход на свет в ту злополучную пятницу, устав наблюдать за тем, что приходится терпеть его второй личности. К счастью, больше он с тех пор себя не проявлял, и пара, обсудив между собой назревшие конфликтные темы, вновь зажила по-прежнему. Или же так могло показаться со стороны.       К тому времени глубокий Y-образный разрез уже украшал собой тело попавшего на стол мертвеца, нож, с бьющим по ушам свистом и шорохом, являл миру желтеющие пятна подкожного жира.       Сара закусила губу, слыша за спиной вмиг отяжелевшее, прерывистое дыхание кого-то из сокурсников, и тут же похвалила себя за то, что на сей раз, кажется, имеет над собой больше контроля.       Она вновь задумалась о Джарете и обо всём том, что произошло между ними за минувший месяц. Время это, к слову, принесло ей расплывчатое ощущение, будто в их взаимоотношениях что-то поменялось так, что, как шептало предчувствие, вряд ли станет прежним. И дело вовсе не во внезапном предложении руки и сердца, которое, конечно же, было принято, хоть и не без труда и новой порции слёз. В ту ночь всё закончилось мирно, и теперь Сара носила гордое звание невесты. Сердце млело в томительном ожидании назначенной свадебной даты, несмотря на косые завистливые взгляды тех, кто так или иначе невзлюбил практикантку с первых рабочих дней. Через неделю состоится примерка свадебных платьев в крепко устоявшейся женской компании, и доктор Кауцман с каждым днём относится к своей благоверной всё нежнее и чувственнее, однако…       Старый патологоанатом с присущей ему сноровкой одним отточенным движением вырезал грудину по хрящевым соединениям, начиная с третьего ребра, вторым же — перерезал ключицы с обеих сторон, тем самым открыв вид на лёгкие.       Позади раздались спешные шаги, а следом и звук открывшейся двери — кому-то стало по-настоящему не по себе.       Молодой практикант на подхвате у заведующего патологоанатомического отделения натянул перчатки и, вскрыв живот, по очереди извлёк из него желудок и кишечник, принявшись их осматривать.       Сара сделала глубокий вдох, снова погрузившись в себя, в попытке отыскать там ответ на проклятый вопрос о том, почему же ей не живётся спокойно? Разве это не то, о чём мечтала бы каждая на её месте? О чём тайно мечтала совсем ещё юная Сара, та, которой едва ли хватало смелости признаться себе в том, что раненое сердце жаждало встречи с Королём, который его и покалечил. Она боялась его, и даже при сложившихся обстоятельствах, потеряв память, Джарет исполнил её желание, сделавшись реальным и практически напрочь лишённым злобы человеком, с которым у неё в итоге и завязались отношения, уже почти перетекшие в брак.       Припомнив болезненные слова Кауцмана, произнесённые им в паре с проснувшимся Королём, Сара почти заскрипела сжатыми от злобы зубами. В самом ли деле Кауцман считает, что облик доброго доктора просто-напросто наскучил ей, или подобным образом получивший временную власть Король хотел хоть как-то отыграться на ненавистной девчонке, некогда вырвавшей у него из-под носа победу? Разве может Джарет по правде думать так о ней? Во всяком случае, ничего похожего в свой адрес слышать с тех пор больше не приходилось, но пренеприятнейший осадок остался, угрожая раздуть новую бурю.       По помещению пополз неприятный запах, но Сара справилась с навязчивым желанием прикрыть нос скомканным платком. По одобрению заведующего ассистирующий ординатор вымыл из брюшной и грудной полостей скопившуюся кровь водой из тонкого душевого шланга. Затем он перешёл к голове, совершив поперечный разрез через макушку таким образом, чтобы следов от посмертного вмешательства не было заметно во время похорон. Вскоре костный череп был обнажён, а парень уже находился в готовности привести в действие фрезу, подхваченную со столика неподалёку.       С другой стороны, подумала Сара, неотрывно наблюдая за процессом, если слова Джарета — лишь лживая провокация, почему тогда она вышла из себя, впервые в жизни подняв на кого-то руку? Когда услышанное нас не касается, не находит в душе отражения, разве мы подпрыгиваем на месте, точно получившая весть о грядущей свадебной церемонии Берта?       Погрузившись в мысли слишком глубоко, она не сразу заметила, что ординатор уже нажал на заветную кнопку. Прежде ей никогда не удавалось дотерпеть до, наверное, страшнейшей части любого вскрытия, однако в этот раз всё отчего-то поменялось. И теперь по прозекторской носилось дребезжание зубьев, врезающихся в костную ткань.       «Если я выдержу это — выдержу всё. Если выдержу это — выдержу всё!», — мысленно произносила Сара, только теперь ощутив накатившую на нее тошнотворную тяжесть, будто её поместили в прозекторскую мгновение назад. Она решила вновь попытаться абстрагироваться, отдавшись думам.       И это сработало, ведь когда свод черепа оказался почти полностью отделённым, она не почувствовала ничего, внезапно для себя обнаружив некое незримое препятствие, так кстати защитившее её от совершенно ненужных будущему врачу чувств. Кажется, теперь она начала улавливать, откуда тянется нить возникшей способности, и совсем скоро доберётся до ее основания.       В одном Джарет неоспоримо прав — Уильямс не сумела отдалиться от старых установок, по-прежнему разделяя две уживающиеся в одном теле личности. Но разве возможно иначе, если большую часть времени проводить уютные вечера в компании возлюбленного доктора, и лишь раз в какой-то период в эту размеренную реальность врывается бунтарь, больше всего на свете желающий сровнять с землёй всё то, что успели выстроить между собой Сара и её наречённый жених. И в последнее время его визиты случались всё чаще, отчего, конечно, сердце не могло не тревожиться.       Главный патологоанатом извлёк из грудной полости сердце и лёгкие, а его помощник к той минуте, с нескрываемым любопытством поглядывая на толпу студентов, окончательно удалил свод черепа, а затем, осмотрев мозговую оболочку, отделил её от подлежащих тканей. Раздался чей-то нервный кашель, который, казалось, вот-вот превратится в приступ рвоты, но, к счастью, изрядно впечатлившийся видом открытого мозга студент проявил благоразумие и тоже покинул прозекторскую.       Помимо тревоги, однако, было на душе и ещё что-то, и именно оно не давало девушке спокойно вести свою жизнь.       После отделения головного мозга от спинного, первый поместили в заранее заготовленную ёмкость с формалином, и Сара старалась не думать о том, что всего день назад эта блёклая субстанция была центром действий, чувств и мыслей этого несчастного человека. Конечно, нельзя принимать случай каждого пациента так близко к сердцу — того требует профессия, — и выбор у тебя не велик: обрасти той пресловутой бронёй, о которой твердит каждый опытный медик, сумевший выстоять в своём деле, или же попытаться сохранить в себе тончайшую грань равновесия, не позволяющего превратиться в живой, но лишённый всяких чувств камень.       Видя, как другие постепенно облачаются в свой стальной панцирь, Сара пообещала себе, что если сердце её окажется достаточно храбрым, чтобы не бросить начатое на полпути, то она обязательно постарается следовать вдоль этой грани, постарается сохранить в себе человека. Человека, который, не забывая про чёткие и безошибочные правила и техники, не забудет также и о том, что перед ней всегда будет находиться живое существо с целым миром внутри.       Вдохновившись своим стоическим терпением и непоколебимой волей, выпавшими на сегодняшний день, она решила, что в ней всё ещё достаточно сил для того, чтобы не лишить себя той вовлечённости, от которой намеренно избавляются многие её коллеги. Путь этот пусть сложнее и, возможно, даже губительнее, но Сара твёрдо вознамерилась идти до конца. Впервые в руках ощущалось умение брать бурные чувства под контроль, даже когда они просачиваются в реальность в самый неподходящий момент, как в случае с извлечённым мозгом, заставившим её размышлять о том, что накануне в этом органе протекали важнейшие для организма процессы, отпечатывались образы родных и любимых, строились планы на грядущий день.       Заведующий отделением внимательно разглядывал выделенное сердце, после чего подозвал своего ассистента. Тот, приглядевшись, молча кивнул, согласившись с известной им обоим, безмолвной мыслью.       Патологоанатом принялся что-то разъяснять, обводя студентов серьёзным взглядом, под которым отчётливо виднелись залёгшие тени усталости. Затем он стал осторожно вскрывать артерии сердечной мышцы, продолжая бормотать что-то себе под нос, но Сара его уже не слушала. Вместо слов старика, только что отыскавшего и продемонстрировавшего студентам бледный тромб, она отдалась во власть колючих слов, что ранили её месяцем назад:       «Что такое, детка? Доктор Кауцман слишком хорош и добр? С ним стало совсем скучно? Поэтому мы начинаем выдумывать и приписывать ему злодеяния, чтобы, найдя им подтверждение в реальности, возбудиться от чувства беспомощности перед его тьмой, так ведь?»       Нервно подрагивающие пальцы продолжили терзать синий носовой платок, пока его хозяйка, не прекращала, однако, неотрывно наблюдать за ходом исследования мёртвого сердца, получившего теперь центральный продольный разрез. Доктор подозвал к себе толпу будущих специалистов, и те нерешительно повиновались. Он говорил что-то о фиброзных полосках в толще миокарда, но и это пролетело мимо ушей Уильямс. Ей, как и самому патологоанатому и его ассистенту, уже давно было предельно ясно, что причиной смерти умершего мужчины стал именно инфаркт. Фиброзные полоски были признаком перенесённого инфаркта в прошлом, а вот правый желудочек откровенно говорил уже о новом — там выделялась сильно контрастирующая на фоне алой ткани бледная зона, в самом центре кровоизлияния. Уяснив это для себя предельно чётко, Сара вновь позволила себе пропустить поучительные разъяснения старого клинициста.       Джарет продолжал атаковать её мысли. И не тот Джарет, с которым она каждый вечер ложилась в постель, не тот, в объятиях которого засыпала. Последние месяцы до дрожи в коленях беспокоил именно тот, с кем она впервые встретилась десять лет назад. Тот, кто желал присвоить себе её брата. Тот, что искренне хохотал, когда она спотыкалась о заранее подготовленное им препятствие. Кто навсегда поселил в душе сомнения об истинной природе его давних поступков. Проклятый Король гоблинов не позволял спокойно дышать, заставлял вскакивать по ночам от очередного кошмара. Она, как и призналась себе, по-прежнему боялась оказаться ненужной, если колдун вернётся навсегда. А однажды это непременно случится, нечего и сомневаться.       Они с Кауцманом уже давно оставили попытки отыскать ответ на загадку о том, что же всё-таки могло случиться, из-за чего Джарет оказался среди людей, растеряв большую часть памяти. Иногда редкими фрагментами в его голове появлялись образы старого замка и его обитателей, но, как ни печально (или всё же радостно?), на этом всё и заканчивалось. Все сказки на ночь были рассказаны, все книжные страницы пролистаны, и каждая деталь богатых иллюстраций тщательно рассмотрена. Результат всё тот же, а точнее — его отсутствие. Джарет ничего не мог вспомнить.       А его это, казалось, вовсе и не заботило. Во всяком случае не так сильно, как его невесту. Док доволен своей реальностью и ни на что не собирается её менять, невзирая даже на то, что визиты Короля на своё законное место участились. Зачастую это происходило на почве того или иного переживаемого стресса, в моменты, когда док был на пределе. И если поначалу Сару этот процесс приводил в искренний и неоспоримый ужас, то сейчас она стала замечать за собой странную вещь, которую едва ли могла контролировать: девушка стала безвольной рабой своего подсознания, которое медленно, но методично выстраивало общее поведение таким образом, чтобы в конечном итоге совершённые действия стали катализатором для очередного появления тёмной стороны сознания Джарета. Порой Уильямс переставала понимать саму себя, в то же время чувствуя острую необходимость разобраться со всем этим эмоциональным месивом.       А объяснение нашлось само собой, да так внезапно, что с души будто сняли огромный валун, и после честного признания самой себе Сара наконец сумела вдохнуть свободнее.       — Вы согласны, Брэдли, что диагноз коронарного тромбоза, повлёкшего за собой смерть, установлен верно? — осведомился патологоанатом, прежде чем принять окончательное решение о внесении диагноза в заключение.       Ассистент подтвердил, отправляя фрагменты миокарда на дальнейшее микроскопическое исследование, а его шеф обратился к студентам, узнавая, есть ли у кого-то вопросы. К тому времени в прозекторской оставалось менее половины от изначально присутствующих, и, впервые бросив взгляд через плечо, Сара совсем уж неуместно заулыбалась своей маленькой внутренней победе — она выстояла до конца, наконец нащупав тот самый эмоциональный рычажок, за который теперь следовало дёргать всякий раз, когда не хочешь облажаться на пути к становлению своей карьеры.       Посыпались банальные и уже давно наскучившие старому доктору вопросы, к примеру, о том, зачем проводить микроскопию тканей органов, если причина смерти очевидна, или какие методы окраски будут использованы в диагностическом исследовании, что доходчиво разъяснил ассистент минутой ранее.       Сара же заваливала вопросами саму себя, раздражённо покусывая край нижней губы. Мимолётная радость от возымевшего успех усилия над собственными страхами, повлёкшая за собой возникновение чётко обрисованных перед мысленным взором эпизодов о неизбежно грядущем будущем, почему-то стёрла с лица довольную улыбку. Стоя над разверстым трупом, Сара, чувствуя, как необъяснимый ужас с тоской под ручку быстро и беспрепятственно проникают в её душу. Любая дорога, любая человеческая жизнь, какими бы яркими красками ни была наполнена, непреложно завершится на таком же столе, в сырой и смердящей прозекторской, довольствуясь лишь жалким отрезком времени, предопределенным чем-то неизвестным, подумала она. Ты можешь быть блестящим врачом, инженером, модельером, архитектором, да кем угодно, но всякий путь заканчивается одинаково и в одном и том же месте. И это всё? Это действительно всё?       Она не понимала, о чём говорит активно жестикулирующий патолог, беседуя со студентами. Холодный свет лежал на его сморщенном лице, подчёркивая несовершенства грубыми тенями и приближая образ старика к тому бедолаге, что покоился на столе, лишившись почти всех своих органов. Явственно представив, как заканчиваются её порой кажущиеся вечными студенческие годы, как их с Джаретом почти состоявшийся брак стареет, слой за слоем покрываясь утекающими сквозь пальцы годами. Как те аспекты профессии, которые сейчас кажутся непреодолимыми, со временем становятся обыденностью, и мир крутится лишь вокруг одного и того же из года в год, Сара, если и не услышала треск внутри себя, то совершенно точно его почувствовала. Мистер и миссис Кауцман, прежде чем состариться бок о бог друг с другом, объездят весь мир, как и планировали, но этот мир, этот маленький голубой шарик, ограничивающийся написанными самими же людьми правилами — порой абсолютно глупыми, — разве это тот мир, о котором мечтала Сара до того, как дверь в её жизнь выбил самовлюблённый, совершенно бестактный и наглый ворожей по имени Джарет? Всё, что между ними происходит, закончится так же, как у всех? И это лучший исход случая, а ведь всё может обернуться тем, что рано или поздно они и вовсе разведутся, отыскав на стороне новую любовь.       Это, конечно, полностью противоречило её переживаниям о том, что рано или поздно Король приберет к рукам полную власть над потерянным телом, но нельзя было отбрасывать возможность и иного окончания. А, как показывает практика, Кауцман не теряет в себе сил мужественно справляться с любыми нападками своего тёмного мага, и что бы ни происходило, каждый раз он возвращался, вытесняя Короля. Таким образом можно прожить хоть всю жизнь, и жизнь эту только что Уильямс подробно расписала у себя в голове.       Тут же она себя и возненавидела, ведь, получается, док был прав, заявив о том, что его невеста страдает от обыкновенной людской скуки, ведь когда-то, скорее всего, вследствие пережитого в Лабиринте потрясения, подавила в себе свою некогда неугомонную, всегда и всем интересующуюся личность мечтателя, и теперь, как уже было сказано, подавленное возвращается в куда более кошмарном виде. Бегать от себя вечно не получится, и теперь Сара это приняла. Поняла, как необходим ей тот, кто дремлет все эти годы совсем рядом. Тот, кому был дан категоричный отказ десять лет тому назад, и как бы ни был страшен теперь его мстительный гнев, девушка осознала, что готова ко всему, лишь бы увидеть настоящего Короля вновь, лишь бы заполнить образовавшуюся в душе брешь и ощущения некой незавершённости. Казалось, то, что было потеряно по глупости десятилетие назад, сейчас так далеко и недосягаемо, что это уже стало раздражать, а потому она решила приложить на пути к возвращению все усилия.       В мыслях проскочили давно похороненные в памяти слова, произнесение вслух которых некогда и заварило всю эту кашу, которую теперь приходится расхлёбывать, не жалея ни сил, ни времени, ни последних нервных клеток, которые вообще могут быть у студента-медика. Она снова едва заметно улыбнулась, наконец начиная возвращаться в реальность.       — Вы совершенно правы, доктор! — воскликнул кто-то из сокурсников.       «Верно, док, — произнесла Сара про себя. — Вы были совершенно правы.»

***

      Облокотившись на холодный балконный парапет, Берта всматривалась вдаль поблёкшим взглядом, уничтожая вот уже третью по счёту сигарету с сладковатым кофейным вкусом. Солнце к тому времени лениво завалилось за хмурый горизонт, и его последние розоватые пятна в понуром небе потонули в грязных ватных облаках. Одно из них, подумала Берта, точно притащит дождь, и его неповторимый запах уже щекотал ей ноздри. У Мазур всегда присутствовала привычка поджимать губы в «уточку», когда на голову нападали особо тяжкие раздумья. Вот и сейчас она проделала то же самое, пока впустую пожирающая саму себя сигарета роняла пепел с шестого этажа, на котором и располагалась её квартира. Крепчающий ветер тут же подхватывал тлеющие огарки, унося прочь, попутно взъерошивая светлые прядки, выбившиеся из небрежного домашнего пучка.       В последнее время Берте сделалось крайне тяжело отдаляться от тех дум, что вполне могли поглотить изнутри всякого безответно влюбленного человека, особенно, когда объект этих стенаний ежечасно мелькает перед глазами, сверкая от счастья, будто туфелька проклятой Золушки. Теперь доктор Кауцман окончательно потерян для неё, пусть Берта и говорила себе это далеко не в первый раз. Каждый случай, лишь подтверждающий, что связь между Джаретом и его пассией крепчает, Мазур находила ему очередное выдуманное оправдание, только бы оттянуть момент полного прозрения как можно на подольше. Из незначительных дружеских знаков внимания она раздувала для себя совершенно сказочное и неправдивое значение, понимая, однако, насколько это всё глупо и по-детски. Но эти иллюзии давали сил, чтобы каждое новое утро подниматься с кровати, говоря себе:       «Сегодня я увижу его улыбку.»       Легонько, будто опасаясь спугнуть фантомное ощущение, Берта коснулась своей тёплой шеи, тут же почувствовав усиление пульса под яремной впадинкой. До той коварной пятницы доктор Кауцман никогда прежде не касался её так горячо и тесно, и теперь, трепетно храня эти воспоминания на своей коже, она не была уверена, сможет ли когда-нибудь от них избавиться. Берта понимала, что подобные вещи ей совершенно ни к чему, и что сейчас как никогда необходимо сместить ракурс внимания лишь на собственную жизнь — холодную, пустую и одинокую, — но разве это так легко? Будь так легко взять да выкинуть из сердца облик возлюбленного человека, разве существовал бы тогда на земле хоть один несчастный? Да и чего стоит теперь её жизнь без Джарета?       Тем не менее, здравая часть рассудка Мазур твёрдо придерживалась одной простой истины, от которой нельзя было отступаться: когда всё это кончится, она непременно отдалится от очага собственных сладких грёз и кошмаров, и никогда больше не вернётся на прежнее место.       Возможно, стоит отыскать номер осаждённого Кауцманом доктора Картера, приняв его предложение о работе лично. Находись она в трезвых чувствах и имея верные жизненные приоритеты, непременно поставила бы шефа на место за недвижимую убеждённость в том, что его подчинённая не захочет даже пораздумать над возможностью смены локации работы, будто жизнь её на прежнем месте неоспоримо прекрасна и радужна. Это давно раздражало Берту — доктор Кауцман всегда считал её какой-то неотъемлемой частью себя и своих будней, одновременно, казалось, не придавая девушке значения выше хотя бы холодного скальпеля на столе в операционной.       Поражённая часть сознания велела гордиться этим фактом и наслаждаться, оправдываясь тем, что Саре и столетия не хватит, чтобы вызвать в Джарете такое же доверие, но вот чистая его область робко шептала о том, что терпеть подобное — признак полного неуважения к себе, и что необходимо как можно скорее избавиться от большой проблемы в лице начальства. С неоспоримыми умениями и опытом мисс Мазур оторвут с руками в любой другой хирургический центр, где голова её, совершенно точно, остынет, и рано или поздно всё нормализуется.       Однако с теми временами Берту разлучало наличие нескольких незавершённых дел, после окончания которых, решила она, точно займётся поиском нового места в жизни.       Тучи тем временем закружились в холодном небе, ожидая скорого наступления ночи. Сумерки уже сгустились над крышами домов, под которые поспешили попрятаться вовремя подоспевшие горожане, то и дело вздрагивающие от набирающих силу громовых раскатов.       «Обещали грозы», — подумала Берта, захлопывая балконную дверь.       «Снова будут грозы,»— подумала Сара, прильнув к оконному косяку и наблюдая, как по запотевшему стеклу побежала первая дождевая капля.       Явившаяся непогода не просто так вызвала дрожь в её душе именно сегодня, когда из недр старой канцелярии, под целыми горами конспектов и уже изученных от корки до корки учебников она обнаружила то, что искала с тех пор, как вернулась домой. Ностальгические чувства, скованные страхом, явились, подкрепляемые навеваемой дождём атмосферой, чтобы предостеречь Сару от того, что она задумала и на что в конце концов решилась.       К счастью, доктор Кауцман из клиники ещё не вернулся, и у неё ещё оставалось время для необходимых раздумий. Менее тревожно от этого, однако, не становилось, и на мгновение девушка решила утешить себя и светлой стороной ностальгии — воспоминаниями о тех временах, когда она была ещё совсем юная и совершенно не от мира сего, делала лишь то, что хотела и говорила только то, о чём действительно думала. Во всяком случае тем, кто не представлял собой угрозы.       Ощутив на коже свежесть того самого весеннего вечера, также пробиваемого буйным ливнем, Сара поёжилась, невольно разулыбавшись. В носу появился до боли знакомый запах отчего дома, сладкий запах молока из любимой бутылочки годовалого Тоби, запах свежей выпечки, которую готовила Ирэн. Даже воспроизвела в голове стук холодных капель по крыше и стёклам, но теперь, в другой жизни, в наступившем настоящем, даже звук дождя казался совсем иным. То, что готовила она, не стояло и рядом с кулинарными умениями мачехи, а всё, что теперь сверкает чистотой вокруг, никогда не сравнится с её маленькой подростковой комнаткой, захламлённой так, что теперь и подумать страшно, как такое вообще можно было себе позволить?       Шумно вздохнув, Сара Уильямс поняла, что навсегда оставила в прошлом частичку себя, и на сердце от этого совсем поплохело. Конечно, подобные переживания навещают каждого человека, безвозвратно вступившего во взрослую жизнь, вспомните сколько раз это случалось с вами. Однако, когда такое настроение бьёт по голове всё чаще и чаще, то всё это уже можно считать полноценной проблемой. Вопрос лишь в том, как её решить.       Взглянув на своё лишённое крепкого и здорового сна отражение в большом настенном зеркале, Сара всё так же прижимала к себе красную, пропахшую стариной книгу. Стоило лишь моргнуть — перед глазами проносился образ хохочущей юной девчонки, отыгрывающей сцены из сказки в пустом городском парке у пруда. Прикрыла глаза — она же мнётся у стены под давлением медленно наступающего Короля гоблинов, в чьих глазах, в сравнении с доктором, не было ни грамма сомнения в том, что он делает и что происходит. Снова моргнула — мчась по дебрям Лабиринта, ощутила небывалую значимость и собственную необходимость. Чувство того, что без твоих действий сломается чья-то маленькая жизнь, а, быть может, и твоя собственная.       Сара часто задышала, распахнув книгу на той странице, где героиня в первый и последний раз произносит заколдованные слова, после которых жизнь её уже никогда не станет прежней. Всё ещё подрагивая, она повторяет про себя, словно репетируя:       «Король гоблинов, Король гоблинов, я хочу, чтобы ты явился и…»       Свет фар и шум подъезжающего к дому автомобиля рассёк сгустившуюся на прогалине темень, и теперь шум дождя, как и звон мыслей, поутих.       Сара прикусила побледневшую губу и твёрдо уверилась в неоспоримости собственной задумки. Отступать она не станет.