Старое и забытое

Глава XXI

Большой и злобный гоблин

      — Вот дерьмо, — прорычал Джарет себе под нос, обнаружив, что достаёт из пачки последнюю сигарету.       Упаковка была единственной, что он прихватил аккурат перед перемещением в родной, уже давно заждавшийся его мир. И если раньше в голове присутствовала твёрдая уверенность в том, что такая ничтожная вещь, как человеческий табак, уж точно не вызовет в нём зависимости или тоски по своему расслабляющему действию, то теперь привыкшее к никотину тело требовало новой дозы, мышцы мучительно ныли, а по зубам бегала премерзкая дрожь. Ощущения обострялись в минуты, полные нервозности, беспокоившей Короля всё чаще и чаще.       С раздражённой досадой он отшвырнул от себя пустой коробок, принявшись раскуривать последнюю сигарету, смакуя и вдаваясь в действие горького дыма так сосредоточенно и трепетно, как никогда прежде. Разумеется, разнообразие курительных смесей распространено и в его королевстве подземелья, однако с людской отравой оно имело мало общего. Людям всегда нравилось себе вредить, и, пригубив однажды обыкновенную сигарету, Джарет стал понимать, почему они закрывают глаза на опасные влияния того или иного действа.       «До чего хреново живётся, когда ты не Король», — сказал он себе в самом начале своего вынужденного земного пути, оценив масштабы того, во что ввязался. Отступить, однако, ему бы не позволили если не обстоятельства, то собственная гордость и неуёмное желание «восстановить справедливость».       О, как безрассуден человек, думал Джарет, старательно сливаясь с новой средой, покинуть которую, дабы убедиться в благополучии королевства в своё отсутствие, удавалось всё реже по мере развития скрупулёзно спланированных событий.       Сколько же глупых, лишённых логики вещей делают люди собственными руками, после чего искренне дивятся последствиям! С этой истиной он более чем близко познакомился и в хирургии, окунаясь в мир врачевания так глубоко и тщательно, что и сам не заметил, как скоро это начало ему нравиться.       «Интересно, — подумал он, мерцая в шелестящей от дождя ночной тиши ярко-оранжевым огоньком сигареты, прорезая темноту, — этот старый хрен Арчибальд пришлёт результаты биопсии к утру понедельника? Потому что спорный случай с миссис Одли… Не стоит затягивать с…»       Стоп! Джарет осёкся, одёргивая себя. Почему он вообще сейчас об этом думает? Разве теперь его должны волновать такие глупости, как судьбы шутов, с которыми приходилось коротать время, пока эта чёртова девчонка наконец не выдавила из себя заклинание?       Он мысленно вернулся к началу воплощения своей затеи и подумал о Берте. Эта женщина, которая с ходом времени стала всё больше походить на иссохшуюся корягу, всё-таки здорово сыграла ему на руку, взяв на себя уйму необходимых к выполнению дел. Если не считать незаменимости Мазур в сфере медицины, Король с превеликим удовольствием наблюдал за тем, как, окунувшись в среду клиники, Сара выживает из ума от ревности к главной ассистентке доктора Кауцмана. К тому же, непрогоняемый дух беспрестанного соперничества не давал Уильямс расслабляться. Эта ядерная смесь из чувств не позволила ей как следует углубиться в суть вращавшейся вокруг неё реальности и понять, что настоящая опасность крылась вовсе не в надменной девице, глядящей сверху вниз почти на каждого человека в окру́ге. И если на остальных Мазур смотрела с обыкновенной, присущей ей высокомерной хладнокровностью, то взгляды, предназначенные Саре, начинялись чёрным, дьявольским презрением, отобранным словно по спецзаказу.       Конечно, Джарет буквально с первых дней знакомства с Бертой заметил, что её неоднозначное внимание к нему — вовсе не результат душевных переживаний от скорой смерти любимого отца или изумления тому, что волшебный мир взял да свалился на её светлую голову в один вечер. Но он и не предполагал, насколько по нраву ему придётся эффект людских душевных скитаний впоследствии. Сара ревновала, невольно обнажая каждое своё слабое место, не в силах совладать с собой, тем самым вручая Королю в руки всё больше и больше нитей, за которые можно и нужно дёргать. Разве это могло не радовать?       Слегка склонив голову над сцепленными в замок руками меж разведённых колен, Джарет глубоко размышлял и делал это всё время с тех пор, как, обернувшись большой сипухой, покинул злосчастный балкон, оставив свою жертву вариться в медленном осознании собственной участи. Неминуемой участи, поправил он себя, не обращая внимания на шорох дождя, от которого укрылся под сенью деревьев с такими широкими листьями, каких не встретишь даже на грёбаной Амазонке. Ещё один плюс в пользу Андеграунда — здесь лучше, красивее, воздух полнится свободой. Бесспорно лучше, ведь так?       Хотя бы нет необходимости искать причину глупости окружающих, ведь они всего лишь гоблины с начисто атрофированными мозгами, а вот в действии людей искать логику приходилось всегда, однако, сколько ни старайся — лишь больше заплутаешь. Люди безжалостно терзают землю, что дарит им жизнь, ничтожают друг друга совершенно ни за что или лишь потому, что у кого-то денег оказалось больше, чем у другого; с пеной у рта опровергают существование потустороннего, хоть с его проявлением встречаются чаще, чем Кауцман тянулся за новой сигаретой. Кроме того, большинство людей не принимает самостоятельных решений и не имеет собственного мнения — они лишь выбирают из того, что предложат. Это ли не есть глупость?       Тем не менее, появлялись моменты, когда Джарет со страхом обнаруживал у себя те же повадки, что и у представителей расы существ, которых привык считать никчёмными. Так например, наблюдая за отчаянной старательностью в борьбе за возможность увидеть покойных родных, однажды он поймал себя на жалости к Берте и Джонни, покорно ожидавших вознаграждения за свои труды. Это чувство привело его в бешенство.       Хохотнув, Король подумал о том, что у Мазур, даже не принимая во внимание скрытую ревность, определённо были причины Сару возненавидеть — чем дольше девчонка упрямилась, выуживая в себе смелость для произношения призыва, тем дальше от Берты был день воссоединения с любимым отцом.       Что ж, даже теперь, отбросив от себя всю эту «сопливую людскую сентиментальность», столь необходимую для образа неравнодушного к чужим бедам доктора, колдун не мог не признать неоспоримую стойкость своей бывшей ассистентки. Ни один, чёрт возьми, раз она не поступилась своей стойкостью — хотя Король был явным любителем провоцировать неоднозначные пикантные ситуации, — не пала ему под ноги жалким рабом собственных эмоций, которые, к несчастью, шли против неё, захватывая сердце с каждым днём всё крепче и больнее. Мазур никогда не позволяла себе открыто заговорить о своих, порой и без того слишком очевидных чувствах к Джарету, потому что искренне не желала добавлять проблем ни себе, ни ему. А разве не так поступают, когда очень любят? Делают всё, чтобы причина этих чувств была спокойна и счастлива.       И Джарет явно этого от неё не заслуживал. Он знал это, но ему было глубоко наплевать. С первого её тёплого взгляда в свою сторону, с первой полуулыбки стало ясно, что боль Берту ждёт неминуемая, но почему это должно его волновать? Да, признаться, Король мог бы с самого начала озвучить причину острой нужды в помощи в познании медицины, в освоении человеческих будней, в простой адаптации на чужой территории. Но нет. Он предпочёл не делиться тем, что причина — простая упрямица, что должна получить по заслугам, тем самым подарив Мазур призрачную надежду на то, что он, потустороннее злое существо, когда-нибудь сможет её полюбить. Но и это не должно его касаться, подумал Джарет.       Волновало его только то, что относилось к этапам достижения плана, а то, что причиняет боль остальным — дело пустое и бесполезное. Ровно как и то, что будет с его детищем, оставленным теперь без заботы умелых рук хозяина. На выходных — за исключением чрезвычайных ситуаций — он и не должен был появляться в стенах клиники, а вот что случится в понедельник, когда персонал обнаружит отсутствие босса, к которому так привыкли и которого полюбили, и его невесты? Он приказал Берте, которая, закончив с первым визитом к отцу, вернётся на прежнее место, разбираться с этим как ей угодно, ведь ему «совершенно плевать на это так же, как и на то, почему из переполненного государственного госпиталя в наше неотложное отделение посылают полоумных идиотов с бытовыми предметами продолговатой формы в отверстиях, отнюдь для них не предназначенных».       Люди наверняка подумают, будто доктора Кауцмана, чей дом остался в пустом и гордом одиночестве, и его невесту настигла беда в виде ограбления с последующим похищением или что-то в этом роде, и это вполне разумно, учитывая их положение в обществе. Жажда наживы и зависть способны сотворить многое, а Кауцману, с толикой гордости в улыбке подумал Джарет, определенно было чем похвастаться.       Вдруг припомнив уйму вышеупомянутых случаев с поступающими в его клинику людьми-киндер-сюрпризами с самым разнообразным содержимым, он улыбнулся незаметно даже для своей горделивой натуры. Она и без того за последнее время часто подвергалась губительным ударам и, казалось, необратимым изменениям. Не стоит наносить ей новые повреждения. Наверное, поэтому сознание и научилось обходить подобные моменты десятой дорогой, отчего Король стал всё реже замечать вещи, выбивающиеся из сценария. Он фыркнул, тряхнув косматой головой. Ну вот, приехали. Теперь он и сам, совсем как Сара, стал делить свою личность на две, и ради чего всё это? Это всё… Совершенно не важно! Не важно, потому что уже через несколько часов всё так или иначе закончится, а каким образом — это уже другой вопрос, и тревожить его решение в первую очередь должно именно Сару.       Из едва заметной, тщательно прикрытой опавшей от ветра листвой и прошлогодними ветками норы медленно показался настороженно принюхивающийся носик небольшого пушистого зверька, внешне похожего на земную лису, только вот шерсть у того красовалась ярко-голубым, разрисованным чёрным узором цветом, острые трёхконечные уши вертелись во всех направлениях, а на спине совсем неприветливо торчали широкие, плоские шипы. Пушистый житель утёса, стряхнув с себя остатки сна, безо всякого страха приблизился к Королю, издав грудной рокочущий звук для привлечения внимания.       Джарет, затянувшись, обратил порядком подуставшее лицо к заспанному животному, с кончиков шерсти которого пронизывающий ветер ещё не прогнал остатки царившего в норе тепла. Сунув остаток сигареты себе в зубы, он приласкал зверька, почесав за большим ухом, и тот довольно прикрыл большие серые глаза.       Колдун снова нахмурился, мысленно вернувшись к Саре. Какая же она всё-таки упёртая! Неужто такую огромную сложность составляло признать над собой королевскую власть ещё тогда, десять человеческих лет назад? Поступи она разумно сразу, никаких дополнительных проблем и не было бы. Ни боли, ни вынужденного предательства, ни разочарований — ничего! Но, как он уже говорил, люди обожают наживать себе неприятности. Чертовски это любят. И Джарет, похоже, тоже приобрёл себе парочку. Иначе зачем бы ему сидеть сейчас на холодном, отвратительно мокром камне, почти на самом краю головокружительно крутого утёса, демонстрирующего владыке обзор на его владения. Скользя взглядом по бескрайним землям, усыпанным плотными рядами редеющих у самого огороженного началом стен Лабиринта горизонта лесных деревьев, он в очередной раз говорил себе, что человеческий мир, почти полностью изживший дарованную ему когда-то силу, никогда не посмеет сравниться с подземными просторами. Разве здесь плохо? Почему у людей слово «подземный» или «потусторонний» всегда вызывает лишь негативную реакцию? Бесспорно, конечно, что отличия сильно бросаются в глаза, но «по-другому» ведь не значит «хуже».       Сара просто не видела всего, чем богат Лабиринт. Тогда, в первое своё путешествие, в рамках игры она натыкалась — потому что этого нельзя было избежать — на вещи странные и порой пугающие, но разве это повод?       Король призадумался, вспомнив, как собственными руками натравил на бедную девочку чистильщиков. Но, чёрт её дери, она, прекрасно зная о его взрывном характере, не сумела вовремя прикусить язык, и всё вышло как вышло.       Какой-то голос в голове тихо назвал его мудаком. Однако в слишком многих аспектах Сара составила неверное мнение о мире, который когда-то посетила, и Джарету искренне хотелось её переубедить, если это вообще теперь представляется возможным. Есть вещи, к пониманию которых Сара должна —она, чёрт возьми, обязана — прийти самостоятельно, иначе… Иначе всё отправится коту под хвост. Всё, что было сделано и прожито, окажется глупым и бессмысленным, но этого ведь не произойдёт? Все эти годы, как бы Джарет на неё ни злился, и как сильно бы ни хотел отомстить, показать, где её место, он верил, что в конечном итоге Сара поступит верно, обязательно сделает правильный выбор. Выбор в его пользу, разумеется.       Также, однако, Его Величество честно признался себе в своём маленьком личном поражении, ведь изначально, ещё до того, как явиться в людское обиталище, он обзавелся крепкой, как тогда казалось, уверенностью в том, что все чувства, зародившиеся в ходе прохождения Сарой Лабиринта, теперь исчезли, опустели, и двигает им отныне лишь жажда возмездия. Но затем, с течением времени, что поначалу казалось неподъёмной вечностью, Джарет с досадой отметил, что в сердце его тронулся лёд. А если точнее, то не затушенные как следует угольки воспользовались возможностью и создали новое огнище, в ряд с которым старые ощущения и не вставали.       Было и не заметно, в какой именно момент доктор Кауцман, сотни раз наблюдавший за Сарой с расстояния — когда девушка проводила часы напролёт в тихом городском парке в излюбленном одиночестве; когда носилась по улицам от магазина к магазину в поисках необходимого для практических заданий материала; когда без спешки возвращалась домой, искренне радуясь постепенно стихающему к ночи людскому гомону, — вдруг улыбнулся ей по-настоящему. Когда в её глазах увидел нечто большее, чем ту пятнадцатилетнюю дурёху, подписавшую себе приговор собственным отказом? Этого он не знал. Тем не менее, признался себе в промахе, который, к удивлению, не стал душить его долго и мучительно, как это «должно было случиться». И даже более — осознание того, как всё в конце концов обернулось, принесло Королю не просто облегчение, но и море давно похороненных в душе впечатлений. Стадия смирения прошла лучше, чем ожидалось, и, хоть конечная цель с места не сдвинулась, сдвинулось кое-что в его голове.       Сара. Это имя крутилось в голове не переставая, словно дразня той загадкой, которую злой колдун так, судя по всему, и не разгадал, однако признаться себе в этом не позволяла всё та же гордость. Годы напролёт он считал, что видит Сару насквозь, и уж точно знает, где и что для неё будет лучше, словно нерадивый родитель, не сумевший воплотить свои мечты в собственной юности и теперь вмешивающийся в чужую. В конце концов, девчонка сама виновата. Да, Джарет обожал проговаривать это выражение мысленно и вслух, будто силясь себя в этом убедить.       Сара, проводя годы бок о бок с Кауцманом, и более того — любя его всем сердцем, не принимала Короля до конца, не признавала силу его влияния, отвергая и сам Лабиринт, считая его чем-то бесконечно ужасным. Это сильно задело Джарета, подталкивая к исполнению изначально задуманного. В то же время, в противовес самой себе, ей ведь так хотелось пробудить в нём «спящее» зло, как бы старательно Уильямс этого ни скрывала поначалу. Но… Возможно ли, что стремление это, порой почти бессознательное, было лишь простым желанием расставить всё на свои места, помочь заблудившемуся в самом себе Королю?       Джарет вздохнул, отметив, насколько верна данная формулировка, сколько ни отмахивайся. Он не человек, чтобы бегать от самого себя, Дьявол! Поэтому, сжав ладонь до скрипа кожаной перчатки в кулак, колдун признался себе и в том, что явно заигрался, едва ли не облажавшись. Заплутал в лживом лабиринте, который самолично и выстроил, и положение это необходимо как можно скорее выправить.       «А то что? — издевательски усмехнулся над ним его собственный внутренний голос. — Разве есть, чего бояться, если все эти земные глупости нам безразличны? Или… почти безразличны?»       Взлохматив свободной рукой и без того выдающуюся светлую шевелюру, он на мгновение удивился, не обнаружив на голове уже привычного гладкого каскада, но тут же осёкся, двинувшись по новому ответвлению раздумий. Да, чёрт возьми. Вкладывая уйму сил и все свои театральные навыки для того, чтобы изобразить для Сары явную борьбу двух своих личностей, Джарет и сам не понял, когда вымышленная борьба превратилась в настоящую, а роль доктора Кауцмана возымела желание покинуть рамки дозволенного. В итоге каждый внутренний диалог, наигранные вспышки в памяти, надоедливые голоса в голове из «пробуждающихся воспоминаний Короля» сделались его настоящим внутренним противостоянием, и это отвратительно удручало.       Утопая в вязких отголосках пережитого, Джарет слышал собственный голос, касающийся полуобнажённой кожи такого же далёкого, призрачного, но счастливого образа Сары:       «Тебе так хочется видеть меня несносным гоблином? Жестоким и кровожадным? Нагло присваивающим себе то, что хочет?»       Сюда же вплелись и другие его слова:       «Ты — человек, подаривший мне мои потерянные годы. Мы, в самом деле, встретились не случайно. И только нам одним решать, принять эти годы или послать их к чёртовой матери. Ведь и в настоящем, и в будущем слишком много интересного, правда?»       Окинув взглядом залитую дождём долину, Король гоблинов хмыкнул. Что ж, здесь он не соврал. Они не встретились случайно — почти всё было спланировано. А принять или послать к чёртовой матери прожитые годы — решать теперь исключительно Саре, которой дан последний шанс, чьё действие всё ближе и ближе подбирается к концу по мере того, как из-за голубовато-сизого горизонта несмело выглядывают первые солнечные просветы, которым вряд ли удастся справиться с силой упрямо зависших в небе грозовых туч.       Что ж, да, фрау Уильямс дана бесценная возможность всё исправить, и ей необходимо лишь согласиться, а всё остальное как обычно возьмёт на себя сам Джарет, только бы она сделала правильный выбор.       О, чёрт! Выплюнув наконец свою сигарету, истерзанную до самого фильтра, Король вновь запустил пальцы в волосы, осознавая, что шанс он дал не Саре. Он дал его себе.       Кристалл под складками его плаща озарился светом, обращая на себя внимание. Зверёк, похожий на лисицу, тоже проявил любопытство, придвинувшись ближе. В сияющем шаре Джарет увидел мирно и даже чересчур спокойно беседующих девиц, расположившихся на кровати в покоях, где осталась Сара. Он цокнул языком. Триша с её врождённым любопытством совершенно отбилась от рук, взяв в привычку разгуливать где хочется, делать и говорить всё, что вздумается во время длительного отсутствия хозяина старого замка. Это тоже поправимо, подумал Джарет, почему-то, однако, не рассердившись. Вместо этого на ум пришли воспоминания о том, как эта девушка здесь очутилась.       Таким же промозглым и дождливым вечером, как сегодняшний. Колдун, когда день уже близился к вечеру, а небо слилось цветом с кучными чёрными облаками, спокойно разгуливал от одного коридора к другому, впервые примерив не себя человеческий образ. Он ухмылялся, воображая, что в этот самый образ совсем скоро, претя своим внутренним убеждениям, накрепко влюбится его маленькая непокорная Сара.       Не секрет, что совсем ещё юных девушек зачастую, а порой чересчур часто, притягивает к мужчинам, что даже отдалённо не походят на их ровесников. Психология на этот счёт говорит нам о простом стремлении отыскать стабильного и надёжного партнёра, способного стать поддержкой в мире, уже успевшем причинить им боль. К такому человеку неминуемо притягивает вовсе не его уже состоявшийся успех и достижения, а то, что двигало им на пути к этому. То, что не дало опустить руки, склониться перед тяготами жизни. Лишённые воли и амбиций юнцы, конечно, так и продолжат кричать женщинам, сделавшим свой выбор в пользу зрелости и состоятельности о том, будто их в этом мужчине ничего, кроме материальных благ не интересует, и о том, какая она в конце концов сука, не имеющая желания истратить свои лучшие годы на пустые обещания и букет за два доллара в особо праздничные даты.       Взрослый мужчина опытен и, уже совершив достаточно ошибок, точно знает, чего хочет. Более того — может уберечь от провалов свою более молодую партнёршу. В общем и целом, так и есть, если этот самый мужчина — не полный идиот, влияние на которого не имеют ни годы, ни обстоятельства, или, если вдруг в один прекрасный день он не окажется Королём гоблинов. Хотя, говоря о втором случае — едва ли вы воспротивитесь.       Джарет придумал бы иной способ, чтобы заманить Сару в Лабиринт, если бы ещё тогда не почувствовал от неё уж очень явной, хоть и старательно-провально скрываемой заинтересованности в своей персоне.       Он опять задумался о людской психологии и морали, буквально кричащей о том, что у здорового человека не может и мысли возникнуть о том, чтобы возжелать в жёны деву пятнадцати годов от роду, а затем презрительно шикнул:       «Моей матери было не больше, когда она вышла за отца, что за вздор!».       Затем, однако, приостановился у лестницы, приглашающей на первый этаж и мысленно добавил:       «Но я всё же дал Саре возможность вырасти. Больше она не ребёнок.»       Когда Король, найдя в себе силы, чтобы отвлечься от назойливой темы, шагнул на первую ступень, то сразу же более чем явственно ощутил нечто… странное? Уловив это что-то буквально на кончик языка, Джарет вздрогнул, распознав вкус. Горький вкус горя, тоски и безысходности. Только вот что странно — раньше эти вещи его только забавляли, но в ту секунду отчего-то стало совсем не по себе.       Преодолевая ступень за ступенью, он уже тогда буквально стоял на грани, прекрасно зная: человеческие беды, печаль и скорбь — это всё, конечно, очень интересно, к тому же, веками напролёт он и его куда более древние предки имели подобное в своём рационе питания. Эти чувства глубоки, неимоверно сильны, они доставляют терпкое удовольствие, однако только если не углубиться в них слишком сильно. Каждая потусторонняя тварь придерживается нерушимого правила, что велит уметь остановиться вовремя. Любой кровосос подтвердит, что необходимо оторваться от жертвы прежде, чем остановится её сердце, иначе последствия могут быть слишком тяжелы.       Подивившись самому себе, Джарет поступил прямо противоположно, и горло тут же словно пронзило насквозь. Он ощутил, будто старается скрыть ото всех свои несуществующие слёзы, спрятать самотерзания так далеко, чтобы никто ничего не заметил. Этим всем было всего-навсего отражение Карлы Дин, отчаянно бьющейся с самой собой. Джарету даже не нужно было подходить к ней достаточно близко, чтобы заметить громадные, ничем не излечимые трещины на душе, до наступления тех самых дней сияющей и цветущей.       Достав из накинутого на плечи халата, делающего его похожим на одного из тех людей, что пришли навестить больных родственников, свой неизменный кристальный атрибут, он быстро, словно пробежавшись глазами по истории болезни, погрузился в то, что втоптало осунувшуюся лицом женщину в землю, не давая возможности подняться даже на колени.       Вид разломанных и торчащих из сочащейся кровью плоти костей нисколько Короля не удивил — ни один мускул не дрогнул в его лице. Лежавшее на обочине дороги тело Триши, почти перебитое надвое, завладело вниманием колдуна лишь на несколько секунд, затем он вновь окунулся в пучину источаемых женщиной импульсов.       Только он один видел, как Карла, украдкой от чужого внимания, прислонилась виском к стенному косяку, накрыв ладонью рот с таким видом, будто пыталась дышать как можно тише, прячась от взломщика в шкафу. Её величавая грудь судорожно вздымается и опадает, слёзы градом катятся по щекам, после чего, заметив возню кухонного персонала за спиной, миссис Дин торопливо стирает влагу с лица и, натянув маску непоколебимости, возвращается к работе. Госпиталь, в штабе которого женщина состояла на тот момент, предлагал взять двухнедельный отпуск в связи с потерей дочери, но, чего и следовало ожидать, Карла категорически отказалась, потому как просто не сумела бы сидеть без дела. Подобные ей люди гораздо легче справляются с горем, если насильно погружают себя в работу, требующую от них максимальной отдачи, а столовая, снабжавшая питанием весь госпиталь, таким трудом полнилась до краёв.       Джарет тоже прислонился к стене головой, принявшись глубоко размышлять и анализировать. Удивившись, почему так случилось, он быстро отыскал в себе искренний интерес к драме, развернувшейся почти на его внимательных, колких глазах. Интерес, и правда, был неподдельный: а сможет ли справиться с горем женщина, всего несколькими днями ранее излучавшая тепло и силу, на которых держалась вся чёртова столовая.       На ум тогда пришла затёртая до дыр притча о двух лягушках в ведре с молоком, и Королю сделалось более чем любопытно, какой из лягушек окажется миссис Дин. Если той, что не сдалась несмотря ни на что, взбив молоко до состояния масла, тем самым сохранив себе жизнь, то, возможно, кто знает, эта самая жизнь однажды улыбнётся ей. Ну а если Карле больше близка по духу вторая рептилия… Что ж, быть может всякое.       Но Карла оказалась борцом. Самым что ни на есть, ведь вскоре натянутая для виду улыбка превратилась в настоящую, когда женщина вновь училась жить, хотя бы ненадолго отвлекаясь от своих трещин в душе. Ни разу за то время, когда она привыкала к новой реальности без своей Триши, главная диетсестра не повысила голос и не нагрубила никому из подчинённого ей персонала, зарывая боль в усердных, стирающих кожу с костяшек пальцев стараниях, лишь только дома, в объятиях любимого супруга позволяя себе обмякнуть на часик-другой, после чего снова обращалась стойкой и жизнерадостной красоткой с огромным, добрым сердцем.       Да, дочь уже не вернуть, но, как однажды сказал ей один старый, и даже древний на вид туземец, когда Карла с мужем проводили отпуск в тропиках:       «Гиблое это дело — отталкивать от себя свою боль. Её нужно проживать сразу. Прожить, а затем уже выбросить, а иначе она заберёт у тебя все жизненные силы, да так, что ни сбежать, ни оттолкнуть её уже не сможешь.»       Через какое-то время уже состоявшийся доктор Кауцман, не первый год водивший дружбу с по-хорошему очарованной им диетсестрой, предложил ей «заканчивать корячиться в этой богадельне, набивая карманы свиней из министерства, вместо чего перейти к нему, в его когтистые гоблинские лапы.»       — Что скажешь, пантера? — осведомился он, облокотившись о стойку раздачи, из-за которой за ним, глубоко и слегка рассеянно раздумывая, наблюдала Карла. — Будь хорошей девочкой и выручи папочку. — Он бесцеремонно стащил с тарелки дольку из фруктовой нарезки. — Быть может, получишь награду, если будешь хорошо себя вести.       Женщина, сумевшая наконец оторваться от мыслей, вырванная из них нескончаемыми шуточками и подначиваниями Кауцмана, закатила глаза. Не сумев сдержать улыбки, она ответила, подладившись под его манер, даже не догадываясь, какая доля правды порой может скрываться за этими шутками:       — Стало быть, контракт с нечистой силой предлагаешь.       — Иначе никак, ты же меня знаешь.       — Ты тот ещё тролль, док. Но так и быть, я подумаю.       — Гоблин вообще-то. — Подмигнув и поправив стетоскоп на шее, Джарет зашагал к выходу.       Тогда он ещё не был уверен в том, получит ли Карла своё вознаграждение, изумляясь, а порой даже злясь на самого себя за то, что вообще чем-то подобным заинтересовался, однако было уже поздно: безмолвно и быстро он принял решение, словно стараясь спрятать его от самого себя, и душа Триши, перехваченная в пустоте на границе миров, получила право обрести новые плоть и жизнь, но в мире уже ином. На пребывание в родных краях с той поры она лишилась всех прав.       — …Так я сюда и попала! — закончила Триша свою историю, по-прежнему широко улыбаясь, хоть и говорила сейчас о собственной смерти.       На несколько мгновений по покоям расползлась тяжёлая, неприятно давящая на слух тишина. Молчание, причиняющее боль, и ощущалось это лишь потому, что обе девушки знали, что последует за концом их беседы.       — Я лишь хотела донести, — вновь заговорила Триша, вырвав итог диалога из контекста и потеряв где-то свою улыбку, — что Джарет — существо, рождённое в этом мире, вовсе не в вашем. Он не умеет любить так, как люди. По крайней мере не умел. — Она с некой надеждой заглянула Саре в глаза. — С тобой он многое постиг, многому научился. Король гоблинов уже совсем не тот, что раньше, и всё это благодаря тебе! Ложь отвратительна, и в любви ей нет места, однако… Просто попробуй взглянуть на всё с другой стороны. Это сложно, знаю, и если речь идёт о незнакомом мире с прямо противоположными устоями — всё ещё сложнее, но только так мы можем их понять.       — Триша, — покачала головой Сара, тяжело выдыхая.       — Ведь даже он смог! — Её тон подскочил, а затем осторожно вернулся в старый лад. — Даже Король, упрямый и гордый Король гоблинов сумел поставить себя на место обычного человека, взглянуть на мир его глазами.       — Лишь чтобы добиться своей цели, — возразила Сара.       — В том и дело! У тебя ведь тоже есть цель, и ради неё стоит попытаться понять этот мир.       Сара фыркнула, ощутив, как на душу садится густое облако гнева, а затем быстро встала с кровати, зашагав к выходу. Желания слушать всё это больше не было.       — Ну и вздор.       — Сара, прошу, не обрекай себя…       Резко развернувшись к стремительно удаляющейся Саре всем корпусом, Триша осеклась, поняв, что увела разговор совсем не в то русло. Та же мгновенно остановилась, не успев и опустить стопу на пол. Не оборачиваясь, свой вопрос она озвучила крепким, требовательным тоном, стараясь избавить его от выдающих её истинное состояние ноток неуверенности:       — Не обрекать себя? На что?       Повисла грузная тишина. Во рту пересохло.       — Стало быть, Джарет всё это… Всё, что сказал… Всерьёз?       На самом деле, она знала, что всерьёз. Где-то глубоко внутри знала. Но нельзя просто так в один момент взять и вытрясти из души всё то, что ты годами находил в человеке, теперь вдруг ставшим таким далёким и отчуждённым.       Шумно сглотнув, Сара вновь обратилась к застывшей в растерянности Трише, понять которую ей теперь было втрое тяжелее:       — Тогда объясни хотя бы… Если погибшие в мире людей могут обрести здесь новую жизнь, то что же… Что случается с теми, кто умер в Лабиринте?       Когда Сара наконец решилась обернуться, всмотревшись в лицо некогда погибшей в автокатастрофе мисс Дин, то одновременно нашла в его выражении и всё, и ничего. Девушка молчала, но безмолвие это, подкреплённое заметно поблекшим взглядом, сказало даже больше, чем хотелось бы знать.       «… и мы отправимся в Лабиринт, ведь так и было задумано», — усмехнулся в голове голос проклятого Кауцмана.