Миражи

Мне нравится, что Вы больны не мной. Мне нравится, что я больна не Вами.

      Лина уже давно перестала оправдывать себя. Она имеет полное право жить так, как хочет. Имеет право целоваться с кем хочет и когда хочет. Лина знает, что ей за это ничего не будет, ведь у них с Изосимовой всё заранее согласовано. Ангелина не устраивает сцены ревности и не закатывает скандалов, потому что ей это попросту не нужно. Она не пытается быть на первом месте — её вполне устраивает перспектива оставаться любовницей, а Лине нравится, что у них всё складывается так просто.       А еще Лине нравится её смех, широкая, почти кошачья улыбка; нравятся её болотно-зеленые глаза, вечно украшенные этими чёртовыми, всегда такими идеальными стрелками. Нравится даже её дурацкая привычка бесшумно подкрадываться со спины, а потом в наглую лезть целоваться.       Ангелине в Джебисашвили нравится решительно всё: холодные руки, крепко обнимающие ее по ночам; мягкие губы, пропитанные вкусом кофе с молоком; даже ее татуировки и бесконечный мат, от которого раньше резало слух.       Но всего этого недостаточно. Им обеим нравится чувство эйфории, что накрывает, стоит только оказаться слишком близко. Но обе прекрасно знают, что чувство это — мимолетное. Несерьёзное. Выдуманное.

Мне нравится, что можно быть смешной — Распущенной — и не играть словами.

      Лине нравится то, что в их НЕ отношениях она может делать всё, что угодно. Она может позволить себе такие вещи, о которых раньше не могла и подумать. Она теперь, не стыдясь, может предложить Ангелине устроить вечер шибари или попросить её сыграть в постели любую роль, будь это полицейский или знатная барышня из девятнадцатого века, владеющая своим салоном.       Изосимова сама не понимает, как соглашается на всё это, но ей это до одури нравится. Ей нравится быть для девушки запасным аэродромом. Ей нравится эффект неожиданности, когда сумасшедшая Джебисашвили вваливается в её квартиру в три часа ночи и с порога прижимает к стене. Ей нравится та распущенность и развязность, с которыми Лина раздвигает перед ней ноги по первому требованию. Ей нравятся эти их НЕ отношения. Несерьёзные. Миражные.       Нравятся ровно до тех пор, пока однажды ночью её не накрывает истерика. Истерика, вызванная осознанием того, что это не НЕ отношения. Это просто чёртова иллюзия нормальности, которую они создали по обоюдному согласию.       И Ангелина искренне считала такие НЕ отношения нормальными, до того момента, пока не почувствовала в них потребность. Острую, жгучую потребность. Она хочет встречаться с ней на закате и целоваться. Танцевать в последних лучах холодного февральского солнца, вдыхая аромат чужих духов, и пьянеть от одного только взгляда ее серо-зелёных…

Спасибо Вам и сердцем и рукой За то, что Вы меня — не зная сами! — Так любите: за мой ночной покой, За редкость встреч закатными часами…

      Лина верит, что это всё только игра для них обеих. Она наслаждается жизнью и куражится в объятиях той, кто позволяет это делать, той, кто всегда принимает и никогда не отказывает. Лина верит в то, что это точно НЕ любовь…       Ангелина полностью уверена, что поцелуи и объятия — не признак чувств. Она позволяет Лине играть с собой и наслаждаться этой игрой. Изосимова точно знает, что думать о Джебисашвили по тысячу раз на дню совершенно нормально. Она врёт себе, что все сны и видения — всего лишь блажь. Врёт и искренне почти верит в это.       Лина знает, что получать от ведьмы цветы приятно, особенно, когда их привозит какой-нибудь симпатичный курьер. Лина верит, что каждая записка — шутка, а каждое письмо Изосимовой — розыгрыш. Верит ровно до тех пор, пока в один прекрасный день не получает всего одну белую гардению с запиской…

Я не тобой пьяна, не ты мне снишься, Моя смешная боль из подреберья. Моя животрепещущая юность. Ты не со мной по времени ложишься, И не меня твоя любовь коснулась. Ты мне не снишься, не являешь очи, Я не тобою брежу среди ночи, Не твой огонь я предаю забвенью… Я не тебе пишу баллады страсти, Моя неприхотливая девчонка. Ты не имеешь надо мною власти… О, как я вру… Во мне гниенья сколько… Я не тобой пьяна, мой дивный ангел. Но, если б кто спросил, сказала б сразу — Никто не любит и никто не плакал… Я снова вру. Прости меня, заразу…