Моя милая Эи

      Яэ Мико знает — Эи много работает. Хронический трудоголизм обусловлен разъедающим чувством вины — это как кислоту самозабвенно капать на кожу, а потом расчесать рану так, чтобы были видны сухожилия. Яэ Мико может поклясться — иногда Эи так сильно раздирает старые раны, что она самолично видит кости.       Конечно, это всего лишь метафора: тела Эи больше нет в классическом понимании, тело Эи — сосуд для Сегун; это пустая оболочка, имеющая свои механизмы, но отличающаяся от человеческого организма. Яэ Мико не уверена в том, как Эи создавала кукол: из руды ли, из другого какого материала? Ил пластика или из полиэтилена? Ох, так сложно; Яэ Мико не стремится узнать, что находится у Сегун внутри, зато она прекрасно знает, что находится внутри у Райден Эи.       Внутри у Райден Эи несколько тысяч взорвавшихся звезд, разорванные на куски планеты, бесконечность тянется витиеватой змеей, а на стенках ее разума раскрыты глаза. Внутри у Райден Эи в неистовом пламени горит жажда справедливости, бушует желание быть замеченной, но так, чтобы знали — она не Макото, она не Баал. Имя Вельзевул давно кануло в лету, как только Эи сама взяла на себя груз ответственности и стала собирательным образом Электро Архонта — никто уже и не помнит, что на самом деле было две богини, верно? Эи по гроб жизни обязана сестре, она любит ее до слез, но слезы эти оставляют не мокрый след на щеках, они оставляют ожоги. Эи не любит плакать, потому что плакать больно, да и не хочет она — считает, что не достойна проявлять типично-человеческие чувства.       Меланхолия в каждом взгляде, сквозящая обреченность и слишком явная отстраненность, хотя она очень, очень сильно пытается быть приземленнее — Эи старается изо всех сил быть на одной волне с людьми. Но время беспощадно. Время не лечит, оно только отбирает, и пятьсот лет разницы ощущаются слишком сильно — людям некомфортно с Эи. Люди боятся Эи.       Боятся ее и всякие дипломаты, которые приезжают в Инадзуму для того, чтобы подписать какие-нибудь договора или оформить сотрудничество. Эи грустно от этого, Эи грустно, что в ней не видят личности, но никогда себе в этом не признается. Эи будет держаться стойко до самого конца — Мико это знает. Мико очень хорошо знает Райден Эи.       Приглашенные гости расходятся, Эи сворачивает сверток с несколькими подписями, когда к ней подходит Мико. Усталость Эи сквозит невысказанностью и недосказанностью, читается во бесцветном взгляде. Мико говорит:       — Я могу помочь?       Эи отвечает:       — Не хочу никого принимать сейчас.       Это значит: «И тебя я не хочу видеть, Мико», но, на самом деле, Эи просто не хочет, чтобы кто-то видел ее минуты слабости. Эи скрывается среди массивных помпезных стен Тенсюкаку, ворота с гулким хлопком закрываются прямо перед носом Мико, и на это обидеться бы, да только на Эи невозможно дуться. Эи как слишком упертое, слишком своевольное дитя, которое делает в первую очередь назло самой себе, а не окружающим. Формула проста: «Я пожертвую собой ради других», но Мико, знаете ли, не нужны никакие жертвы.       Мико своевольно врывается в резиденцию Тенсюкаку, смотрит на солдат многозначительно, изгибает брови — спрашивает, мол, что-то не так? Ей не смеют перечить и не смеют что-либо говорить вообще — Гудзи Храма Наруками кланяются, но, кажется, не успевают передать Великому Сегуну о том, что у нее нынче сегодня гости.       Эи медитирует в зале — а может быть, возвращается в свою Эвтюмию. Мико знает одно — в Эвтюмию Эи сегодня не вернется. Когда Мико заходит в зал, когда скрипят двери, когда солдаты комиссии пристыженно прячут взгляд, Эи вздыхает, разлепляя ресницы. Взгляд у нее очень, очень усталый.       — Я же сказала, что не хочу никого принимать.       Мико знает: Эи устала не от нее. Эи устала от мира.       — Не хочу в очередной раз узнать, что моя дорогая подруга выбрала добровольное затворничество, а не тех, кто всегда находится рядом, — Мико улыбается ей очаровательно, хотя в ее ловах сквозит что-то колкое. Эи чувствует себя пристыженно и с подозрением щурится, когда Мико подходит ближе. Ближе и ближе.       Эи сидит на полу, под ее коленями — только жесткий пол. Мико опускается рядом, прямо напротив. Глаза в глаза, абсолютно идентичная Эи поза — попытки ее понять; Мико не нужно влезать в шкуру Электро Архонта, но иногда это нужно для того, чтобы показать, что Эи все еще может ей доверять; что там, в глубине души, спрятанная за масками она все та же Мико, какой была прежде.       — Что тебе нужно? — Эи спрашивает бесцветно, в ее голосе отсутствует всякая интонация. Эи чувствует себя неловко рядом с ней — в частности, из-за того, что пропасть слишком большая.       — Неправильная формулировка вопроса, — Мико наклоняет голову в бок, — в первую очередь, спроси саму себя о том, что нужно тебе.       — Мне ничего не нужно.       — Неправильный ответ, Эи. Ты так сильно пытаешься быть сильной, что забываешь о том, что помощь в первую очередь нужна тебе.       Эи хмурится — ей не нравятся слова Мико в первую очередь из-за того, что они правдивы. Эи не любит, когда выворачивают ее душу, потому что знает — Мико отыщет самые страшные секреты.       — Сначала спаси себя сама, Эи, а потом спасай других, — напоминает Мико со снисходительной улыбкой. — Иногда, кстати, стоит только попросить — и тебе не откажут. Иногда стоит довериться — и тогда ты никогда не пожалеешь о своем решении.       Они обе знают, к чему ведут. Когда-то давно-давно, когда и Макото была жива, и Эи, обагренная кровью от постоянных сражений, часто плакала по ночам от жутких кошмаров. Проклятье монстров проникало в сознание и доходило до сердца, не поэтически выворачивало нутро — Эи было очень, очень плохо; когда-то давно-давно Мико могла сохранить чужой секрет, потому что доверяла. Сейчас, спустя пятьсот лет, доверие — шаткое и призрачное. Мико сама делает первый шаг к тому, чтобы все вернуть, как прежде.       Эи это ценит.       Эи пересиливает себя, прикладывает просто титанические усилия, чтобы довериться — и она выдыхает рвано, плечи ее опускаются, каскад темных волос скрывает лицо. Ее бесцветность, ее выжитое донельзя состояние, ее боль — на виду; Мико делает первый шаг, и Эи очень, очень старается поспеть за ней следом.       — Пожалуйста, Мико.       Больше слов и не нужно; мелькает все девять хвостов лисицы-кицунэ, в полутьме зала золотым горят глаза. Мико уже не та маленькая лисичка, которую запомнила Эи; девятихвостая кицунэ мягко ступает лапами, укладывается рядом с Архонтом; екай кладет голову на лапы, смиренно ожидая, и Эи, не выдерживая, прислоняется щекой к мягкой шерсти. Эи чувствует, как концы хвостов щекочут кожу; Эи зажмуривает глаза, и у нее в голове, прямо как наяву — картинки прожитых дней; ностальгия, приправленная щемящей болью, осознание своей главной ошибки. Раньше, пятьсот лет назад, для них подобное было почти нормой — высшая форма доверия, когда кицуне показывает свой истинный облик постороннему. Эи, честно говоря, и не надеялась на то, что Мико будет готова ей снова доверять.       Эи больно. Больно от осознания, что Яэ Мико все еще на ее стороне.       Эи запускает пальцы в ее шерсть, гладит настолько нежно, насколько способно механическое тело, лишенное тепла.       И все — без слов. Слова здесь не нужны.