Моя милая Эи

Раз. 　　Два. 　　　Три. 　　　　Четыре. 　　　　　　Пять. 　Райден Эи теперь сидит в поле, полностью заросшим цветами. Дикая мята стеблями впивается в кожу, улыбаются полуденному солнцу цветки-сахарки, склоняются так, будто приветствуют, на самом деле — ломаются, когда по ним пробегают босыми ногами. Макото сплетает ей венок из кровоцветов, им коронует свою сестру. Говорит: 　- Ты больше не тень, Эи. 　Ты теперь больше не тень, Эи, так возрадуйся тому, что ты теперь имеешь свою волю! Возрадуйся тому, что ты теперь можешь дышать, возрадуйся тому, что ты теперь умеешь чувствовать, возрадуйся тому, что теперь каждое слово приносит боль, что из глаз твоих теперь потекут слезы, ведь чувствовать — это больно. Чувствовать, Эи, это удел смертных, удел слабых людей, удел тех, кто вечности не потеряется никогда. Вечность, Эи — это время, и _твое_ время истекает, иссякает, утекает сквозь пальцы. 　Сайгу в поле рвет ей цветы, она дарует кагэмуся Макото пучок можжевельника — иголки колются, впиваются в кожу до кровавых дырочек, оставляют царапины; дырочки превращаются в ранки, их так много-много-много становится на ее коже, и Эи так больно, невообразимо больно, но она продолжает держать букет, продолжает истекать кровью и улыбаться светлым лицам — Макото и Сайгу как настоящие, Макото и Сайгу хлопают в ладоши и нараспев повторяют: 　Раз 　　Два 　　　Три 　　　　Четыре 　　　　　　Пять 　Я иду тебя искать. 　- Игра та же, Эи, правила — новые. Помни об этом. 　Правила новые, и венок из кровоцвеов превращается в терновый венец, он царапает кожу, как можжевельник, и по лбу скатываются алые капли, разбивается бисером о тонкую гладь воды — Эи парит в воздухе в вечной медитации, вокруг нее горит Эвтюмия, горит в кроваво-красном несбывшимися мечтами, разбивается о действительность погибелью, и среди всего этого кошмара в ее голове эрозия правит балом — и Эи уже здесь не королева, не _манипулятор_ собственного сознания, не манипулирует болью, не манипулирует временем, но может только манипулировать собственным «я», извечно находясь внутри себя. Выворачивать себя наизнанку и вырывать внутренности, так, чтобы добраться до чернильного месива, именуемого душой, или Сердца Бога, да как угодно, потому что пустое все это, потому что у Эи и душа с истекшим сроком годности, как и бренное тело, как и пресловутая вечность, жаль только, что выпотрошить себя не получится, жаль только, что ее кости даже не сгниют, потому что и Сегун сделана не из человеческой плоти, не из человеческих костей, жаль только, что Эи больше и быть никогда не сможет, жаль, жаль, жаль, жаль жаль жаль жаль жаль- 　- Тебе не жаль. 　Эи слышит голос. 　　　　　Раз 　　　　Два 　　　Три 　　Четыре 　Пять Я иду искать. 　- Помнишь, Эи? Игра та же, правила — новые. 　И Эи открывает глаза. 　Она лежит на коленях у Яэ Мико, она сплетает ей венок из кровоцветов и улыбается очаровательно-нежно, настолько, что у Эи в груди все горит и взрывается гранатами, гранатами Аида, как в саду у Персефоны, гранаты Аида сочные-сладкие, сок стекает по пальцам — вместо крови, разумеется. 　- Вот и проснулся наш цветочек зла.