Картины

Чонин молча сел рядом с Чаном на пол у стены, разделяя его горе. Труп и лепестки убрали уже около часа назад, но Чан не мог подняться, словно скованный невидимыми цепями вины. Он корил себя, считая себя причиной гибели старика. «Если бы не полиция, он бы жил еще долго,» — разрывалось в его сознании, — «и его жизнь была бы счастливой». Такие люди, словно маяки, и Чан искренне верил, что старик мог им помочь. Возможно, он знал о «Розах» что-то большее, возможно, даже предал их в прошлом или был тем, кто когда-то выращивал для них эти цветы, чтобы теперь его же ими и усыпали. И эти лепестки, как издевка, были покрыты тончайшим слоем настоящего золота. Чонин услышал судорожный вздох Чана и повернул к нему голову, заметив покрасневшие глаза, полные горя. — Я виноват в его смерти. Если бы мы отправились сразу… — Чан с надрывом ругал и винил себя. — Такое ощущение, что они читают наши мысли, видят все наши шаги наперед… Но никто не знал про него, кроме меня, тебя и проверенных, опытных ребят. Никто! — отчаяние звучало в его голосе, он никак не мог понять, как «Розам» удалось опередить их. — Он был в защищенном месте, я обещал ему даже выпить, если выберемся живыми. А он только усмехнулся — видимо, уже знал, что мы оттуда не выберемся, но все равно пришел дать нам шанс. Черт... — ярость и бессилие переполняли его. Чонин слушал дрожащий голос, поджал губы и нежно опустил ладонь на плечо Чана, мягко поглаживая его. Собравшись с духом, он произнес: — Нам нельзя сдаваться. Какими бы они ни были сильными и пугающими, мы должны посадить каждого. В особенности их главаря, — Чонин постарался говорить твердо, но умолк, увидев, как Чан смотрел на него разбитым взглядом. Это отчаяние в его глазах даже поразило Яна. — А мы сможем? — Чан, казалось, утратил веру. С каждым разом их мечта, их цель становилась все дальше и недостижимее. — Мы должны, — уверенно шепнул Чонин, стараясь приободрить своего капитана. — Иначе мы снова и снова будем находить горы трупов, усыпанные лепестками роз. — от его слов по спине пробежали мурашки.

***

— Справился с задачей, Ликс? — спросил Хёнджин, не отрывая взгляда от панорамного окна и глубокой ночи. Феликс, войдя в кабинет, как хищник, плавно вышагивал в сторону дивана. По пути, небрежно и с каким-то садистским удовольствием, он стёр о край дивана остатки чужой крови со своего ножа и весело улыбнулся, переходя на лёгкие, почти детские прыжки. Он плюхнулся на диван, раскинув руки и задрав ноги кверху, и что-то тихо напевал себе под нос пару секунд, как беззаботный ребёнок. — Что за глупый вопрос ты мне задал? — протянул недовольным голосом Феликс, лениво повернув голову в сторону высокого блондина. — Вау, Хёнджин, а ты всё так же хорош. Моему старшему братику повезло с тобой, — надул губы Феликс. Он ловко перевернулся на живот и подпер подбородок ладонями, чтобы лучше видеть Хвана. — Почему ты всё ещё позволяешь жить ему с тем полицейским? Неужели ты его разлюбил? — Следи за языком, Ли Феликс, — спокойно, но с холодом в голосе поставил на место Хёнджин, накрывая губами сигару, которую медленно выкуривал, выпустив струйку дыма. — Я ему доверяю. Он со всем справится сам. — Но так же скучно, — заныл Феликс и безвольно упал лицом на диван, всем видом показывая, что умирает от скуки. — Давай и этого парня усыпем лепестками? Хм, какой бы цвет ему выбрать? Голубой? — пробормотал он, будто обдумывал что-то невинное, а не убийство человека. Хёнджин слушает раздражающий бубнёж Феликса и сильнее сжимает сигару между пальцев, услышав цвет, который тот хочет выбрать. Этот парень обладал удивительной способностью раздражать его до глубины души. Но из-за того, что Феликс не всегда был таким, да и к тому же он был братом Минхо, Хёнджину приходилось сдерживаться, подавляя своё раздражение. И засевшее в нём чувство жалости к этому сломленному парню заставляет его оставаться рядом и терпеть. Феликс озадаченно поднимает голову, когда не услышал ответа, и видит, как Хёнджин пристально всматривался в его разного цвета глаза. Один очень тёмный, чернее чёрного: в нём хранится тьма, которая разъела парня. Этот глаз выражал цвет его души; она, кстати, была так же слепа, как и этот глаз. А второй — обычный глаз, как у нормального человека. Две личности — один носитель. Но всё-таки бóльшая половина Феликса — точная копия отца. Вот что с ним сделал Китай. В какой-то мере даже Хёнджин его боится. Хёнджин давно не виделся с Ликсом, ведь тот постоянно пропадал на заданиях, сам на них напрашивался или сам их устраивал. Он был жесток, но, опять же, не всегда таким был. — Как твоя память? — перевел тему Хёнджин, пытаясь разрядить повисшее в воздухе напряжение. — Пытаешься что-то вспомнить? Феликс тут же потерял интерес. Он закатил глаза и, перевалившись на спину, закинул одну ногу на спинку дивана. Молчание. Оно было красноречивее слов, говоря о его отказе отвечать или о том, что ответ отрицательный. — Тебе нужно вспомнить хоть что-нибудь… — раздражённо начал Хёнджин, делая шаг в сторону Феликса. — Зачем? Я знаю, что ты мой друг, Минхо — мой брат, я — сын Главы группировки «Роз». Всё остальное не имеет значения, — равнодушно прошептал Феликс, и от этих слов у Хёнджина похолодело внутри. Он, бросив сигару в пепельницу, сжал и разжал кулаки, яростно смотря в сторону Ли. — Джисон, — одно имя, а Феликс тяжело вздохнул и закатил глаза, всем своим видом показывая, что не хочет говорить об этом. — Что он? Я его даже не знаю. Как бы жесток не был сам Хёнджин, он всегда был и будет на стороне своих друзей и близких. А Джисон — его лучший друг, чьё сердце разбито на века из-за парня, который, потеряв память, отказался принять тот факт, что ему нужна любовь. — Ты глупец, Феликс, — сквозь зубы проскрипел Хёнджин. — Это ты глупец. Всё пытаешься свести меня с этим парнем, который далеко не в моём вкусе. Он мерзок мне. Я уже знаю, что всегда его ненавидел. Не выводи меня, Хван Хёнджин, — последнее прозвучало пугающе и угрожающе. Феликс резко поднялся на ноги и злобно посмотрел в глаза Хёнджину из-под черной челки, его рука непроизвольно потянулась к ножу. Хвана всегда выводили эти слова. Они бесили, раздражали. Феликс, произнося их, вкладывал всю свою мерзость и ненависть. Он, словно ножом, вскрывал раны Хёнджина, помнившего тот лучик света, которым когда-то был Феликс. Это вызывало чувство отвращения и чистую злость. Но больше всего раздражало то, что Джисон обещал убить Хвана, если тот хоть пальцем тронет Феликса. Поэтому Хёнджин не мог даже хорошенько приложить эту наглую морду головой о пол, чтобы хоть так попытаться вернуть ему память. Феликс с Джисоном были знакомы намного дольше, чем Хёнджин и Минхо. Тогда Феликс боготворил Джисона. Он отдал ему всего себя без остатка, излил в него всю свою любовь. Он был не просто партнёром, а настоящим проводником счастья: заставлял сердце Хана трепетать, порхать бабочкой, едва завидев его. Хёнджин не раз замечал, что Джисон по-настоящему светится от счастья только после встреч с Ликсом или находясь рядом с ним. Их взгляды, полные обожания, были красноречивее любых слов. Но эта идиллия была жестоко разрушена Главой, который получив власть на организацией, отправил Феликса в Китай на его первое задание. Там, среди бесконечных недель пыток, он ни разу не дрогнул, ни слова не выдал о «Розах», притворившись невинным простаком. Но эти чудовища не поверили, лишив его воспоминаний. И лишь когда терпеть стало невыносимо, Феликс сломался. Вернулся в Корею полуживым призраком: израненным, без глаза, в крови, с высеченными на теле шрамами и отрезанной головой китайского мафиози в руках. Хёнджин был потрясен, когда ознакомился с документами о пытках Ликса. Солнце, которым он был, превратилось в дьявола с хищной, безжалостной улыбкой. Хван, раздавленный грузом этих воспоминаний, морщится и опускается в кресло. Он бессилен что-либо изменить, прошлое не вернуть. — Нам крупно повезло, что Минхо сразу предупредил о господине Шике, — говорит Хёнджин, вновь закуривая сигару, пытаясь отвлечься. — Иначе он бы показал один из садов. Феликс фыркает, закатывая глаза, и поправляет рубашку, скрывая нож, который ещё секунду назад мелькал между его тонкими пальцами. Он расслабляется, откидываясь на спинку дивана, но внутри скребутся кошки, рвущиеся вырваться наружу вместе с комком злости, который вырос из-за Хвана. — Пойдёшь со мной развлекаться, убивая копов из Каннама? Слышал, они запрещают продажу роз, — предлагает Феликс, прекрасно зная, что только подобное занятие сможет успокоить его гнев, вызванный Хёнджином. Хёнджин закатывает глаза, поражаясь, до какого уровня страха они довели всех, раз даже торговлю таким прекрасным цветком, как роза, запретили. — Пойду, — коротко отвечает Хёнджин, которому тоже не помешает выбросить накопившуюся агрессию.

***

«Сеул погрузился в багровый рассвет, пропитанный терпким запахом роз. Ночная резня в Каннаме потрясла город своей бесчеловечной жестокостью. Очевидцы в ужасе взирали на горы трупов полицейских, словно усыпанные погребальными цветами - черными и золотыми лепестками роз. У крупного полицейского участка был обнаружен изувеченный труп пожилого мужчины, также украшенный этими зловещими лепестками. Группировка, взявшая на себя ответственность за эти зверства, именует себя «Розы». Их отличительный знак - татуировка цветка, символизирующего любовь и страсть. Однако полиция предостерегает от поспешных выводов о своих знакомых с этими татуировками и ненужных звонков в участки, учитывая распространенность этого символа.» Минхо, прильнув к экрану, рассматривал размытую картину с места бойни в Каннаме. Сквозь цензуру проступали разводы крови, очертания изувеченных тел, обрывки полицейской формы и эти проклятые чёрные и золотые лепестки роз. Ли знал, чьих рук это дело, и не мог понять, что заставило этих двоих неожиданно обрушить свою ярость на город. Тяжело сглотнув, Минхо закрыл лицо руками, отказываясь верить в происходящее. Он вздрогнул, когда почувствовал ласковые ладони подошедшего Чана на своих плечах. — Эй, ты чего? — Крис заглянул в его испуганные глаза. — Не смотри эти ужасные новости, ты же только проснулся, котёнок. Взгляд Чана был измученным. Он не спал всю ночь. Он был очевидцем этой бойни, когда их отдел получил приказ бросить все силы на Каннам. Они не успели отойти от смерти важного свидетеля, как на их сразу облили очередными ведрами ледяной воды реальности. Они прибыли слишком поздно. Все патрульные, оказавшиеся поблизости, полиция из близлежащих участков, были зверски убиты. Чану и его коллегам оставалось лишь поднять головы, наблюдая как с вертолёта сыплется целый дождь лепестков, а в облаке цветов мелькают силуэты двух парней с татуировками черных роз на телах, их лица были скрыты. Но одного Чан узнал: огромная роза на шее темноволосого парня, который безумно улыбался глазами и махал рукой на прощание. Чан запомнил его с самой первой встречи, когда он оставил ему шрам на животе. В ту секунду, внутри Чана, словно лед, застыл животный страх перед этой группировкой. Крис, парализованный ужасом, даже не смог поднять руку, чтобы отдать приказ об открытии огня, чтобы уничтожить этих тварей. Он замер, не в силах пошевелиться, словно онемел. Второй парень, с едва заметной розой под глазом, тоже казался смутно знакомым, но Чан не мог с уверенностью вспомнить, кто он. Он вздохнул, усталость тяжелым бременем давила на его плечи. — Может... — прошептал Минхо, его голос дрожал, как тонкая нить. — Мы уедем из Кореи? Сбежать. Снова бежать. От этой жизни, из этой пропитанной кровью страны, от собственного парня и брата, чья жестокость пугала его до дрожи в коленях. Минхо не желал быть таким, как они. Не хотел оставаться марионеткой в руках Главы «Роз», он мечтал укрыться от этой безысходности, найти спокойствие вдали от триггеров и липкого страха. И, что самое главное, он не хотел разлучаться с Чаном. Не хотел обнажать перед ним свое прошлое, не желал ранить его сердце, разбить на осколки правдой, которая разъедала его изнутри. — Котёнок... — выдохнул Чан, обнимая напуганного малыша, который вцепился в него, как за спасательный круг. Минхо тихо плакал, его эмоции, мысли, да даже само сознание металось из стороны в сторону, казалось, что сумасшествие дышит ему в затылок, ожидая момента, когда можно будет разорвать его на куски. — Мне страшно, я так не хочу... — Минхо не сдерживался, впервые за долгое время позволяя своим чувствам вырваться на свободу. Он изливал душу Чану, зная, что тот никогда не осудит и не оттолкнет его. Чан почувствовал, как собственный ком боли застревает в горле, понимая, как же сильно напуган его Минхо. Голос его дрожал так же, как в день их первой встречи, полный отчаяния, словно молитва о спасении, но от чего спасать, он не говорил. Чан успокаивал Минхо, пока тот не уснул на их кровати. Крис нежно гладил мягкие волосы своего парня, вглядывался в его любимые черты лица и тихо спрашивал в пустоту, что же так его напугало. Что-то внутри подсказывало, что Минхо волнует не только опасность, которую представляют «Розы». Он знал, что работа полицейского в принципе опасна. И сегодняшняя истерика явно не была вызвана страхом за жизнь Чана. Тут было что-то другое, что-то спрятанное глубоко внутри. Конечно, Крис не отрицал, что Минхо всегда переживал за него, но ни разу до этого он не рыдал с такой силой. Это означало, что Минхо скрывал что-то от Чана, и скрывал очень умело. Чан тут же вспомнил его неожиданную поездку в Пусан, но глубокая вера в своего парня не позволяла ему раскрыть правду о его странном исчезновении. Крис с тяжелым вздохом скользнул ладонью по спине, очертил талию малыша, слушая его прерывистое сопение, которое сопровождалось тихими судорожными вздохами, словно эхо пережитого ужаса. — Что же с тобой происходит? — прошептал он, его голос был полон беспокойства. Следующие несколько часов они спали в тихом убежище теплой кровати, пока солнце, словно утомлённый путник, медленно уходило за горизонт, прячась за крышами домов. Чан проснулся один. Снова. Ощущение одиночества пронзило его, заставив резко подскочить с кровати. Минхо нигде не было, и Чан, охваченный тревогой, бросился на его поиски по дому. Но не успел он даже позвать его, как замер, увидев Минхо, стоящего в коридоре перед огромным зеркалом. Чан с облегчением выдохнул, позволяя напряженным плечам расслабиться, и встретился с вопрошающим взглядом Минхо. — Ты уже проснулся? — Минхо подошел к нему, нежно поправил его растрепанные волосы. Чан кивнул, переводя дыхание, сбитое от резкого пробуждения. Теперь уже спокойным взглядом он осмотрел Минхо, заметив на нем изысканный костюм, словно предназначенный для важной встречи. — Куда ты собрался? — невесомо проведя пальцами по острому плечу, прошептал Чан. — Сейчас почти полвосьмого, у меня мероприятие с учениками. Вернусь поздно ночью, сам понимаешь, мы обязательно отметим это событие бокалом вина. Я думаю, это поможет мне развеяться, — Минхо лучезарно улыбнулся, но тут же поджал губы, заметив, как погрустнел Чан. — Я приготовил тебе ужин, и обязательно загляну к тебе на ночную смену, — поспешно пообещал Минхо, стараясь развеять грусть в глазах Чана. Чану пришлось смириться со сложившимися обстоятельствами. Он притянул Минхо ближе, обхватил его талию ладонями и, прошептав ему в губы, как будет скучать, нежно поцеловал. Минхо ответил на поцелуй, его язык играючи сплелся с языком Чана, и он хихикнул, когда Крис углубил поцелуй, отчего по телу разлилась приятная дрожь. — Чан... Мне пора... — выдохнул Минхо, отстраняясь, но его взгляд с жадностью блуждал по лицу Чана. Минхо не смог сдержать довольной улыбки и, кивнув на прощание, вернулся к зеркалу, пока Чан уходил на кухню. Минхо смотрел в свое отражение и поражался тому, как искусно он научился лгать, глядя в родные глаза Чана. Потому что он собирался не на мероприятие с учениками, а на ужин к своей семье, которую он видел уже долгое время. Он бы не поехал туда, но в этот раз не мог отказаться.

***

Вечерняя тьма, словно чернильное пятно, поглощала последние лучи уходящего солнца. Облака, как небрежные мазки кисти, собирались в причудливые фигуры, которые вскоре растворялись в густеющей темноте. В эти дни солнце садилось раньше обычного, и холодный, пронизывающий ветер гулял по улицам, вызывая неприятную дрожь. Минхо покинул пентхаус и теперь направлялся за пределы города, где в огромном, роскошном особняке живёт его отец. Ли терзался сомнениями, не представляя, о чем будет говорить со своей семьей. Он вздохнул, сжимая руль в руках, и снова погрузился в раздумья: что же толкнуло Хёнджина и Феликса на кровавую бойню в Каннаме? Никаких правдоподобных версий не возникало, а отец, казалось, вряд ли отдал бы такой неожиданный и опрометчивый приказ. Неужели парни сами задумали эту резню? Но почему? Какая тьма привела их к этому безумию? Минхо чувствовал, как ускользают драгоценные минуты, а ясность так и не приходила. Родительский дом уже маячил вдали, мрачной громадой, где он не был со времен ужасных пыток, которым они подвергались с Хёнджином. Воспоминания, словно острые иглы, пронзили его сознание, и он, закрыв глаза, резко затормозил машину. Особняк окружал пышный сад, утопающий в розах - один из тех садов, которые когда-то выращивала его мать. На миг Минхо почудилось, что из-за кустов вот-вот выйдет она, улыбнется ему и позовет в свои объятия, но он резко мотнул головой, отгоняя наваждение, и поднял взгляд к мрачному входу в дом. Давящая, угрюмая атмосфера сковала его, и он с неприязнью посмотрел на этот дом. Но он понимал, что должен пересилить отвращение и принять участие в этом семейном ужине. Минхо поднялся по ступеням лестницы, на ходу расстегивая пуговицу на пиджаке, готовясь к встрече с личным демоном. Ему было немного легче от мысли, что сегодня будут присутствовать Хёнджин и Феликс. Ему не придется долго оставаться наедине с отцом. Дворецкий, сдержанно поклонившись, распахнул двери перед молодым господином и жестом пригласил его войти. Минхо ответил учтивым поклоном. Он хорошо помнил этого пожилого человека, который прислуживал их семье еще тогда, когда мать только начинала свой путь в преступном мире. Минхо прошел в гостиную, его взгляд скользил по каждой детали. Все было как прежде. Даже старый пуф, на котором мать когда-то обувала его и завязывала шнурки, все еще стоял на своем месте. Словно отец действительно скорбел и тосковал по своей жене. Минхо скривился от отвращения и ненависти, что клокотали в его груди, и ему захотелось бежать из этого фарса, лишь бы не принимать в нем участия. Но тут он услышал мерзкий, грубый голос, прозвучавший как злая насмешка. — Долгие годы ты не удостаивал нас своим присутствием в родительском доме, — Глава спускался со второго этажа, скользя рукой по перилам. Минхо окинул его презрительным взглядом, отчего усмехнулся. Этот лицемер и вправду облачился в траурную одежду. Но для него смерть матери Минхо всегда была, есть и будет праздником, это Минхо знал наверняка. — Любопытно, и из-за кого же это? — с ледяной резкостью парировал Минхо, бросив в отца испепеляющий взгляд. Тот криво усмехнулся и, нависая над сыном, словно хищник над добычей, попытался подавить его одним лишь своим присутствием. — Прекрати дерзить. Сегодня скорбный день, годовщина смерти твоей матери, — прогрохотал Глава, его голос наполнил помещение зловещим эхом. Минхо содрогнулся, но не от страха. Его била дрожь гнева и лютой ненависти к собственному отцу, этому лицемеру, который осмелился поминать имя матери. — И из-за кого же это? — вновь произнес Минхо, каждое слово было пропитано ядом, хотя он прекрасно знал ответ. Во всех бедах, омрачавших их жизни, был виновен лишь отец. — Заткнись и садись за стол, — рявкнул Глава, грубо толкнув Минхо в плечо, заставляя его сдвинуться с места. — Ха, как прискорбно, что только я и Хёнджин знаем правду о ее смерти, — Минхо закатил глаза и, не спеша, направился в столовую, где был накрыт пышный стол. — Можешь не разыгрывать свою скорбь перед нами, это действительно выглядит как жалкий цирк, — Минхо занял свое место, прожигая отца взглядом, и с ненавистью следил, как тот отодвигает стул и садится, не прерывая сына. — Ты ничего не знаешь, Минхо, — спокойно ответил отец и со вздохом опустился на стул. — Все эти пять лет я скучаю по ней... — Еще одно фальшивое слово, и я вырву тебе язык, — прорычал Минхо, не в силах выносить этот спектакль, и схватил нож со стола. — Я знаю, что это ты убил её, — уверенность звучала в каждом его слове, отчего даже у Главы перехватило дыхание. — И тебе никогда не удастся меня переубедить, отец. Глава, стиснув зубы, с трудом сдерживал гнев. Наглые выходки сына, его необоснованные обвинения вызывали в нем ярость. Он глубоко вдохнул и постарался обуздать свой гнев. Минхо отлично знал, почему тот сейчас молчит. Потому что не желал показывать перед слугами ненависть к своему собственному сыну, чтобы не портить образ скорбящего вдовца. Спасением стал приход Хёнджина, а вместе с ним и Феликса. Минхо отвлёкся от ядовитого разговора с отцом и невольно затаил дыхание, его взгляд, обычно острый и проницательный, на этот раз стал изучающим, с оттенком болезненной тоски. В поле зрения возник Феликс, но это был уже не тот брат, которого он помнил. Этот парень словно был одет в чужую кожу. Минхо держит себя в руках, не подходит к нему, ведь помнит, как Феликс злобно отреагировал на их первую встречу после потери памяти. — Уже приступили к трапезе? — весело прощебетал Феликс, проходя мимо к отцу, чтобы с показным уважением поприветствовать его. Взгляд Минхо не отрывался от Феликса, словно пытаясь сквозь его новую оболочку разглядеть того прежнего брата. Он отмечал каждое движение, каждый жест, пытаясь уловить хоть малейшие признаки прежнего Феликса, но находил лишь холодную, отстраненную маску. Он смотрел, как Феликс приложился губами к отцовской тыльной стороне ладони. В этом напускном почтении было что-то зловещее, что заставило сердце Минхо сжаться от боли. Он словно видел, как Феликс добровольно присягает на верность своему мучителю. Это зрелище жгло изнутри, напоминая Минхо о его собственном провале – он не смог уберечь брата. Минхо с трудом заставил себя отвести взгляд, на мгновение прикрыв глаза, словно пытаясь стереть увиденное. Потом он натянул на лицо маску спокойствия и обнял Хёнджина, крепко прижимаясь к нему, вдыхая его знакомый и успокаивающий запах. В этом объятии он искал хоть немного утешения, хоть малейший намек на ту реальность, где он все еще был со своим братом, но в глазах его по-прежнему читалось тревожное беспокойство. — Привет, котёнок, — прошептал Джин, слегка сжимая его плечо, чувствуя напряжение, витающее в воздухе. Он знал, что для Минхо эта встреча была намного сложнее. — Да, кстати, привет, Минхо, — Феликс помахал рукой, его взгляд был равнодушным, а голос звучал ровно, не выдавая ни капли эмоций. Словно Минхо для него был всего лишь знакомым, ничем не примечательным человеком. Это ранило сильнее всего. Минхо не отвечает, не может. Он, сохраняя внешнее спокойствие, садится за стол, похлопав по месту рядом с собой, приглашая Джина сесть рядом. Внутри же все клокотало от противоречивых эмоций: тоска по прошлому, жалость к брату, вина за собственное бессилие и настороженность перед этим незнакомцем, который носил имя его брата. — Минхо, тебе следовало бы поучиться у Феликса, как подобает приветствовать отца, — прозвучал голос отца, но Минхо пропустил эти слова мимо ушей, продолжая игнорировать уже их обоих. Он смотрел перед собой, пытаясь понять, что замышляет это создание и как вернуть своего брата. Феликс равнодушно пожал плечами, словно его не заботило отсутствие внимания, и занял место слева от отца. В столовой, помимо них, уже находились слуги, которые обслуживали семью Ли. В тишине, нарушаемой лишь легким звоном столовых приборов, раздались четкие шаги дворецкого — его стук каблуков нельзя было спутать ни с чьими другими. — Господин Ли, наш гость сегодня задерживается, — подойдя к Главе, учтиво поклонился пожилой мужчина. Отец кивнул в ответ, показывая, что принял сообщение. — Гость? — Феликс, вытянув шею, первым подал голос. — Гость на пятилетие со дня смерти мамы? — вновь спросил Ликс, нахмурив брови и оглядывая всех присутствующих за столом в поисках ответа. Но ни Минхо, ни Хёнджин не имели ни малейшего представления, о ком шла речь. — Это в первый раз, когда мы собираемся вместе в день ее смерти. Она знала этого человека, потому что он был близок с тобой, Феликс. Также о нём хорошо знали почтенные слуги этого дома, поэтому я посчитал, что будет некрасиво не пригласить его, — голос отца был ровным и спокойным, но в нём чувствовалось скрытое напряжение. Минхо, услышав эти слова, сразу понял, о ком идет речь. Он криво усмехнулся и, наконец, перевел взгляд на Феликса, который сидел в полном замешательстве и не понимал, кого имеет в виду отец. Тишина в комнате сгущалась, и её нарушил сдавленный смешок Минхо, заставивший всех обратить на него внимание. — Для ясности, младший братик, это Хан Джисон, — пояснил Хо, не скрывая злорадной усмешки, увидев замешательство на лице Феликса. — Твой бывший парень. Когда вы, тринадцатилетние сорванцы, начали встречаться, ты притащил его домой и заявил маме, что непременно выйдешь за него замуж. Мама приняла его с улыбкой. А так как Джисон не особо ладил с родителями, она заботилась о нём. Ах да, ты же этого не помнишь, — Минхо, повернувшись к отцу, прямо смотрел ему в глаза, самодовольно улыбаясь. Он прекрасно понимал причину этого приглашения. Глава понял, что Минхо вновь не сдержится и, одним взмахом руки, отослал слуг. — Я знаю, почему ты пригласил его... Чтобы слуги, которые всегда были на стороне мамы, не подумали, что ты пошёл против её воли, когда она, возможно, видела Джисона в роли будущего мужа Феликса. Всё это лишь фальшивая демонстрация скорби, чтобы удержаться на посту Главы. К тому же... Вот незадача, младший сын оказался геем... Ну хорошо, все об этом знали и ничего против не имели, в том числе и мама. Но тебе безумно вывело из себя, когда ты узнал про меня, — с презрением заключил Минхо, чувствуя, как в нём растет гнев и отвращение к лицемерному отцу. Он, сделав глубокий вдох, обвел взглядом всех присутствующих за столом, его глаза пылали праведным гневом. — Пять лет назад умерла наша мама, она даже не успела узнать о том, что у меня появился Хёнджин, и всё пошло по пизде, — Минхо сделал паузу, его голос был полон ярости и боли. — Ты сразу отправил Феликса в Китай, чтобы проучить его за отношения с Джисоном. Потом узнал про меня, и спустя год каждый из нас выполнял то, что хочешь ты. Отправил меня к полицейскому, Хёнджина заставил работать на себя, Феликса тоже, и Джисона. Ты пытался вправить нам мозги таким образом, отомстить за то, что мы тебя позорим. Но это ты опозорил нашу семью, когда убил маму, — Минхо закончил свою гневную речь, его грудь тяжело вздымалась от переполнявших его эмоций, а взгляд был полон ненависти и презрения к своему отцу. Отец, казалось, был готов взорваться от этих обличительных речей, его лицо исказила ярость. Он сжимал в дрожащей от озлобленности руке нож, словно оружие, и уничтожал старшего сына одним лишь взглядом, в котором читалось ясное предупреждение «замолчи». Но Минхо, видя эту бессильную ярость, лишь сильнее убеждался в своей правоте. Он знал, что все, что он говорит — правда, которую так боится отец. Поэтому он, не обращая внимания на предостерегающий взгляд, продолжил: — Ты ведь сейчас на волоске, старик. То, что устроили Феликс и Хёнджин на Каннаме, даже совет не обсуждал, ведь так? Да и ты сам об этом не знал. Я уверен, ты представишь это как справедливое возмездие полицейским за смерть мамы, которая была первой главой дома «Роз» и нашей группировки. Вот только они-то ни при чем. Это ты убил маму, и ты это знаешь. Ты ходишь по самому краю, отец, потому что даже черные розы с тобой больше не советуются, прежде чем сделать шаг в сторону. Боже, неужели только я один настолько здраво мыслю и понимаю, что совсем скоро ты рухнешь, старик? — Твои слова так складно и убедительно звучат, — нарочито спокойно перебил отец, принимаясь разрезать мясо на своей тарелке, которую ему принесли слуги. В этом безразличии сквозила холодная насмешка, отчего у Минхо невольно дернулась бровь. — Думаю, тебе очень досадно, что совет ни за что не станет слушать тебя, жадного до власти, который так мечтает поскорее оказаться во главе и сместить отца, — он криво усмехнулся, бросив испепеляющий взгляд на раздраженного сына, который явно надеялся вывести его из равновесия. — Минхо, успокойся. Ты уже всех достал своим нытьем, что отец убил мать. Все мы прекрасно знаем, что именно полицейские отдали приказ поварам отравить её, — Феликс, словно убаюкивая капризного ребенка, небрежно вертел в руке столовым прибором, как бы приглашая всех приступить к трапезе. — Спокойно съешь еду, которую так любила мама, а потом мы все спустимся на задний двор к её праху и поприветствуем. Хватит все усложнять. Это обычные поминки, — закончил он, от его слов веяло неприкрытым сарказмом и равнодушием. Желание убить, возникшее словно из ниоткуда, разгорелось в груди Минхо с неудержимой силой, но так же внезапно и потухло. Он почувствовал, как что-то хрустит в его руке, но не обратил внимания, его взгляд был прикован к глазам брата. Безразличный, язвительный взгляд Феликса, его саркастичные слова о смерти самого родного человека, вызвали в Минхо такую бурю негодования, что он не мог сдержаться. — Следи за своими словами, Ликс, — предупреждающе прошипел Минхо сквозь стиснутые зубы, медленно разжимая собственный кулак. Из него посыпались осколки стекла, окрашенные его кровью, словно напоминание о том, что его терпение на исходе. — Минхо, — Хёнджин, перехватив его руку, тут же принялся останавливать кровотечение, пока трое мужчин, носящих фамилию Ли, метали друг в друга ядовитые взгляды, словно стрелы. — Успокойся, прошу тебя. — Почему ты никогда не можешь вести себя спокойно? Вечно что-то вытворяешь, выходя за рамки приличий. Хотя бы в эту ночь, в годовщину смерти твоей матери, веди себя нормально, — укоризненно тыкал пальцем в воздух отец, словно отчитывал непослушного мальчишку, всем своим видом выражая недовольство поведением Минхо. Ли, резко поднявшись из-за стола, швырнул окровавленное полотенце, которым Хёнджин только что перебинтовал ему руку, прямо на еду, показывая всем своим видом, что он больше не намерен участвовать в этом лицедействе. Он с силой оттолкнул стул, отчего тот с грохотом рухнул на пол, и, не оглядываясь, быстрым шагом направился к двери на задний двор. Несмотря на все, что здесь произошло, он не мог отказаться от своего желания увидеться с матерью. — Ха, видимо, он совсем съехал с катушек, стал таким невыносимо сентиментальным, — подперев щеку ладонью, с наигранной скукой цокнул Феликс, глядя в сторону, куда только что ушел старший брат. В его голосе не было ни капли сочувствия, лишь презрение и насмешка. Хёнджин, окинув Главу и Феликса пугающим взглядом, который обещал им беду, медленно поднялся на ноги. Он сделал шаг, но тут же услышал резкий, повелительный голос Главы: — Сядь. Он скоро сам вернется. Поминки еще не закончились. Хван криво усмехнулся, поправил свой безупречно сидящий пиджак и небрежным движением руки достал сигарету, словно намеренно бросая вызов отцу. Он не собирался подчиняться его приказам. Отвернувшись от Главы, Хёнджин с высокомерием удалился за дверь, следуя за Минхо. — Что, наш семейный ужин уже подошел к концу? — томно проговорил Феликс, вытирая салфеткой свои губы. В его голосе сквозила скука и безразличие ко всему происходящему. Минхо опускается на колени перед кустами роз, склонив голову в тишине скорби. Он молчит, потому что верит: мать слышит его мысли. «Если бы в тот день я не отпустил её с отцом...» — эта мысль, словно заноза, терзает его сердце. Если бы он знал об отцовском коварстве, она была бы жива. Он вспоминает её лицо, порой безжалостно изуродованное синяками и ссадинами, её руки — не нежные, а грубые, в шрамах. Минхо помнит её тяготы на посту Главы, её страдания рядом с отцом, и просит прощения за то, что не уберёг её. И ещё он молит о прощении за то, что не уберёг её любимого сына — Феликса. Слёзы клокочут где-то глубоко внутри, но не прорываются наружу. Минхо уверен: мать чувствует его боль. Он клянётся отомстить отцу, как только окрепнет, убить его. Но пока, бессильный и одинокий, он вынужден повиноваться. Шаги за спиной вырывают его из омута воспоминаний. Минхо открывает глаза, вглядывается в каждый бутон расцветшей розы и едва заметно улыбается. — Ты всё так же прекрасна, — шепчет он, с тихой грустью поднимаясь. — Я так понимаю, что насчёт Чана с отцом ты не поговоришь, — раздаётся голос Хёнджина, нарушая тишину. Тот затягивается сигаретой, наблюдая за тем, как Минхо встает. Минхо раздражён. Неужели нельзя дать ему хотя бы минуту покоя? Все вокруг давят, чего-то требуют. Он и сам всё прекрасно понимает. Бросив недовольный взгляд на Хвана, он молча проходит мимо, направляясь к парковке. — Минхо! — грубо окликает его Хёнджин, словно требуя внимания и подчинения. — «Чан»… я слышу его имя с твоих губ всё чаще. Знаешь, если бы я не узнал, что предатель старик решил выдать один из садов, ты бы уже был мёртв, — с ледяной бесчувственностью цедит Минхо каждое слово. Ему невыносимо находиться рядом со всеми. — Даже Джисон не знал об их операции. Тебе стоит благодарить Чана за то, что он делится со мной своими секретами. Иначе твоя жизнь давно бы пошла под откос. Хёнджин замирает от этого тона, от вида разъярённого Минхо, который, словно ядом, выплёвывает слова, точно обращается не к любимому человеку. Так с близкими не разговаривают: Минхо вырывает сердце Хвана и топчет его в грязь. Ему плевать на боль Хёнджина, и это повергает блондина в ступор. Он даже рта не успевает открыть, как Минхо отворачивается и уходит. Хёнджин, словно приросший к земле, с широко раскрытыми глазами следит за удаляющейся фигурой, наблюдает, как тот садится в машину и уезжает. Уезжает к Чану.