Картины

Хёнджин чувствует лёгкий, терпкий запах сигарет, внезапно заполнивший воздух. Этот знакомый аромат заставляет его встряхнуть головой, прогоняя оцепенение, и поспешно отдалиться от дома. Он прекрасно знает, кому принадлежат эти сигареты, и сейчас меньше всего на свете хочет его видеть, а тем более слушать насмешливые фразы типа: «Я же говорил, что так и будет». Феликс, прислонившись плечом к стене, смотрит в спину уходящему Хёнджину, затягиваясь сигаретой. Он слышал, как Минхо разговаривал с Хёнджином, как резко оборвал его, как буквально захлопнул тему о расставании с Чаном, поскольку вовсе не собирается этого делать. Лёгкая усмешка трогает губы Феликса. Неужели его брат влюбился в полицейского? Неужели он так наивно верит, что проведёт с ним всю жизнь? — Наивный, глупый старший брат, — шепчет Феликс себе под нос, отрываясь от шершавой стены дома. Он докуривает сигарету, погрузившись в размышления о парнях, а затем взгляд его скользит вниз, останавливаясь на кустах роз, перед которыми совсем недавно скорбел Минхо. Не произнеся ни слова, Феликс резко разворачивается и уходит в противоположную сторону. Он знал, что ехать на этот ужин было бессмысленно. Их семья не способна продержаться вместе за одним столом и получаса, чтя память матери. Но он поехал, увидел родного брата, который ищет в нём прошлое, и в который раз убедился: никакой семьи больше нет. Феликс ловким движением отбрасывает окурок и, уже подходя к машине, торопливо шарит по карманам в поисках ключей. — Не это ищешь? Феликс на мгновение застывает, но тут же берёт себя в руки и с ледяным спокойствием поворачивается к голосу, который не слышал целую вечность. Он — непробиваемая ледышка, которую, кажется, невозможно сломать или растопить. Он закатывает глаза, увидев связку ключей в чужой ладони, и, не говоря ни слова, выхватывает их, отворачиваясь обратно к машине. — Давно не виделись, — Джисон медленно подходит сзади и, встав спиной к только что открытой двери дорогого автомобиля, преграждает путь. Он скрещивает руки на груди, и в его голосе не утаить волнения. Он отчаянно скучает по этому парню, к которому теперь нет подхода, ведь между ними пролегла непреодолимая пропасть. — Какого чёрта ты творишь? — раздражённо рычит Ликс, наконец-то вскинув на него взгляд. В глазах Джисона, помимо безумной тоски, читается боль, но Феликса это не трогает. Он кусает изнутри собственную щеку и смотрит с нескрываемым презрением. — Тебя трудно поймать. Хочу поговорить с тобой, пока ты не уехал, — с лёгкой опаской шепчет Джисон, заглядывая в равнодушные глаза. Феликс убивает его. Джисон чувствует, как рушится на части каждый раз, когда оказывается рядом со своим любимым, но без него боль раздирает его изнутри с удвоенной силой. С тринадцати лет он смутно догадывался, что семья Ли — далеко не обычная, но чтобы они были основателями могущественной мафиозной группировки... этого он представить не мог. Мать Феликса, эта хрупкая женщина, никогда не подавала виду, что она — самый опасный человек в Корее, чьи руки обагрены кровью множества жестоких и отвратительных убийств. Феликс исчез сразу после её смерти. Джисон места себе не находил. Минхо и Хёнджин, жившие у него в то время, понятия не имели, что происходит, и старались поддерживать друга, как могли. Но потом и они бесследно исчезли. Джисон часто приезжал к дому Ли, где его когда-то всегда встречали с улыбкой. Но после всего случившегося всё изменилось. Его даже не пускали за ворота. Весь тот год, пока Минхо и Хван скрывались в Японии, он был потерян и разбит. А потом его схватили, связали, куда-то увезли, и он очнулся от криков Хёнджина, доносившихся откуда-то рядом. Джисон никогда не забудет ту ночь. В воздухе витал тошнотворный запах крови, лекарств, а Хёнджин, захлебываясь слезами, что-то бессвязно бормотал. От него Джисон узнал, что Феликс жив, что Минхо куда-то отправили, а их двоих хотят подчинить, сделать своими марионетками. Им двоим пришлось остаться из-за страха не за самих себя, а за любимых. За двух братьев, которых они больше не могли даже увидеть. Глава сделал их своими людьми силой и страхом, запятнав их души кровью и грязью. Джисон цеплялся за надежду встретиться с Феликсом. Он мечтал об этом дне. Только вот это был уже не тот Ликс, которого он знал и любил. Джисон стал одним из лучших в «Розах», надеясь, что хотя бы иногда будет видеть своего возлюбленного, но Феликса нельзя было поймать даже на мимолетный разговор. Он стал тенью, что так легко ускользает в свете дня, неуловимой и недосягаемой. В конце концов, Джисона отправили на базу к Чану, чтобы он рылся в их данных, вычищая всю информацию, но так, чтобы никто из их отдела не узнал, что среди них есть шпион, чей сердце принадлежит врагу. И эта встреча с Ликсом, происходящая прямо сейчас — первая за долгие, мучительные годы. Феликс, закатив глаза, отрывается от машины, резко разворачиваясь, чтобы уйти от этого назойливого и приставучего парня. Но Джисон, чьё терпение иссякло от этих бесконечных побегов, от постоянного отторжения, оттого, что ему не дают даже слова сказать, догоняет его и останавливает, схватив за руку. Он нарушает то самое правило, которое Феликс однажды с ледяной яростью высказал ему в лицо. — Не касайся меня, — Ликс вспыхивает, как порох, вырывая свою руку и тут же выставляя перед Ханом дуло пистолета. — Не смей ко мне прикасаться. Неужели непонятно, что я приказал? Не подходить, не разговаривать, не касаться и оставить меня в покое. Я не тот солнечный Феликс, которого ты так безуспешно ищешь и ждёшь, — выплёвывает каждое слово, как будто яд, Ли, размахивая оружием перед лицом Джисона, который готов к тому, что сейчас раздастся выстрел. — Я знаю… Ты… Ты просто очень агрессивный Феликс, которого я всё ещё люблю, — стараясь, чтобы голос звучал ровно и по-прежнему ласково, произносит Джисон, не отрывая взгляда от любимых черт. Он не лгал. Всё его тело, его сердце, его душа с дикой силой рвутся к этому парню, который угрожает ему оружием. Феликс не может сдержать смеха, он прикрывает ладонью пол-лица, будто сдерживает рыдания. Он не верит своим ушам. Хан Джисон сейчас выглядит таким жалким и вызывает лишь презрение. — Какой же ты идиот, — немного успокоившись, выдыхает Феликс и поднимает лицо к небу, беззвучно вопрошая, за что ему это. Джисон, всё ещё цепляясь за ускользающую надежду, с жадностью вглядывается в каждое движение, в каждую эмоцию, пытаясь разглядеть то, что никак не получается. Он замирает, когда встречает взгляд пустых, холодных глаз. У Феликса пропадает всё веселье, и раздражение сменяет его. Он грубо отталкивает Джисона от машины и распахивает дверь, готовый сесть в салон. — Почему ты не хочешь со мной поговорить? Ты ведь всё равно ничего не помнишь. Даже не знаешь, что я скажу, но всегда отталкиваешь. Ты не помнил меня, но когда увидел в первый раз, сразу был готов убить, сказал не трогать, не прикасаться. Но откуда ты знал, что именно я был твоим парнем и что ты должен относиться ко мне именно так? Застывший от потока вопросов, Феликс толкает языком щеку изнутри и усмехается, повернув голову к Хану. Тот стоит прямо перед ним, как на допросе, и ждёт ответов. Ликс ногтем лениво очерчивает кончик своего носа, раздумывая над ответом, который сейчас разнесёт этого парня вдребезги. — Меня тошнит, — с каждым словом, делая шаг вперёд, Феликс выдает такую мощную энергию, что Джисон невольно отшатывается. — Когда ко мне подлетел Минхо в первый день нашей встречи, меня чуть не вывернуло наизнанку. Все эти слёзы, объятия, сожаления… они что-то могут изменить? Ответь, Хан Джисон, разве есть смысл так унижаться и лелеять все эти ненужные чувства внутри тебя? — Феликс болезненно тычет пальцем в грудь парня. — Я узнал, кто был моим парнем, и дабы меня не стошнило окончательно от твоих возможных соплей, я сразу прочертил между нами черту. Так что будь добр, не переступай её. Я ненавижу то, что ты ко мне чувствуешь. Джисон, попытавшись преодолеть эту пропасть между ними, сам в неё и рушится, а его тело тут же пронзают шипы, растущие на дне. Хана окутывает такая же чёрная тьма, как в одном из глаз Феликса. Джисон тонет в ней, задыхается, умирает. Феликс, не используя никакого оружия, издевается над ним и самолично топит Джисона во всех его чувствах. Он душит его своей ненавистью, а татуировка розовой розы вокруг шеи, скрытая под толстым слоем тональника, оживает и неприятно саднит кожу. Феликс замечает, как Джисон вот-вот задохнётся в собственных чувствах, и хмурит брови, не двигаясь с места и равнодушно наблюдая за чужим страданием. Он видит, как мечутся глаза Джисона, так отчаянно взывающие о спасении. Ли медленно укладывает ладонь на волосы Джисона и сжимает их у корней, заставляя того поднять взгляд, встретившись с его глазами. — Ты от меня любви лет сто не дождёшься, — ядовито цедит он. — Я буду ждать сколько угодно, Ликс, — одними губами шепчет Джисон, хоть и чувствует, как нарастает безысходность. Он бережно касается ладонью щеки своего любимого человека и так глубоко смотрит в его глаза, пока губы подрагивают от внутренней боли. — Убери свои мерзкие руки, — с отвращением отбрасывает нежное касание и моментально приставляет остриё ножа к шее Джисона, впиваясь в него яростным взглядом. — Хочешь, чтобы я отрезал тебе голову? Джисон, сквозь дрожь в губах, выдавливает улыбку, пока в уголках глаз собирается влага. Они впервые за долгую, ненавистную вечность коснулись друг друга. И пусть со стороны Феликса это было отвратительно грубо, Джисон наконец ощутил прикосновение его ладоней. Они больше не были такими нежными и приятными, скорее грубыми, жёсткими и со шрамами, как будто сама жизнь оставила на них свои отметины. — От твоей руки всё, что угодно, веснушка, — тихо шепчет Джисон, едва выговаривая слова из-за нахлынувших чувств к этому разбитому созданию. Феликс с ещё большей силой прижимает остриё металла, и на его лезвии появляется тонкая струйка крови. С отвращением оттолкнув от себя Джисона, он отступает на шаг. — Ты мне противен. Я каждый раз говорю об этом Хёнджину, но сейчас понимаю, что должен говорить тебе всё в лицо, — Феликс наклоняется к Джисону, который придерживает рану на шее. — Ты жалок, Хан Джисон. Ты мне в подмётки не годишься. Одна пуля или рана, и ты отправишься на тот свет. А я, так уж и быть, позволю усыпать твою могилу своими золотыми розами, — Феликс с показным отвращением закатывает глаза и, резко развернувшись на пятках, возвращается к машине. Но у самой двери он останавливается и, словно презрительный плевок, бросает напоследок. — Но все они будут гнилые.

***

Минхо взрывается наедине с собой. Кулак с глухим стуком обрушивается на руль, отзываясь болью в костяшках, крик, сорвавшийся с губ, режет тишину салона. Неужели это будет длиться вечно? Эта нескончаемая война с самим собой, с тенью прошлого, которая отказывается отпускать? Сегодня ведь ровно пять лет, как он потерял мать. Почему даже сейчас, в эту чертову годовщину, он не может ощутить хотя бы кроху покоя? Слезы, как осколки льда, обжигают щеки, оставляя полосы. Несправедливость жизни сжирает его изнутри. Почему это должно быть именно так? Почему именно он должен нести это бремя? Минхо с силой, словно ищет опору, вдавливает локоть в жесткий бортик дверцы, зубами впивается в кожу запястья, пытаясь вырвать оттуда боль. — Нужно успокоиться. Чан… Он будет волноваться. Нельзя, чтобы он увидел меня таким, — тихо нашёптывает самому себе, зная, что лицо, опухшее от слез, выдаст всё с головой. В кабинете Чана часы давно перевалили за полночь. Стопки документов лежат перед ним, как каменные руины давно разрушенного города. Чан вгрызается в них, выискивая хоть какой-то след, любую зацепку о проклятых «Розах». Их группа, да что там, весь отдел рыскал по Сеулу в поисках хоть какой-то зацепки. Перелопатили все, от и до. Но, Чан знал это с леденящей уверенностью, все их усилия тщетны. «Розы» неуловимы, как призраки. Находили только их кровавые отметины — бессчетные тела, мрачные трофеи, что лишь множили отчаяние. Дверь в кабинет то и дело открывалась, впуская коллег с докладами о новых зацепках, но все они разбивались о невидимую стену. Когда кабинет погрузился в тишину, Чан откинулся в кресле, опустошенный, прокручивая в голове все возможные варианты. Где они прокололись? В какой момент упустили нить? Мысли, как серые тучи, давили на виски, вызывая пульсирующую головную боль. Он провел ладонями по лицу, зачесал волосы назад и выдохнул, ощущая, как силы покидают его. — Ох, кажется, я как раз вовремя, — тихий, бархатный голос Минхо, как теплый луч солнца сквозь грозовые тучи, нарушает тишину кабинета, и Чан видит, как младший аккуратно прикрывает дверь. На его губах мягкая, немного грустная улыбка. Он смотрит на Чана, уставшего и измотанного. — Привет, котенок, — хрипловато отзывается Чан, его руки инстинктивно раскрываются, приглашая в объятия. Минхо поддается этому зову: легко, словно кошка, садится на сильные бедра Чана, прижимается к нему, и вся муть, что терзала его душу, отступает. Лишь рядом с Чаном он находит тихую гавань, где может быть самим собой, уязвимым и любимым. Крис прижимается носом к плечу Минхо, позволяя себе расслабиться, обнимая его так крепко, боясь отпустить в эту бездну отчаяния. — Как всё прошло? — Было весело, но мы решили разъехаться пораньше, — Минхо шепчет ложь, словно сладкозвучную мелодию, зная, что Чан поверит. Его взгляд опускается на сбившиеся на затылке волосы Чана, и кончики пальцев нежно скользят по его шее. — Я рад, что ты хорошо провел время, малыш, — Чан проводит большим пальцем по щеке Минхо, его взгляд утопает в любимых чертах, и руки обхватывают мягкие бёдра. — А я сегодня снова копался в этом чёртовом болоте, пытаясь найти то, что так хорошо спрятано на протяжении долгих лет, — он вздыхает, и его плечи поникают под грузом безысходности. — Но лучше бы я провел эту ночь с тобой. Минхо склоняет голову набок, на губах играет хитрая улыбка, придумав какую-то шалость. Он тихо посмеивается, когда руки Чана сжимают его ягодицы, и шепчет, заглядывая в самые глаза: — Знаешь… А ведь ночь еще не закончилась.

***

«Если бы не он, вся твоя жизнь пошла бы под откос». — Жизнь? — Хван криво усмехается, это слово - горький яд, и залпом осушает полстакана коньяка. С отвращением откидывается на спинку кресла, и в его глазах вспыхивает темная ярость. — Будто ты не знаешь, что вся моя жизнь сорвалась из-за нашей любви, малыш, — произносит он сквозь стиснутые от боли и злости зубы, каждое слово - шип, ранящий его. Колено Хёнджина трясется, и он не может понять: почему Минхо выплюнул в него все эти обидные, ранящие слова? Почему он посмотрел на него с таким отвращением, словно Хёнджин - нечто мерзкое? — Неужели... неужели ты и правда полюбил его, до такой степени, что готов отбросить меня? И общаться со мной так?

***

Минхо жарко. Он горит в плену сильных объятий, прогибается в пояснице под натиском невидимой волны, и пальцы цепляются за корни светлых волос, когда имя Чана срывается с губ, пропитанное томным стоном. Горячие, влажные поцелуи скользят по шее, оставляя дорожки мурашек, а затем опускаются к ключицам, лишая рассудка. Мир меркнет, уступая место вспышкам света, голова кружится от горячего дыхания, бьющего в виски. Минхо тает в этих объятиях, отдаваясь ласке, сладко и без остатка. Крис сжимает пышные бедра, оставляя на коже багровые следы своей страсти. Он метит тонкую кожу на шее, пробуя ее на вкус, облизывает острые плечи и ключицы, смакуя запретный плод. Крис пожирает своего мальчика жадными поцелуями, слыша его нетерпеливое ерзанье, чувствуя, как напряжение нарастает между их телами. Пошлая улыбка растягивает губы Криса, когда он сильнее сжимает мышцы, а стон Минхо становится все более отчаянным, его бедра извиваются в диком танце, моля о большем. — Какой ты голодный, котёнок, — Мужчина хрипло смеется, голос его пропитан удовольствием. Он рывком поднимается, смахивая со стола ворох бумаг, словно ненужный мусор. Опускает Минхо на твердую поверхность, и в одно мгновение ловкие пальцы срывают с него остатки одежды, расстегивая брюки и отбрасывая боксеры прочь. Минхо, теперь обнаженный, беззащитно распахивается под его взглядом. Минхо задыхается от нахлынувшего возбуждения, перед глазами — лишь туман желания. Руки тянутся к горячему телу Чана, находят его, цепляются жадно, слегка царапая. Он вдыхает его запах, напивается теплом и каждым прикосновением. Внутри взрывается пламя, жар обжигает до самых костей, возбуждённый орган отзывается на каждую ласку, а голые ноги сами распахиваются, приглашая любимого. Чан, откликаясь на немой призыв, занимает свое место между раздвинутых бедер, чувствуя влажную кожу на своей. Он сбрасывает с себя одежду, тонет в этом манящем омуте, сгорает от желания обладать своим малышом до последнего вздоха. Минхо — воплощение красоты, изящества и уникальности, подобно его завораживающим полотнам. Нет никого, похожего на него: он единственный в своем роде. Для Чана быть рядом с ним, касаться его губ, чувствовать его в своих объятиях, пока от его страстных стонов и мольб по коже бегут мурашки — высшее блаженство. Крис чувствует своего мальчика каждой частичкой тела, слышит его неразборчивое бормотание и проводит толстым членом по внутренней стороне бедра Минхо, отчего тот нетерпеливо выгибается. Чан знает, как он желает получить удовольствие, но специально тянет момент, наслаждаясь открывшейся картиной. Это первый раз, когда они собираются заняться сексом на работе Чана, в его кабинете с незапертой дверью. Но вряд ли кто-то войдёт, ведь Крис быстро разослал всем сообщение: «Не беспокоить». Минхо под ним тает, он нежится в сильных руках, умирает от перевозбуждения. По стволу его члена текут одна за другой капли смазки. В объятиях страсти Минхо преображается, становясь податливым и жаждущим, словно распустившийся бутон. Но есть одна неизменная деталь: ему необходимо чувствовать чью-то руку в своей. Это его якорь, гарантия безопасности и нежности в бушующем океане желания. Его ладони, скользя по телу Чана, ищут и требуют этого прикосновения, и Чан, зная эту его потребность, мгновенно переплетает их пальцы, заключая руку Минхо в свою. Теперь, под защитой этого нежного захвата, Минхо распахивает ноги шире, его дыхание становится тяжелым и прерывистым, а губы невольно облизываются от волнения и предвкушения. Он сглатывает слюни и томно смотрит на Чана. Минхо плывёт в тумане, но Чан понимает, что дело не в опьянении. Это его способ отключиться, отдаться моменту, сбежать от тягостных мыслей, отпустить напряжение, которое он всегда так старательно скрывает. Чан отгоняет эту догадку, оставляя ее на потом, ведь сейчас перед ним горит ненасытным желанием его любимый. Он шлепает Минхо по бедру, чувствуя, как тот дергается всем телом и издает тихий, мучительный стон. Чувствительность Минхо, вспыхнувшая в одно мгновение, всегда поражала Чана своей интенсивностью, каждая клеточка кожи оживала под действием его прикосновений. Он скользит свободной рукой по изящной талии, пересчитывая ребра, пока не находит розовый сосок, который тут же зажимает между пальцами, дразня, сжимая и разжигая огонь страсти в теле Минхо. — Будь тише, котёнок, — наклонившись к родному личику, шепчет Чан, пока Минхо быстро кивает и поджимает губки. — Умничка. Чан собирает собственную слюну и вскоре его длинные пальцы погружаются в податливое колечко мышц, заполняя Минхо наполовину. Там безумно тепло и мягко. Ли его пальцы всасывает в себя, его стенки пульсируют. Он недовольно хмурит брови, ведь не понимал, зачем Чан решил его растянуть. Обычно они не тратят на это время. Он приоткрывает глаза и на пару секунд замирает от того, как жарко и горячо выглядел Крис, наблюдающий, как пальцы пропадают внутри парня. В его глазах скачут дьяволята. Он откровенно любуется своим раскрепощенным парнем, наслаждается им и не скрывает этого. Минхо, смущенный лаской, прячет покрасневшее лицо в изгибе локтя, и на губах расцветает счастливая, лучезарная улыбка. Внутри разливается тепло, заполняя его до краев нежностью и предвкушением. Он знает, как Чан любит его, как боготворит, и эта безусловная любовь — самый ценный дар для такого человека, как Минхо. Он сам подается вперед, насаживаясь на пальцы Чана, и даже когда их становится три, он с легкостью принимает их, чувствуя, как они наполняют его, сжимается вокруг них и тихо стонет, наслаждаясь каждым касанием, пока они исследуют и массируют его чувствительные стенки. — Я люблю тебя, — мокро произносит Минхо, встретившись со взглядом Чана. У того на лице расцветает довольная ухмылка. Он шепчет эти же слова и вытаскивает пальцы, тут же заменяя их большой головкой члена. Минхо откидывает голову назад и задерживает дыхание, прикусив нижнюю губу, чтобы сдержать громкий стон удовольствия, когда Чан начнёт его заполнять. Звёздочка раскрывается под напором толстого члена, Минхо приглушённо стонет и выгибается, пока Крис продолжает входить, заполняя нутро своего красивого парня. Он укладывает длинную ногу на своё крепкое плечо, сжимает мягкое бедро и ощущает тепло миллиметр за миллиметром. Минхо слабо мычит, прикрывает губы тыльной стороной ладони и смотрит на лицо Криса сквозь пелену возбуждения. Минхо его чувствует. Горячий и толстый член проникает без проблем до основания; он касается самых чувствительных мест и скользит по простате, что заставляет Хо дрожать. Чан не даёт даже немного времени перевести дыхание: он тут же отодвигает бёдра и начинает вбиваться в ягодицы любимого, разгоняя тишину громкими шлепками. Минхо вздрагивает от каждого быстрого проникновения, он сдерживает в себе все свои стоны и вскрики, сжимает до боли собственные губы и держится за руку Чана как за спасительный круг. Его кожа на ягодицах тут же краснеет от жёстких шлепков чужого тела. Чан всегда трахает именно так — быстро и жёстко, потому что знает, как его парень это обожает, всякий раз пуская слюни и закатывая глаза. Минхо раскрывает губы в немых стонах. Чан переворачивает его на бок и тянет ближе к себе, продолжая трахать на своем столе. Он шлёпает свободной рукой по ягодицам, оставляет краснеющие следы и наслаждается тем, как Минхо извивается и пытается мило двигать собственными бедрами, гонясь за прекрасными ощущениями, которыми его наполняет Крис. Они оба не насыщаются друг другом, никогда не насытятся, а значит — никогда не устанут. Они душат друг друга безумной любовью, не скрывают своего обожания; они вдвоём никогда не будут сомневаться в собственных чувствах. Минхо свою любовь к этому человеку тоже принял и не хочет от неё отказываться. Никогда не откажется. Ему хорошо от больших ладоней Чана, от его прикосновений. Да что там, ему хорошо от одного его взгляда. Только с ним Минхо чувствует себя в полной безопасности, он знает, что может довериться Чану без каких-либо мыслей. Он не сомневается в его любви к себе. Как и Чан в своем мальчике. Хотя стоило. На лбу появляются бисеринки пота. Воздух в кабинете пропитан каждой молекулой секса и похоти. Чан трахает любимые мягкие ягодицы, откидывает голову назад, чтобы его блондинистые локоны не липли к лицу, и слушает милые сдержанные стоны Минхо. Будь они дома, тот бы уже давно голос сорвал. Он держится рукой за Чана, а второй удерживает стол, который страдальчески скрипит и всё пытается не упасть от напора вспотевших тел. Лёгкие приятные покалывания охватывают с головы до пят. Минхо чувствует, как приближается оргазм, но себя не трогает, потому что всегда кончает только от члена любимого. Он заламывает брови, пока по губам текут слюни. Чан вбивается так сильно, достаёт головкой до самых приятных зон. Минхо чувствует каждую венку на чужом стволе, сосредотачивается на нём и чувствует, как ток медленно зарождается в позвоночнике… Резкая пустота. Неудовлетворённый Минхо распахивает глаза и резко поворачивается к Крису, поучаствовав себя таким беззащитным и ненужным. — Что такое? — рычит игриво Чан, толкая язык за щеку, пока обессиленный парень глотает слюни и так жалобно смотрит на Чана. Он не может даже слова сказать и тянется руками к большому члену, пытаясь сесть на стол. Но тело онемело от перевозбуждения — всё внимание сейчас было только на пустующей дырочке, которая мило сжимается. Чан это замечает, обводит пальцем вокруг неё и ухмыляется, пока Минхо блаженно прикрывает глаза. — Что за мокрый мальчик в полицейском участке? Чан хватает трясущиеся кисти рук и ловко подтягивает Минхо, с лёгкостью взяв его на руки. Ли тут же хватает Чана всеми конечностями и стонет в покрасневшее ухо, которое тут же цепляет пухлыми губами. Бёдрами он двигает назад и вперёд, бесстыдно скользя членом по прессу любимого. — Посмотри на себя, котёнок. Какой ты нетерпеливый, — Чан крепко держит любимого за ягодицы и раздвигает их в стороны, дразнит, касаясь головкой растянутой дырочки. — Какой ты мокрый, возбуждённый и жадный. Тебя можно посадить уже просто за твою красоту. — Нет… Просто хорошенько оттрахайте меня, капитан, — пошло просит Минхо и хитро облизывает кончиком языка раковину уха, пальцами удерживая крепкие белоснежные плечи. — Как пожелаешь. И Чан насаживает прямо до основания, отчего Ли не сдерживает громкий стон, который раздаётся за пределами кабинета, но тут же его глушит страстный поцелуй Чана. Он заставляет сосредоточиться на всём: на толстом члене, что так быстро проникает в него, на умелом языке, проникшем в полость рта Минхо, и на сжатой ладони вокруг члена. Минхо теряет голову, он громко стонет в пухлые губы, чувствует, как сейчас потеряет сознание от всех действий Чана. Тот знает каждое его слабое место, пользуется его телом так грубо, но с такими чувствами, которые зажигают в Минхо жизнь. Он трахает его на весу, уделяет внимание каждой возбуждённой части парня, заполняет его рот собственной слюной и жадно берёт то, что принадлежит ему, а следом доводит парня до оргазма. Сперма выстреливает в разные стороны, парень выгибается, оторвавшись от сладких губ и распахнув глаза. Его одолевает дрожь, он покрывается мурашками и кусает губу, чтобы не застонать в голос. А Чан продолжает трахать, довольно улыбаясь и получая наслаждение. Капли спермы попали на его торс и грудь, но Минхо выглядел ещё грязнее. Чан тянется губами к открытой шее, оставляя на ней алые бутоны и следы от зубов. Он хрипло стонет и закрывает глаза, насадив любимого до основания, чтобы заполнить его своим семенем. Минхо чувствует тёплую жидкость внутри себя и облизывает собственные губы, специально сжав член внутри. Он любуется возникшим искусством на лице Чана, улыбается так хитро и довольно, и уже знает, какую картину изобразить в следующий раз. Крис упирается спиной о стену позади и тяжело дышит, взглянув в любимые глубокие глаза. — Это было шикарно, — признаётся устало Минхо, зачёсывая любимые кудри назад. Он получает влажный поцелуй и чувствует, как Чан его куда-то несёт. Чан оставляет парня на диване, тот едва шатается, сидя на нём, и кусает свои губы, жадно рассматривая горячее тело Криса. Блондин хватает свою одежду и принимается одеваться. Он нежно смотрит на потрёпанного и оттраханного парня, пальцы ловко застегивают брюки, и Чан наконец подходит к помятому малышу. Он укладывает ладонь на сонное личико парня и мягко целует искусанные губы. Крис целует глубоко, высасывает последние капли энергии, питается им и наслаждается. Внутри крутят приятные спазмы от того, как Минхо лениво отвечает и тихо мычит, царапая торс Чана своими короткими ноготочками. — Отдыхай, котёнок, — оторвавшись от измученных губ, Чан подталкивает Минхо лечь на диван и укрывает его голое тело пледом. — А домой? — тихо и сонно доносится до Чана, который с тёплой улыбкой наблюдает, как парень сильнее зарывается в плед и расслабленно закрывает глаза, явно никуда не собираясь. — Поедем утром, — шёпотом обещает Крис и присаживается на колени перед Ли, которым ещё долго любуется, охраняя его крепкий сон.

***

Феликс в ярости. По рукам течет теплая, липкая жидкость, а предсмертные крики, полные отчаяния, стихают один за другим. Он чувствует, как брызжет чужая кровь на лицо, ощущает, как сталь с хирургической точностью рассекает плоть. Глухие удары безжизненных тел о холодный бетонный пол эхом разносятся в заброшенном помещении. Тяжелый, тошнотворный запах крови смешивается со сладким ароматом роз и терпким запахом краски. Трупы, словно куклы, раскиданы по всему помещению, рядом валяются золотые полицейские жетоны, фуражки, оружие. Застывшие в ужасе лица, искаженные предсмертной мукой, так и не успели прошептать «Монстр». Феликс погружается в пучину своей тьмы, отдаваясь ей без остатка. Он режет тела на куски, отрубает головы, калечит и лишает жизни. В бешеной пляске смерти на губах шепчет одно имя, словно проклятье: «Джисон...». Джисон разозлил его, вывел из себя, и эту злобу, пожирающую изнутри, Феликс может утолить лишь кровью. Когда за спиной остаются лишь изуродованные тела, а подчинённые ждут приказа начать ритуал, Феликс тяжело дышит, наблюдая, как капля за каплей стекает кровь с окровавленного дао. — Пусть это убирает Хан Джисон, — шипит Феликс, его голос полон ненависти. — Можете приступать. С этими словами он уходит, унося с собой обнаженное оружие, оставляя за собой кровавый след.

***

— Что, блять, ты натворил…? — шепчет Джисон, голос его дрожит от ужаса. Он прикрывает лицо ладонью, опустившись на корточки перед изуродованными телами полицейских. Время едва перевалило за десять утра. Записку с координатами они получили совсем недавно, и Джисон сразу понял, что от него хотят. Золотая роза на конверте, как печать дьявола, не оставила сомнений — это проделка Феликса. Это было сделано нарочно, чтобы доказать, что Феликс не шутит и что его не остановят ни законы, ни разум. — Какая же мразь это всё сотворила? — раздается позади дрожащий голос одного из его людей. Джисон стискивает кулаки, чувствуя, как боль пронзает его изнутри. «Мразь?» – словно змея, шипит мысль в его голове, но Джисон подавляет её, зная, что любая оплошность разоблачит его. Он поднимается на ноги, стараясь казаться спокойным, и окидывает взглядом своих людей, чтобы отметить того, кто произнес эти слова, запомнить его для себя. Джисон всегда на стороне Феликса. Каким бы чудовищем ни становился младший, он убеждает себя, что все это — вынужденные меры. Или, быть может, это просто его отчаянная попытка не признавать то, во что превратился его любимый мальчик. — Они золотые… — Что? — Джисона отвлекает тихий голос Ченджэ. Парень, как пазл, собирает все детали воедино. Хан видит, как загораются его глаза, как складываются догадки в его голове, и с силой кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы не заставить заткнуться. — На Каннаме лепестки были чёрными и золотыми. И убийц было двое. Сейчас они только золотые. К тому же… Все ранения от клинка! Значит, человек, который это устроил, использует золотые лепестки для трупов и холодное оружие. К тому же это не в первый раз, когда такое происходит именно с этим цветом. Мы сможем узнать его преступления по этим уликам. Второй из них использует чёрные лепестки и пули. «А ты пиздец догадливый», – с горечью думает Джисон, наблюдая, как Ченджэ озвучивает свои догадки остальным. — Нужно отправиться в участок и внести всё в протокол, — ровным голосом говорит Джисон, стараясь скрыть внутреннюю дрожь. Он бросает холодный взгляд на Ченджэ, отчего тот едва заметно вздрагивает, но молча кивает и спешит с несколькими людьми к выходу. — А остальные за работу. Нужно опознать этих парней и сообщить их семьям. Джисон с трудом подавляет горечь, чувствуя, как на него давит тяжесть тайны и бессилия.

***

Джисону пришлось приложить немало усилий, чтобы выследить Феликса. Поиски заняли весь день, ведь этот парень всегда умел заметать следы. Хан смывает тональник, скрывавший его шею, освобождая изящную татуировку пыльно-розовой розы, переодевается в чёрную рубашку, закатывая рукава, и вскоре спокойно садится за руль, направляясь к одному из клубов «Роз». Этот клуб окутан мрачной аурой разврата и похоти. Для «чёрных роз» и их приближенных двери всегда открывались с особой радостью. Расположенный за чертой города, клуб представлял собой четырехэтажное здание, где каждый коридор был усыпан свежими, благоухающими лепестками. Залы, украшенные золотыми узорами, поражали воображение дорогой мебелью и изысканным убранством. Но самым пленительным зрелищем были люди, собранные здесь — экзотические цветы, каждый уникален и безупречен в своей красоте. Здесь можно было утопать в наслаждении до рассвета, оставив взамен лишь гору потраченных денег. Джисон презирал это место, считая его всего лишь роскошным борделем. Но розы никогда не опускались до подобных названий, предпочитая называть его «домом любви и роз». Феликс находился на четвертом этаже, куда допускали только избранных, но для Джисона попасть туда не представляло никакой сложности. Он поднимается на отдельном лифте, и перед ним открывается просторное помещение, погруженное в полумрак с оттенками красного. Золотые лепестки роз на полу и стенах недвусмысленно указывали на присутствие главного гостя. В нос ударяет терпкий запах похоти и разврата, смешивающийся с ароматом алкоголя, сигаретного дыма и, конечно же, свежих цветов. Джисон ступает по усыпанным лепестками золотых роз, и вскоре оказывается прямо перед Феликсом. Полуобнаженный парень поражает своей красотой, несмотря на шрамы, которые лишь добавляют его облику трагической привлекательности. Он без верха, волосы растрепаны, как после бурной ночи, а взгляд затуманен наркотическим дурманом. — Что за спектакль ты сегодня устроил? Убил всех тех парней мне назло? — спрашивает Джисон, стараясь не отрывать взгляда от глаз Феликса, в которых пляшет безумие. Тот криво усмехается. — Что за полицейский пожаловал к нам, господа? — лениво тянет Феликс, окруженный прекрасными юношами, которые, казалось, не замечают Джисона и продолжают ласкать «черную розу». Ему приносят поднос с белой полоской запретного порошка, и Феликс, без тени сомнения, вдыхает ее через нос. Он откидывается назад, закатив глаза от наслаждения, и произносит, словно в бреду: — Не я убил их, а ты. Джисон с изумлением смотрит на Ликса, который тонет в наркотической пучине, позволяя яду подчинить себе разум. — С каких пор ты употребляешь эту дрянь? — сквозь зубы цедит Джисон, с отвращением наблюдая за тем, как красивый парень растягивает губы в безумной улыбке. — Что там? — Всего лишь героин, — невнятно отвечает Феликс, переводя томный взгляд на мужчину рядом с собой и впиваясь в его губы жадным поцелуем. Джисон стискивает кулаки, чувствуя, как ярость подступает к горлу. Этот развратный поцелуй становится последней каплей. Он вскидывается, отрывая мужчину от губ Феликса, отшвыривая его в сторону, и рывком расталкивает остальных, пока Феликс залпом выпивает остатки бордового вина из бокала. — Какого хуя…? — изумляется Ликс, когда Джисон резко хватает его под руку. Тянет к себе и смотрит прямо в глаза, полные злобы и отчаяния. Феликс роняет бокал, который с громким звоном разбивается о кафель у края джакузи. — Едешь домой, — жестко приказывает Джисон, опустив взгляд на губы, которые только что ласкали чужие. — С чего ты взял, что я доеду? — с ехидством усмехается Ликс, едва удерживаясь на ногах. Если бы не сильная хватка Джисона, он давно бы уже рухнул на подушки. Хан вопросительно смотрит в его лицо, замечая, как тот раскусывает белую таблетку, которую он успел закинуть в рот. — Ха-ха, а до этого… Я принял пару семян гавайской розы, — признаётся Ликс, проглатывая таблетку. Перед глазами танцуют непонятные фигуры, слышатся искаженные звуки в опустевшем помещении, а он блаженно улыбается, наслаждаясь приливом расслабления. — Ты сегодня сдохнуть решил? — Джисон от злости бьет Феликса по лицу, заставляя его отшатнуться и схватиться за пылающую щеку. И, пока Феликс в растерянности, Джисон резко наклоняет его к полу и, не церемонясь, засовывает два пальца ему в рот. — Выплевывай. Феликс отчаянно сопротивляется, пытаясь вытолкнуть чужие пальцы, но Джисон крепко держит его, толкая пальцы все глубже, чтобы вызвать рвотный рефлекс у своего разбитого, загубленного любимого. — Не дам тебе сдохнуть, — слова Джисона звучат как проклятие, а взгляд пылает ненавистью и отчаянием. Он с силой впивается пальцами в горло Феликса, не обращая внимания на соленые дорожки слёз, прокладывающие путь по бледным щекам, на тошнотворный запах рвоты, где смешались спиртное и чужая похоть. Джисон толкает глубже, надеясь вырвать из Феликса эту мерзость, но его ярость не знает границ, и каждое его движение причиняет лишь новые мучения, удерживая Феликса в этом жутком положении. Однако Ликс уже ничего не чувствует, его тело — лишь пустая оболочка, онемевшая под воздействием наркотического дурмана, что терзал его несколько часов подряд. И никак не давал ему вырваться из этой агонии смерти. Прочистив желудок Феликса, Хан обессиленно откинулся назад, и тут же его сознание померкло. Джисон, не теряя ни секунды, подхватил его, не желая, чтобы это прекрасное лицо коснулось мерзкой блевотины. Он бережно притянул безвольное тело Феликса к себе, укладывая на грудь, и, прикрыв глаза, крепко обнял. В горле застрял ком – сегодня он едва не потерял любимого навеки. — Хватит делать мне так больно, умоляю, — прошептал Джисон, голос дрожал от страха, а пальцы гладили спутанные волосы спящего парня. Хан с осторожностью вытер слезы и следы рвоты с его бледного лица, а затем поднял его на руки, как драгоценность, и направился к выходу, чтобы покинуть это отвратительное место. Ему помогли открыть дверцу машины, и он бережно усадил Феликса на переднее сиденье, слегка откинув спинку, чтобы тому было удобнее. Джисон пристегнул его ремнем, а затем и сам сел за руль, однако не спешил трогаться. Он понятия не имел, где живет Феликс. Пришлось написать Хёнджину. Тот ответил, пусть и невнятно — видимо, был пьян, но адрес прислал. — Это... совсем недалеко от моего дома, — задумчиво прошептал Джисон, бросив непонимающий взгляд на спящего Ликса. Что это могло значить? Джисон тронулся с места, выехал с парковки и набрал скорость, рассекая улицы пригорода и Сеула, торопясь добраться до квартиры Ликса. Тот жил в высоком небоскребе в престижном районе, а всего в двух-трех зданиях от него находился и дом самого Джисона. Его поразила эта близость — любимый человек был так рядом все это время. Джисона проводили до квартиры Ликса, не задавая лишних вопросов, ведь здесь жили в основном свои. Хан держал на руках, завернутого в плед, Феликса и не отводил от его лица взгляда, словно пытался отыскать ответы. Но парень лишь тихо посапывал. Лифт прибыл на нужный этаж, и Джисону показали нужную дверь, оставив его одного. Хан набрал код, и дверь бесшумно отъехала в сторону, впуская их в квартиру. Джисон, не разуваясь, прошел вглубь квартиры и остановился, оглядываясь. Квартира была роскошной, но при этом очень уютной, наполненной теплом и гармонией. Джисон нахмурился, не понимая, почему в этом месте его сердце бьется быстрее. Маленькие детали, незаметные с первого взгляда, придавали квартире особый шарм. Было очевидно, что интерьер создавал именно Феликс. Он выбрал нежные тона, мебель казалась мягкой и уютной, ковер был не просто грубым паласом, а пушистым и приятным на ощупь. Везде стояли небольшие статуэтки котов и других животных. А в углах комнаты красовались горшки с пышными кустами розовых роз, чьи бутоны напоминал те, что были вытатуированы вокруг шеи Джисона. Джисон скользит взглядом по деталям, узнавая на стенах картины, которые, кажется, он видел много лет назад. Он застывает, окаменев, перед одной из них, хлопая глазами и открыв рот от изумления. Он ее помнил. Картина с силуэтом девушки, держащей несколько роз. Эту картину они рисовали вместе с матерью Феликса, втроём, в давно забытом прошлом. Джисон сглатывает, ощущая, как ком подступает к горлу. Что, черт возьми, происходит? Он машинально отступает на шаг. Может быть, он сходит с ума? Вдруг ему успели что-то ввести, когда он пришёл за Феликсом? Сердце робко бьется в предчувствии чего-то светлого, но мозг тут же пытается выстроить непробиваемые стены, чтобы Джисон не поддался этой опасной надежде. Он встряхивает головой, отгоняя наваждение и, очнувшись от сна, идет в сторону спальни. Просторно, мягко, белоснежные простыни. Рядом с кроватью — тумбочки из темного дерева, а на них в нежных вазах стоят цветы роз, кажется, что они ещё хранят тепло солнца. Джисон бережно опускает Ликса на кровать, укрывает одеялом. Он садится рядом и прикладывает ладонь, которая кажется ему такой чужой, к горячему лбу Феликса. Жар. Он весь мокрый, дышит тяжело, и Джисон, одурманенный ощущениями, не замечал этого раньше. Он вздыхает. — Что же мне делать, родной? — спрашивает себя Джи. — Если я разбужу тебя, ты меня прогонишь. Хан опускает голову, судорожно вдыхая тонкий аромат, витающий в комнате — запах свежести, напоминающий тот самый освежитель, который он когда-то давно подарил Ликсу. — Видимо, я и вправду схожу с ума, — Джисон трёт лицо, снова качая головой, пытаясь отбросить наваждение. — Мне все это кажется… Нужно уходить. Очнется и позаботится о себе, — тихо и уверенно говорит он, поднимаясь на ноги. Он разворачивается к двери, готовый уйти, но… — Хани... Не уходи, — слабая рука, появившаяся из-под одеяла, протягивается к нему, ищет его тепла. Джисон замирает, глаза распахиваются от изумления. Сердце сжимается от боли и нахлынувшей нежности. Его трясет от этого слова, от этого обращения, от голоса, такого родного и близкого. Джисон берет ладонь Феликса, такую маленькую и исхудалую, но такую крепкую. Все раны и кровавые следы от тренировок вдруг блекнут, теряют значение. Сейчас он чувствует лишь то, как Ликс крепко сжимает его руку, утыкаясь головой в подушку. Джисон, давно утерявший надежду, смотрит широко раскрытыми глазами на свернувшегося в клубок парня и, отвернувшись, дает волю слезам. Он плачет беззвучно. Он никогда больше не надеялся услышать «Хани» от своего малыша, даже не думал об этом. Но... что происходит? Неужели, несмотря ни на что, он помнит его? Весь отчет о пытках в Китае базировался на словах Ликса, и теперь Джисона вдруг пронзает озарение. В этом отчете слишком много пробелов, словно одни факты выдумали, а другие тщательно скрыли.