Самый грешный человек в Аркануме

Я НЕ ДОГОВОРИЛА!!!

Чем дальше в лес, тем чаще ловлю себя на мысли, что многое недосказала в этой статье, а по факту воспринимаю это самое недосказанное как нечто само собой разумеющееся и всем видимое с такой же ясностью, как и мне. Сейчас мне кажется, что какие-то тонкости, касающиеся распроклятого советника я упустила. Вот и восстанавливаю справедливость. Не буду делать вид, что я не заинтересованная сторона, и мной руководит исключительно научный интерес. Реймунд мне очень нравится, я люблю шутить про «шестую ветку» во втором сезоне (когда в вариантах с платными выборами фаворитов во всех бесплатных вариантах, традиционно бывших «прогуляться одной», «ни с кем» и «постоять и уйти», вот все эти одиночные выборы заменялись на общество словоохотливого советника), хихикаю с того, что в некоторых сериях вместо имени его называют по должности и пишут эту должность с заглавной буквы (видимо, сроднился — на фикбуке тоже значится только с ней), и люблю сравнивать его с героями Достоевского. Дисклеймер окончен, продолжаю. Непросто с ним примерно всё (хотя, кажется, за четыре-то года я должна была дорасти до уровня эксперта), и, если подбирать метафору, Реймунда я бы окрестила воплощённым оксюмороном. Он их в себе как будто коллекционирует, каждый раз растягивая описание своего характера до бесконечности. Человек он тихий, неконфликтный — и всегда по уши в самых шумных событиях и местах. Не просто почтительный — благоговеющий — а вместе с тем скептик, не верящий ни во что, кроме самой беспощадной логики. Подкупающий своей искренностью — и вечно заметающий за собой следы. Самоотверженный — и откровенно трусоватый. Питающий резкую, почти брезгливую антипатию ко всему вульгарному — обладатель отнюдь не самого взыскательного вкуса. Не лишённый пошловатости (не спрашивайте, откуда я это знаю, просто поверьте на слово — с таким артистизмом смаковать особо пикантные подробности не будет никто) — и скромный как выпускница института благородных девиц. И наивен лукавый царедворец иногда тоже как эта самая девица. Знающий себе цену — чаще всего считает, что на себя можно и рукой махнуть — он, конечно, будет доказывать, что ему просто некогда, что у него стотыщпятьсот других дел, и все — государственной важности, что для него важнее общественное, а мелкие частные интересы — это для него, как борца за светлое будущее, просто неприлично, но вы ему не верьте. Реймунд принадлежит к той категории хорошо воспитанных мальчиков, которые знают, что в свою тарелку надо накладывать в последнюю очередь. Ну а брать себе последний кусочек из общего блюда — это уж откровенное свинство. А вот чего в нём нет ни на йоту, так это аристократизма. По иронии судьбы (точнее, сценария, но давайте сделаем вид, что всё-таки судьбы, и никакой Таролог к этому не причастен), ни в одном мире ему так и не удаётся побывать тем, кто он в глубине души есть на самом деле — интеллигентом-разночинцем. В Тотспеле, кстати, можно было это осуществить… а почему, собственно, нет? Тотспел (Тень) Мрачноватый город грехов, возведённый вокруг прóклятого особняка, явления в нём плутоватого интеллигента так и не удостоился. И, полагаю, на то есть причины. В отличие от обоих королевств, где в основе иллюзорного мира поставленная задача, нуждающаяся в решении, в Тотспеле главное — атмосфера. Смею полагать, за эту самую атмосферу его так любят игроки. Достигается она за счёт масштаба (город маленький, закрытый, уйти куда-то невозможно, каждое новое лицо рассматривается чуть ли не под лупой), повторяемости маршрута (отель как островок цивилизации > улицы с кое-какими заведениями как дыхание жизни, которому не позволяется разгуляться до стихии > лес и кладбище как враждебное к человеку потустороннее пространство, хранящее в себе всё то, что нельзя произнести вслух) и набора черт, характерных для описания его жителей (все за исключением Жозефины (Хозяйки и Хранительницы), Амели (компаса для Селены, указывающей на расстановку сил в этом мире) и фаворитов (выбивающихся из общих правил одиночек) воплощают в себе безусловное принятие этого мира и отсутствие инициативы). Появление хотя бы одной фигуры, нарушившей бы эту симметрию (максимальное число жителей, которых может встретить Селена (без учёта флешбеков) — 12, против 6 солирующих персонажей. Приму, как проводника по мирам, не причисляю ни к тем, ни к другим, она движется наравне с Селеной), серьёзно бы поставило под сомнение основной постулат сезона — весь город хранит свои неприглядные секреты и не желает их раскрывать. Появление Реймунда, даже эпизодическое, не оставило бы от этого постулата камня на камне. Он очень социален, вся его жизнь протекает на людях (а так как семьи у него нет, дома его удерживает разве что необходимость ночного сна), он настойчив, любопытен, к тому же, патологически болтлив. Селене (а ещё лучше Робу) было бы достаточно столкнуться с ним минут на десять, чтобы получить досье на весь город. Не специально, не потому, что он пытается кому-то навредить или подставить (несмотря на свою репутацию злодея, Реймунд настолько лишён желания причинять кому-то вред, что сам в момент проявленной к нему агрессии почти всегда беззащитен), а просто потому что его спросили — ну как он может отказать гостям города в справочной информации? Тем более о таком заметном явлении, как отель и его настоящие и прошлые обитатели. А в качестве приезжего постояльца и вовсе поставит весь город на уши — не сидеть же, в самом деле, в особняке взаперти, когда вокруг столько интересного. Бедная Селена рисковала бы потерять место главного действующего лица, а то и была бы обречена на ежевечерние посиделки, организованные этим остроусым энтузиастом только потому, что у него за день накопилась куча впечатлений, информации и идей по их применению, и их с Робом, а заодно и хозяев дома (даже если очень сопротивляются) нужно срочно в это посвятить. Вот с вами когда-нибудь отчаянно пытались подружиться? Отнимите у Реймунда его принадлежность к какому-то делу или обществу, во имя которых он готов на всё (а уровень его самоотверженности полумер не допускает — во имя долга/дела жизни/людей/государства вывернется наизнанку и ещё будет недоволен, потому что хотел сделать в три раза больше. И, в отличие от Селены, про обеденный перерыв не забудет), и, чтобы не оставаться в одиночестве, которого он не выносит, тут же придумает себе занятие и начнёт искать тех, кого сможет им заинтересовать. Не дают покоя странные порядки в городе? Чудесное совпадение, его тоже. Он уже горит желанием внести сюда свою лепту, все разрешить, всех примирить, и смотрит на вас преданными глазами, не отталкивайте его, пожалуйста, он ОЧЕНЬ старается сделать для вас что-то ценное. Не для того, чтоб его похвалили (этого он как раз никогда не получает и, вероятно, сам не до конца знает, что со всем этим признанием делать), а просто потому что коэффициент полезной деятельности зашкаливает, а тратить его на самого себя как-то глупо — может, у вас есть идея получше? Можете не доверять до конца или просто откровенно терпеть его присутствие, ему более чем достаточно, ведь отвечать будет всегда только перед собственной совестью, а она, как ни странно, предъявляет достаточно много требований к его существованию и бездействия точно не терпит. Пожалуй, это одно из немногих его качеств, в котором нет оксюморонности. В затаившемся во мраке своих сказаний Тотспелу такому гостю (да даже и горожанину) делать нечего. Хотя я регулярно пытаюсь его туда подселить. Слишком уж велико желание к кому-нибудь примкнуть. Только не к церкви, он всё-таки атеист. И даже в этом не вписывается в общую картину. Ну а самая насущная причина вытекает из самой сущности города — Тотспел раскрывал во всех худшие качества, порой трансформируя в них вполне разумные в обычной жизни черты (так в Робе раскрылось недоверие к миру и убеждённость, что ничто, кроме грубой силы, не способно его исправить, в Мэри — пессимизм, отрицающий сам шанс человеческих взаимоотношений, отчего единственным смыслом жизни становятся личные блага — они могут закончиться, но хотя бы не бросят, в Лиаме — страх перед будущим, которое не прощает несовершенства, где ты либо взлетаешь, либо исчезаешь в забвении, третьего не дано, и даже у Берта, ни с кем не вступающего в открытое противостояние, возникает неверие миру, желающему только брать у него всё, что он может предложить, и бросающего на произвол судьбы, когда взять больше нечего). Подобная трансформация с главным героем этого разбора была бы, увы, невозможна — все худшие качества у него неотделимы от лучших, и отдельная теневая личность, которая контрастировала бы со светлой, просто не выделяется — слишком тесно они сплетены, чтобы дать им даже окончательную оценку, а внутренняя противоречивость обрекает на положение вечного отщепенца, который искренне не понимает, что сделал не так, ведь стремится он всегда только к благу. Ситуация первого из иллюзорных миров не даёт Реймунду занять место со стороны одной из баррикад. Интересно, что Деймон, на которого он так или иначе оглядывается всегда (это принципиальная позиция — с Робом занять место оппонента и даже немного конфликтовать он может, с Деймоном — никогда), в Тотспеле также не выбирает сторону, обозначая своё присутствие лишь намёками (случайным столкновением с Селеной на улице и мелькнувшим в разговоре Солсбери упоминании о новом постояльце, но без дальнейших подробностей). Чёткую позицию Деймон (на стороне Роба, которого спасает от ритуала) обретает только в случае повторного возвращения в Тотспел, то есть не самого благоприятного исхода для Селены. Для Реймунда, учитывая его более сложную сеть связей с другими участниками (позиция «кривого зеркала» по отношению к молодым героям (в первую очередь Деймону и Селене), в котором не желаешь отражаться, и в то же время узнаёшь знакомые черты, сложное партнёрство с Жозефиной (её рыцарская принципиальность, неприспособленная к миру компромиссов, всегда проигрывающая в его глазах моральной гибкости и всегда втайне почитаемая, как давно утраченная добродетель), склонность к компромиссу с «властью»), не исключен, по сути, ни один из вариантов: • за сохранение ритуала (сложно совмещается с его гуманизмом и без личного интереса, но нельзя исключать из-за сочувствия или солидарности с одним из заинтересованных участников — а сочувствовать, особенно эмоционально, Реймунд умеет, как и прикрывать глаза на некоторые вещи; учитывая его роль жертвы в Королевстве Теней (особенно учитывая жест Таролога с заключением Лиама в картину) — тем более не стоит исключать) • против ритуала (это увлекательно, на одной стороне с Робом (и, потенциально, с Деймоном), отвечает его представлениям о справедливости, но чревато конфликтом с союзниками из-за желания воспользоваться обходным путём и не действовать напрямую) • пытаться примирить обе стороны (любит брать на себя роль миротворца, точно сыграет роль его непринятие насилия, есть где развернуть поток красноречия, но слишком активное участие в подобном если не снимает, то по крайней мере ставит под сомнение самый глубинный конфликт сезона, что плохо с точки зрения сценария). А согласно основополагающему закону Тотспела, позиция «и волки сыты, и овцы целы» в нём невозможна. И финальный выбор с цугцвангом (где нет ни одного «правильного» выбора, в любом случае кому-то придётся погибнуть) тому примером. Кстати. Помните старика, которого Селена могла спасти от петли? А покончить с собой он пытался после того, как всю его семью выкосила «точка невозврата». Никого не напоминает? Да, та же участь ждала и Реймунда в следующем иллюзорном мире. Только вот он в петлю не полез бы. И даже не потому, что в ту пору был молод и полон жизни. Фокус в том, что кроме семьи, в жизни старика из Тотспела не было ничего, чем он мог бы дорожить и ради чего стоило бы умирать. Альтергроу (Солнце в зените) А вот второй сезон пришёлся Реймунду по вкусу, восполнив, прежде всего, его глубинную потребность в принадлежности. Дав ему законное место и сторону, которую можно поддерживать, Альтергроу получил сразу все добродетели, которые только у него нашлись. Прежде всего, конечно, преданность. Абсолютную. Безоговорочную. И даже не зависящую от отношения к нему лично. Важное уточнение: формулировка «абсолютно и без условий» относится именно к Альтергроу (т.е. всему человечеству), а не конкретно к королевской власти. Особе, занимающей трон, если она желает получить от него что-то помимо положенного ей по праву почтения, придётся ответить на безмолвный, но требовательный вопрос советника «стоит ли этот человек моей преданности?». Если да, и он вас зауважал — вы не пожалеете. Сделает ради вас всё, умильно мурлыкнув напоследок, что это ему только в радость. А всего-то нужно было не пугаться его бьющего через край энтузиазма и не припирать к стенке, если опять засидится до ночи — нет, это он не сети своих коварных планов там плетёт, ему просто здесь спокойнее. Точнее, просто не знает, чем себя занять помимо работы. Дополнительный факт в копилку — работа и отдых у таких людей никогда не разделяется, и найти там какое-то необычное увлечение, которым он занимается просто «для души» практически невозможно — всё так или иначе будет вертеться вокруг своей специальности, без которой не в состоянии протянуть и недели. И вот парадокс (очередной) — несмотря на всю свою тихую интеллигентность, которая, казалось бы, не подразумевает особого заигрывания с властью, оказавшись при дворе, Реймунд разворачивается на всю катушку. И так искусно, что поневоле каждый встречный остаётся в убеждении: перед ним — самый что ни на есть чистейший образец лукавого царедворца с гибкой моралью. А мораль у него настолько гибкая, что даже против совести ни разу погрешить не приходится — оказалось достаточно просто быть для всех чем-то вроде светского исповедника-утешителя. И пусть его насыщенный график вас не смущает, для вас (и именно для вас) у него есть всё время мира. Ещё и поделится какой-нибудь своей головной болью (благо, у него их хватает), чтобы вы не приняли его за какого-нибудь всезнающего и всеведающего, которому легко рассуждать с высоты своей премудрости, а увидели перед собой такого же заблуждающегося, уязвимого и порой даже излишне доверчивого человека. Вот все и разводят руками — ну, хитрец, умеет же в душу влезть. Но разводят руками тоже не без удовлетворения — ведь именно перед ними он тоже приоткрылся чуть больше, чем планировал. А то, что этот исповедник немного смахивает на чёрта — так даже лучше, не будете отвлекаться на его внешность и, чего доброго, не заподозрите, что привлекло вас не его красноречие, а обаяние. На симпатию он особенно и не рассчитывает, вероятно, догадываясь, какое производит впечатление. Сомнительное он впечатление производит, чего уж. У него словно на лице написано «не стоит мне доверять, уж поверьте». И ему это совершенно не мешает. Даже наоборот. Своего он добивается не благодаря, а вопреки, едва ли не сознательно отказываясь от прямого вероломства. Упаси его Колумб корчить перед вами того, кем он не является. Нет-с, почтенные господа, он будет с вами так открыт и искренен, так очарует каким-то немыслимым для царедворца неравнодушием, что вы уже перестаёте замечать его проглядывающую из всех щелей сомнительность, и вот уже внемлете его рассыпчатому, исповедально мурлыкающему голосу, поражаясь, какого вдумчивого и тонко чувствующего человека вам повезло откопать. Да-да, именно откопать — он никогда к вам не полезет сам, максимум — ненавязчиво притронется к вашему локтю (и сразу же извинится, что потревожил!). К вашему недоверию и нежеланию идти на контакт он тоже вполне готов, хотя и уверен, что к концу разговора всё-таки уговорит вас. Или по крайней мере поднимет вам самооценку, ведь на фоне его несвойственной придворным застенчивости и желания во что бы то ни стало поставить по значимости собеседника на ступеньку, а то и две, выше себя, даже самый сомневающийся задумается и, скорее всего, в любезности подняться повыше ему не откажет. Как ни странно, делается у Реймунда это практически бессознательно и уж точно не с внутренним презрением к наивности собеседника. Фокус в том, что он никого не обманывает, не старается понравиться (знает, что получается это у него плохо, и если уж вы, как Деймон, действительно его цените, а не просто подпитываетесь его красноречием, замучает вас своим обожанием и луну вам с неба притащит просто чтобы вы порадовались. Зачем вам луна с неба — задуматься, как правило, не способен) и не усыпляет вашу бдительность. Это его обычная манера общения, помноженная на воспитанность и уважение к статусу. Приветлив он со всеми — в отличие от Роба, никогда не будет показывать свои симпатии и антипатии прямо. Если вы в этом усматриваете потенциальное предательство — ваше право, он-то, скорее всего, скажет об обычной человеческой воспитанности. И на всякий случай примирительно улыбнётся. Чтоб вы не подумали, будто он вам морали читает. Об этом часто забывают, а зря — пока все уважающие себя злодеи мучаются со своим трудным детством, в котором их ждала если не ненависть родственников/сверстников и жестокое избивание ногами, то уж точно трагедия хотя бы в рамках смерти любимого хомячка, Реймунд, как обычно, бравирует своей исключительностью. Он не просто не несчастный, он до двадцати с лишним лет провёл в окружении любящей семьи, и особого желания кому-то грубить или мстить так и не приобрёл. Даже если вы принадлежите к числу тех самых длинноухих, к которым он не питает особой любви, но и интереса тоже — они просто… другие. Да, вероятно, уступают людям в рассудочности (а, поверьте, своей умной голове цену он знает, даже если рвётся отдать её во имя всеобщего блага), подчиняют свою жизнь каким-то немыслимым с точки зрения альтергроузца условностям, но ненавидеть их за это?.. Он попросту не умеет этого делать. Максимум — сокрушаться, и то не из-за конкретных лиц, а из-за несчастливых обстоятельств. И, как бы наивно это ни было, по-настоящему он не верит и в то, что его самого точно так же можно ненавидеть. Не прогнать или оттолкнуть, ладно, пусть даже замахнуться, а именно ненавидеть или физически ему что-то сделать, в том числе убить. Такое у него просто в голове не укладывается, поэтому он всегда терпит, даже не пытаясь защитить себя, а если и возмутится, то всегда с какой-то обиженной беспомощностью, как-то «для приличия». Скорее всего, через минуту этой вспышки сам же застыдится — чего, в самом деле, начал, уж и промолчать не мог. Наказать его всегда есть за что, и он это знает, поэтому не возражает, но ненавидеть — за что? Что он вам сделал, он же только… — и вот он уже оправдывается, вываливая наружу самые саднящие раны, как будто ожидая, что в них сейчас ткнут чем-нибудь острым, но надеясь на чужое понимание. Это не значит, конечно, что вынуть из-под плаща кинжал и прокрутить его в ком-нибудь он не сможет (в конце концов, в сражении с мечом он управляется вполне сносно), но только в том случае, если другого выхода у него нет. Ну а поднимать на кого-то руку — это уже верх не только грубости, но (что гораздо хуже) прежде всего — дикости. А Реймунд — человек цивилизованный, даже очень. В выборе между тем, чтоб прикусить язык и вытерпеть, и уподобиться поведению питекантропа, и разрешить проблему, тупо наваляв противнику, с 300% вероятностью выберет первое. Чего уж там, в него меч сейчас вонзят, а он не то, что защититься — возразить не догадается, будет растерянно моргать и оправдываться. Нет, это он не на жалость давит, это просто черта натуры такая — позаботиться о своих интересах он попросту не умеет, тогда как для кого-то (а ещё чаще — ради какой-то втемяшившейся ему идеи) расшибиться от усердия готов, хотя чувство собственного достоинства (даже с учётом некоторой закомплексованности) Реймунду как раз не чуждо. Он не заискивает, не ждёт признания, но… иначе не может. Ему жизненно необходимо кого-нибудь опекать. Принципиальная разница — не командовать и даже не распоряжаться, взамен давая своё покровительство, а именно отдавать процессу всего себя. Потребность заботиться о ком-то велика у него настолько, что в жизни эта его зачастую довольно бестолковая, почти навязчивая опека, за которую окружающим больше всего хочется надавать ему по голове, даже в масштабах государства приобретает поразительно антропоморфный масштаб — собственную страну Реймунд воспринимает почти как больного, вверенного его хлопотам, и этому больному он не просто пытается облегчить участь — он переживает за него, радуется его малейшему шагу к выздоровлению, а в случае кризиса сам мечется едва не в лихорадке, пробуя то одно, то другое средство. А лучше все сразу. Подозреваю, что этот суетливый и несколько утомительный характер его заботы проистекает из огромного запаса нерастраченной нежности, накопившейся в нём за годы подозрений и одиночества, которую он не знает, куда деть, поэтому по очереди бросается с ней ко всем, обычно получая в лучшем случае сухую благодарность. Вероятнее всего, находясь у подножия трона, в глубине души завидует какому-нибудь сельскому учителю, который целый день вбивает в неокрепшие умы десятичные дроби — подумать только, тот ведёт юношество к свету, взращивает будущих вершителей судеб — а чем занимается он сам? Сыплет цветами красноречия, надеясь, что к его рекомендациям прислушаются (но это не точно!) — сравнение, как видите, выходит не в пользу советника. Не забывайте, фрегат — не бригантина, а Реймунд — не Жозефина аристократом он себя не ощущает вообще никогда и более того, к аристократическим ценностям даже не стремится, не то что не завидует. Время самых важных хэдканонов (со времён «Теодоры», а «Теодора», как я выяснила на днях, оказывается, вышла в том же обновлении, что и 2/2-2/4 серии «Арканума», которые завезли на территорию Долины людскую делегацию): мне всегда казалось, что покуривать Реймунд должен. Не питать к этому никакого пристрастия, не справляться таким образом со стрессом, а просто понемногу баловаться, больше для утилитарных целей, чем для удовольствия (легче присоединиться к компании курящих и вступить в разговор, когда куришь сам, плюс может быть полезно, если хочешь дать себе немного времени на раздумья и при этом избежать неловкой паузы) или чисто шика ради. Так вот, представить, чтобы этот чёрт импозантный мужчина курил что-нибудь статусное и дорогое, со смаком так, не могу решительно. А вот на ходу схватить папироску и затянуться — пожалуйста. Вообще заметно, что детей он любит, настаивает на мягком к ним отношении (давить авторитетом взрослого и пытаться добиться своего криком и угрозами — удел тех самых питекантропов, цивилизованные люди так не поступают) и умеет в нужный момент понимающе исчезнуть за дверью, чтобы не мешать — молодёжь имеет право на свои маленькие секреты. Не переживайте, он их всё равно узнает. И хотя в собственном детстве Селене подобное воспитание не нравилось, она и сейчас предпочитает держаться с детьми построже (особенно неугомонными, которым то прятки, то игры с привидениями, то по кровати королевы бы попрыгать), но когда эта снисходительность распространяется на неё лично — а поводов посуетиться, заметая хвостом изыски её манеры общения она может ему дать предостаточно — совсем не против поэксплуатировать советника ещё. Ну а что, он же сам предлагается! Предлагаться Реймунд действительно любит, почти всегда — не без иронии. Для него это что-то вроде любезности, знака хорошего отношения, а то и желания взять к себе под крыло, но никогда не подхалимства или чинопочитания. Это, пожалуй, главный парадокс, не позволяющий в полной мере причислить его ни к образцовым придворным (на стороне правителя), ни к серым преосвященствам, ведущим свою игру независимо от других участников — он не хочет остаться в одиночестве (т.е. без одобрения или хотя бы понимания его действий) и боится его (время между молодостью и зрелостью протекало у него именно в такой эмоциональной изоляции), но даже находясь внутри системы находит способ сохранять некоторую независимость, ходить по грани, иногда нарушать официальный этикет и несколько «диссидентствовать» даже в роли прирождённого царедворца. В том числе посмеиваться над тем, над чем не следует — не исключая, конечно, и себя самого. Чего он точно лишён, так это снобизма и покровительственного взгляда на кого бы то ни было, недаром забота о благе населения у него с языка не сходит — а все государственные интересы должны быть подчинены единственно этому благу. Для крупного сановника взгляд, мягко выражаясь, несвойственный. А вот для разночинного интеллигента с комплексом вины перед народом — вполне. И это, кстати, единственное, что заставляет Реймунда чувствовать себя в чём-то, но виноватым — в остальном подобные терзания ему чужды, и к себе он относится с изрядной долей юмора. Иногда даже откровенно наплевательски — сарказм или даже прямое издевательство над собой, скорее всего, и издевательством-то, на которое следует обидеться, не сочтёт. А иногда и нарочно делает всё, чтобы его «ударили» — оценить масштаб рисков, либо, что чаще — просто дать кому-то выплеснуть эмоции. И даже униженным и оскорблённым себя не почувствует — а что такого-то? Он отряхнётся и забудет, а другому человеку легче станет. Так что пользуйтесь на здоровье, ему не жалко. Вообще именно в этом иллюзорном мире ему отлично удаются иллюзии, связанные с собственным счастьем — всем он доволен, все у него вокруг милейшие люди (и драяды), всё у него ладится, ко всем найдёт подход, всем угодит и над всем он в глубине души остроумно, по-мефистофельски посмеивается. Очаровываешься этой светящейся безучастностью. Легко ей приписать любые злодейства, даже те, в которых никто не виноват. (Ещё раз о войне Долины с Альтергроу и почему Селена поторопилась с обвинениями) Война, перемирие и ответственность за них лукавого советника больной темой быть так и не перестали, и, честно говоря, причина тому более чем прозаична. Кроется она в том же мощном смысловом акценте, без которого сценарий во многом теряет силу своего воздействия, и тут уже трезвым расчётом порой приходится пренебрегать. По большому счёту, шансов избежать этой войны было более чем достаточно. Даже и при помощи одного только Реймунда, без армии. Представим ситуацию: тот самый зал собраний после победы, где союз Долины и Альтергроу был окончательно разорван. Советника на него, естественно, не приглашали, собрание касалось только драядской стороны, да и сам король получает право голоса разве что в качестве выигрыша на конных состязаниях, так что у остроусого царедворца тут точно нет шансов. И правильно сделали, что не пригласили! Иначе всё собрание превратилось бы в твист между ним и Лолой в духе «Нет, я нижайше прошу прощения, имеется ли возможность ознакомиться с этим документом шестидесятилетней давности, в котором было принято такое ограничение? И, если не затруднит, был бы признателен ещё за действующий свод законов, дабы уточнить пункт №371.56, не входит ли он с ним в противоречие. А что до бетона, поскольку материал он новомодный, я практически уверен, что никаких ограничений касательно его использования согласно законодательству Долины не принималось, и ваше недовольство относительно него обжалованию не подлежит» — «Ваше Величество, или вы велите своему советнику заткнуться, или война начнётся прямо здесь!» — «Виноват, упустил ещё одну небольшую деталь — если принять во внимание пункт №24 со звёздочкой в торговом соглашении, подписанном покойной королевой…» — «Реймунд, мне повторить ещё раз?» — «Всего одно слово, Ваше Величество! — так вот касательно уточнения о нынешнем состоянии границ…» (5 часов спустя) «Да я же для вас старался!» А ведь после этого собрания, на котором его не было (соответственно, о свершившейся катастрофе он мог узнать только из уст Деймона) людей выставили за дверь не настолько скоро, чтоб у Реймунда не нашлось минут 15-20 дойти до покоев Селены и махнуть полученным от Винса конвертиком со словами «Ваше Величество, если бы мои глаза ослепли от слёз, и океан из них поглотил бы Риверсоул, если бы до конца жизни я не брал в рот вина и не ел ничего, кроме прошлогоднего хлеба, и тогда бы не сумел я измерить степень своей вины перед вами (да-да, это всё входит в те самые 15 минут), однако обстоятельства непреодолимой силы вынуждают меня обратиться к совету Долины Наваждения, чтобы оспорить легитимность вашей власти и всех принятых вами решений как королевы. На том основании, что (шурх письмецом) ваш родитель по рождению своему не является подданным Долины Наваждения, ваше нахождение у власти является незаконным и нарушает первоосновы порядков вашей страны. (мягче и доверительнее) Ваше Величество, уймите вашу вельможную ораву, и я это письмецо на ваших глазах на свечке сожгу, и никто не узнает, что оно и на свете-то было, а не желаете — ну что ж я могу поделать, сочувствую вам, правда, по-человечески так сочувствую — вы с вашими господами так храбритесь, как будто армия Альтергроу не на вашей земле находится — по вашему, прошу заметить, приглашению». Шантаж? Безусловно, но когда на другой чаше весов кровопролитие, рискующее опустошить ресурсы обеих стран и окончательно погрузить всё в хаос, потому что градус ненависти друг к другу в связи с последними событиями резко взлетел до критического уровня, то… не в характере Реймунда настолько оберегать свою непогрешимость. Так уж и быть, пережила бы его совесть подобное насилие. Хотя ещё проще было бы вообще ничего специально не делать и ни к какому контакту даже не стремиться, а просто оставить свою армию на бивуаке там же, где она уже успела встать, и не уходить с территории Долины до тех пор, пока все условия не будут соблюдены. Ослабленная двумя стычками с дикарями драядская армия троекратно её превосходящую людскую прогнать точно не сможет, проигнорировать невозможно, волей-неволей остаётся только соглашаться. И никаких тебе дневников Тара и эпических смертей… но это уже не в тему статьи. Забавно, но факт: увидеть, как погибают Берт, Роб и Лиам можно только за алмазы. Я так понимаю, что если не брать этот выбор, можно для себя решить, что с ними всё хорошо, и войну они благополучно пережили? У бедного советника шансов спастись никаких, его убивают в любом случае (либо Деймон в очень пронзительной и по-настоящему берущей за душу сцене, либо Винс — по абсолютно надуманному предлогу и по совсем уж непонятной логике становления призраком), видимо, сценарная логика настолько не терпит, чтобы его голова осталась на плечах, что его судьба в полном охвате освещается даже при бесплатном прохождении. Хорошо это или плохо? Но, поскольку Реймунд оптимист, сочту такое внимание к нему тоже оптимистичным. Как в «Золушке» — Десять знаков внимания! (с) Королевство Теней (Раненая сущность) Трудно быть оптимистом, когда тебя всего лишают. И не за какие-то провинности в прошлом иллюзорном мире (если в чём и виноват, если только в том, что под конец сезона сорвался, наговорил лишнего — выжил бы, рвал бы потом волосы, что позволил себе повысить голос на короля, перед которым по-настоящему благоговел), а исключительно по той причине, что твоя теневая сущность плохо из тебя вычленяется, как это удалось выяснить в Тотспеле. Поэтому положение в новом иллюзорном мире определяется по контрасту с предыдущим. Альтергроу — это апофеоз, наиболее яркое воплощение возможности, дарованной иллюзорным миром. Это всё то, что может дать испытание Таролога — и всё то, что никаким образом не может повлиять на ход испытания. Весь опыт и тонкий ум Реймунда не могут повлиять на ситуацию, разрешить которую не в его власти. Это такая же иллюзия, как и его собственная попытка поверить в свою неуязвимость, но иллюзия, дававшая ему на это основания. Королевство Теней таких оснований не даёт. Более того, оно забирает всё, что могло бы пробудить в нём жажду действия точно так же, как этого лишается сама Селена, в одночасье из королевы превращающаяся даже не в служанку, у которой хотя бы был дом и какой-то социальный статус, а просто в бродяжку. На её фоне «падение» Реймунда ощущается менее болезненным (всё же некоторые привилегии он сохраняет, не растворяясь в числе других крестьян, а занимая более инициативную должность управителя), но зато концентрация стресса на этой должности зашкаливает. Так и хочется его обвинить — в прошлом мире хотя бы можно было любовью к стране оправдать (не обязан же он, в конце концов, беспокоиться о Долине), но уж здесь спуску ему не дают. Теперь уже удары если и наносят, то в прямом смысле слова, к тому же, в этот раз у него появляется прежде отсутствовавшее чувство вины и ещё большая убеждённость, что ударить его — можно. Обидно, конечно, что прямо на людях, и совсем уж промолчать нельзя, но только из-за этого. Все упрёки (по мнению, конечно, самого Реймунда) — вполне заслуженны, даже если с точки зрения логики его вина за неурожаи выглядит примерно как вина в засушливом лете или в выпадении снега. Ему откровенно не везёт, поэтому наведение хотя бы какого-то порядка в общем хаосе уже можно считать шагом вперёд. И, на удивление, так считают все, кто его окружают, кроме него самого. Спросить его в этом мире, как бы сам оценил свои усилия (только без зрителей, наедине) — не приходится сомневаться, что ответил бы без малейшего оправдания. Скорее всего, лаконичным «как подлость». И без комментариев, расценивайте как хотите — в Альтергроу бы с удовольствием разъяснил, Реймунд вообще любит разъяснить и за себя, и за того парня, но здесь его оптимизм значительно приглушён. Хотя всё равно не до полной безнадёжности, какое-то пространство для импровизации он оставляет — не столько чтобы сохранить контроль (приход Сета и всё, что будет дальше, от него мало зависит, иначе ничего бы этого не было), сколько успокоить самого себя и через это уже дать почувствовать другим, что всё же немного свободы ещё есть — проследить за происходящим, вмешаться с вопросом, довести до нужного места — всё, что не запрещено и не навлечёт гнев на кого-то другого. Сам он справится — наклонится пониже, посыплет извинениями, продемонстрирует лояльность. И даже лучше, если какая-то часть раздражения потратится на него — с Сетом нельзя действовать как с живым человеком. Он мертвец, лишнее общение с людьми его утомляет, большая часть его коммуникации — действия. Или, в худшем случае, призыв к ним. Любая лишняя необходимость заговорить для него усилие (ведь говорить с людьми он отвык, они не вступают с ним в общение, а стараются избежать или обречённо покоряются, попадая под его власть), и чем больше их исходит не от его инициативы, тем быстрее он устаёт от смертных и тем быстрее торопится взять своё и покончить до следующего обхода. Не нависай над ним угроза рассердить Сета окончательно и попасть под горячую руку, Реймунд мог бы надоедать ему и больше, но учитывая, что на его доле ещё банда разбойников, которая каким-то образом должна пропадать из числа жителей (а по крайней мере про Деймона Сет точно помнил, и вряд ли его отсутствие никогда не вызывало у него вопросов), а вот случайно появиться в деревне во время обходов точно не должна, да и у самих жителей могут накопиться претензии к разбойникам — участь стать обедом для адских псов грозит им явно меньше — так что принимая это всё во внимание, ответственность на Реймунда сваливается не такая и маленькая, как может показаться со стороны. Но судить ведь можно не только по нему самому. Есть ведь и гораздо более неопровержимые свидетельства, главный из которых — обстановка. Что это за место, в котором он живёт и за которое отвечает, и чем оно отличается? И у меня чувство, что первое впечатление, которое производит Забытая деревня и её обитатели — тишина. Отсутствие конфликтов, что вдвойне удивительно с учётом их постепенного разорения. Слабоутешительное «хорошо не жили, нечего и начинать» здесь не подходит, а утрата привычного образа жизни, даже и какое-то время назад — вещь очень болезненная и потенциально заряженная вспышкой агрессии. И объединение перед лицом общей беды здесь далеко не панацея. За примером, кстати, далеко ходить не надо, именно такая ситуация в истории «И поглотит нас морок» (показательно, что авторство у историй тоже общее, что даёт основание проводить параллели). Да, в «Мороке» нельзя сформулировать одну объединяющую всех опасность — они подстерегают на каждом углу, и схожи они разве что потоками крови. В Забытой деревне всё, конечно, спокойнее. Природа враждебна к человеку (а это и был основной конфликт Альтергроу как страны) там в единственном вопросе — несмотря на все усилия, она, прежде благосклонная, не позволяет ему прокормиться, но вместе с тем человек обрекается и на гнев власть имущего, который, в свою очередь, порождает кару в лице обходов Сета, которые сокращают число жителей, тем самым лишая урожай следующего года достаточного числа рабочих рук, отчего он обречён быть ещё меньше, и так далее. Перспектива, откровенно говоря, жутковатая. Лола рассказывала, что на некоторых жителях деревни тоже есть метки Таролога. И, несмотря на всё это, жизнь в деревне течёт мирно, никто никого ни в чём не винит (хотя поводов предостаточно, от абстрактной ненависти к фигуре на троне до банального «ну почему я, а не он?»), стараются друг другу помогать, а к каре… к каре привыкли. Страшно, но это не значит, что потом те, кому повезло (пока) остаться в живых, не найдут в себе силы улыбаться и продолжать работать и жить. Ощущения какой-то беспросветности, обречённости и просто серого уныния (внешний вид фонов как раз откровенно сер) на удивление не ощущается. И, кстати, Реймунда никто ничем не попрекает. Даже в сердцах, даже в пьяном виде. Для местных он не злодей, просто старается как может, хотя бы как-то договаривается, хотя бы как-то держится, не впадая в уныние, за которым приходит нежелание вообще находить какой-то смысл в своём существовании. Выходит, не так уж и плохо справляется, несмотря на постоянное напряжение, страх, необходимость взвешивать каждое своё слово и действие (последствия могут быть непредсказуемыми) вкупе с привычным замалчиванием, усталостью и в довершение всего недоеданием, из необходимости ставшего уже обыденностью. Хотя сам, конечно, в глубине души себя уже давно возненавидел. Просто знает, что никому от его ненависти легче не становится. Кстати, уход Деймона из деревни, даже на промысел, когда Лола остаётся дома и, соответственно, подвергается как прямой опасности (от Сета), так и просто бытовым сценам, в которых она может оказаться с незащищённой стороны (ведь её могут начать задирать или даже упрекать из-за ушедшего брата, а она в силу характера не сможет держать оборону, как могла бы на её месте Селена (Селена бы, вероятно, просто вытолкала за дверь всех, кто смеет что-то говорить про её семью), может выглядеть не слишком надёжным поступком с его стороны. Тем более что Деймона в истории показали как человека ответственного и способного к глубокому пониманию других. Он не стал бы просто так подвергать сестру риску (он и в жизни относится к ней бережно). И можно догадаться, почему он всё же принимает решение не забрать Лолу с собой, а оставить в родительском доме. Да, там она будет с ними. Но их родители (а точнее Селены) могут дать Лоле заботу и любовь, но не защиту. Но один человек в деревне всё же имеется, который может так присмотреть за Лолой, чтобы на неё никто не поглядывал косо, так вести себя с Сетом, чтобы, несмотря на парализующий страх, охватывающий Лолу в его присутствии, с которым она не может справиться, невольно обращая на себя внимание, Сет не останавливался напротив неё и не замечал достаточно долго (а приходит к ним Сет уже достаточно давно и достаточно часто, чтобы его появление воспринималось не как кара неба и катастрофа, а привычное, хотя и пугающее, условие их жизни) и достаточно тепло к ней относится, чтобы прислушиваться и уступать ей. Конечно, Деймон не может помнить об Альтергроу, что он, простой крестьянский парень, был когда-то коронован, и был у него хоть и не лишённый недостатков, но смекалистый и готовый ради него на всё сподвижник. Зато наблюдать за людьми он умеет в любом мире, и напуганная растерянность их управляющего перед Сетом Деймона, скорее всего, не обманет, и он догадывается, что за этой растерянностью скрывается расчётливая и деятельная натура. А то, что происходящее глубоко задело и поломало её, превратив в задёрганного, измученного вечной головной болью человека, так это они тут все такие — что же теперь, не дышать им, что ли? Здесь меньше рассудочности, меньше холода власти, неминуемого в Альтергроу за счёт большей дистанции, зато больше самой уязвимой (и, соответственно, самой тщательно запрятанной) черты в характере Реймунда. Несмотря на все родственные перетасовки в иллюзорных мирах, основной стержень, на котором постепенно выстраивалась личность того или иного путешественника по мирам, сохраняется. Выпала ли в этом или реальном мире какая-то семейная трагедия на долю Реймунда сказать сложно (но можно предположить, принимая во внимание его тотальное одиночество и сохранение связи только с Деймоном, который ему совершенно точно не родственник), но даже в этой глубоко травмированной роли не изменяет привычке пропускать все события через себя, удерживать руку на пульсе и стараться сохранять своё положение опекающего, избегая более личной привязанности (зная, что иначе будет переживать слишком болезненно и может сломаться окончательно). О личном и частном Вообще, оглядываясь на прорывающееся у него иногда любование идиллическими картинами, закрадывается подозрение, что Реймунд человек-то на самом деле очень сентиментальный. Из числа тех, кто способен годами хранить никому не нужное старьё, окрашенное светлой грустью воспоминаний о былом, а читая, на полном серьёзе переживает, точно ли в конце все поженятся. Хотя, конечно, скажет, что просто дал своей лопающейся от переизбытка интеллекта голове минутку отдохнуть. Вся сфера чувств в целом блещет у него святой наивностью. Другим будет читать лекцию, как важно анализировать поступки и поведение потенциального избранника или избранницы, не делать поспешных выводов и проверять его/её кредитную историю, пока сам будет томиться по мельком увиденной прекрасной незнакомке, присочинит ей ещё кучу совершенств, но из стеснительности решится разве что мило улыбнуться (и то покраснеть — неудобно как-то). Вот прелюдии — это действительно его стихия, тянуть время, не переходя к самому процессу (во всех смыслах) может бесконечно. Да и всё, что выходит за рамки рационального, по большей части оставляет его в тупике. При этом и чувствовать, и привязываться он как раз умеет, и даже (в случае достаточно благополучной обстановки — потому что за своим и чужим душевным здоровьем следит, не допуская срывов — влияют на работоспособность, да, честно говоря, и на самочувствие тоже, а уже не двадцать лет, понимать надо) тянется к тем, кто, как ему кажется, получше к нему относится, но вот побороть глубинное убеждение, что всем от него нужны только мозги, и любое более тёплое общение — всегда плата или инвестиция, поэтому стать бесполезным, утратить возможность участвовать в общем деле или оказывать кому-то помощь для него смертельно — с этим справиться практически невозможно. Потребность в людях, с которыми можно взаимодействовать и хотя бы что-то приятное для них делать (хоть анекдотами их развлекать, если совсем уж ничего больше от него не зависит) настолько у него велика, что без шума крупного города за окном и уснуть не сможет — с перепугу подумает, что, наверное, уже умер, раз такая тишина вокруг. Но вот уют и какие-то бытовые мелочи, которые делают жизнь приятнее, замечает всегда и с удовольствием всем этим пользуется, позиция «да не нужно мне ничего, я так, на коврике у двери могу переночевать», которая для кого-то может быть абсолютно искренним убеждением, для Реймунда — чистейшее кокетство, показная скромность, которая вытащит из вас лучшие условия и примет их «просто чтобы вас не обижать)))» — не верьте его кроткому взгляду, он тот ещё сибарит. Только под прикрытием, чтоб вы на него не обиделись. Если обидитесь, тогда он лучше действительно на коврике у двери, переживать же за вас будет. Чуткость у него природная (не просто так в людях разбирается), но почти всегда чем-нибудь прикрытая — или шутками, или благовидными предлогами, или плутоватым тоном голоса — боится, что иначе поднимут на смех. И да, никому не говорите, но я вам сейчас расскажу главный секрет небес этого чёрта милейшего мужчины. Секрет в том, что он очень любит делать из себя Мефистофеля и репетировать на вас чары своей инфернальной улыбки, но, если ему не подыгрывать, а проявить теплоту к его слабостям (их у него много) — расплачется и всю оставшуюся жизнь будет прикладывать этот случай к сердцу как целебный бальзам. Потихоньку, конечно. Да и в целом его злодейский образ, который он очень сильно в себе культивирует, оберегает и с удовольствием выставляет напоказ возник не от какого-то особого склада характера, а единственно от… … несоответствия тому стереотипному набору представлений, что полагается делать сильному полу. И, несмотря на весь свой ум, Реймунд присматривается именно к самым что ни на есть примитивным действиям — уважающий себя мужчина отжимается на мизинце, вливает в себя любое количество алкоголя и не пьянеет, а, просто выйдя покурить, голыми руками положит в подворотне десятерых вооружённых бандитов и спасёт длинноногую красотку. Топливо для развития комплекса неполноценности, мягко говоря, зашкаливает. Даже для Реймунда, который эту грубую физическую силу презирает всеми фибрами души. Но ведь при всём презрении с ней же всё равно приходится считаться… И вот он любовно взращивает в себе всю эту чертовщинку (которая ему, к тому же, очень к лицу), подмигивает, намекает, прячет в усы ухмылочку, да и просто выгуливает хитрое выражение лица, всем видом показывая — он не просто не желает во всём этом участвовать — ему противно даже думать, что кто-то может заподозрить его в симпатии ко всей этой геройской романтике. А то, что он вечно пытается набиться в дружбу к тем, кто совмещает милую его сердцу интеллигентность с тем самым образом героя, который ничего не боится и рвётся в бой — это вам показалось. Это он просто интересный феномен изучает, чтобы козни лучше строить. И вообще никто ему, тёмному гению-манипулятору, не нужен, кроме своих коварных планов. Тёмного гения хотя бы как-то, но уважают. А он всё-таки цену себе и своим способностям знает. Но от комплексов всё равно страдает. Так и мечется, не в силах решить, чего же ему хочется больше — чтоб пожалели и сочувственно погладили по плечу, чтоб рассказали о сложной ситуации, в которой оказались, потому что слушать и вслушиваться он умеет так же отменно, как говорить сам, или чтоб тихо крестились при его появлении и протирали ручку двери, за которую он взялся, святой водой со спиртом, ведь благодарность — вещица весьма хрупкого свойства (ох, ему ли не знать!), а вот страх — валюта понадёжнее. Жаль, что помнит об этом старый лис ровно до тех пор, пока кто-то, хотя бы шутки ради, не погладит по чернобурой шерсти. Сразу станет шёлковым, будет млеть, замирать от восторга, оближет вам руки из благодарности и будет смотреть какими глазами, что даже неловко станет, так что соразмеряйте возможности. P. S. Помните моду с выбором себе «предмета» и его последующим «обожанием» в институтах благородных девиц? Рискуя окончательно обрушить инфернальную репутацию советника, признаемся — будь к нему жизнь чуть справедливее, это было бы его любимое занятие — обожал бы кого-нибудь с утра до вечера. Но поскольку жизнь его не балует, пришлось переквалифицироваться в Мефистофеля. И у него, надо сказать, получается.