Сванте, который нигде не успел

      Дерево в комнате Микко пахло не так, как пахло настоящее дерево, из которых строили здания: оно было слишком новым и слишком скучным. Дерево, из которого был сделан забор Тапио, он больше не увидит. Тапио перестал приходить ему даже в мыслях. Мысли пугали настолько сильно, что Микко впадал в полное оцепенение: вдруг найдут? При нём осталась верёвка, на которой он хотел увести Тапио, у Тапио осталась его потерянная перчатка, по которой его могли вычислить и арестовать. Все выходные Микко боялся даже из дома высунуться, а любой звук, напоминающий речь или шаги, заставлял его прятаться в шкаф или под кровать. Выходные как выходные были в этом месяце последние — сегодня-завтра возвращался отец, а значит снова надо будет вставать в воскресенье ни свет ни заря и тащиться в эту дурацкую церковь.       — И где этот Бог, когда мне так плохо? — Микко говорил тихо и с опаской, но очень зло, представляя на стене напротив своего собеседника — искаженное лицо со страшными глазами и неестественно выгнутыми руками, — тебе нравится смотреть на мои страдания? Сколько мне ещё терпеть? В чём я виноват? Чего такого я прошу?!       Не сдерживая злость, Микко швырнул в стену плюшевую лошадь, и упал лицом в подушку. Все игрушки, вопреки частым родительским практикам, были его — Сванте свои не отдал, да и вкусы в играх у них очень различались: Сванте любил играть в школу, в путешествия и в ветеринара, а Микко — либо в лошадок, либо в войнушку, при том, что лошадок в войнушке быть ни в коем случае не могло. Мама всегда говорила, что не считала Микко вторичным продолжением Сванте или наоборот — выгодной заменой, и оба мальчика действительно не чувствовали между собой никакой борьбы. Мама была мудрой и хорошо их воспитывала (Микко сверялся с книжкой!), но не могла никак ему помочь.       Микко встал, побродил по комнате и, немного успокоившись, уставился на высокий стеллаж, сверху донизу заставленный игрушечными лошадками.       — Вас пятьдесят четыре и вы все пластмассовые. Но я вас не виню, — мальчик заботливо погладил пальцем морду одной из них, — но я бы обменял вас на одного живого Тапио. Или не Тапио. Он же не пошёл за мной.       Микко лёг на спину посреди комнаты и стеклянными глазами уставился в косой потолок. Примерялся. Он мог пережить, что вредные хозяева Тапио могли хотеть его прогнать, но понимать, что Тапио уже чей-то и быть его не хотел собственной волей было так больно, что хотелось забыть этот день целиком. Мир то ли отвернулся от него, то ли рухнул прямо под ногами, как с грохотом съезжал с крыши подтаявший снег. Микко очень не любил весну, потому что весной таял снег. Снег, это всё, что у него было, после мыслей о Тапио.       — Почему у меня не может быть такого, как Тапио? Совсем маленького. Он бы любил меня, я бы сам его вырастил. И никому бы не дал трогать, даже Сванте.       Сванте опять был дома. Кажется, он уходил только тогда, когда самого Микко не было дома или он был занят чем-то, требующим неотрывного внимания, а его странный дружок без имени приходил прямо к ним домой и без спроса. Микко боялся его и вздрагивал при каждом подозрительном звуке снизу, а мама почему-то не обращала на это никакого внимания, считая это нормальным. У самого Микко же друзей, которых можно было бы пригласить домой, не было: все тут же стали издеваться над ним, узнав, что он любит лошадей, потому что лошади были только для девчонок. Исходя из этого, Микко пытался дружить с девчонками, чтобы выведать у них, как получить лошадей, но те секретами делиться не стали, прикинувшись, что не знают, и он обиделся на них.       Сванте, наверное, считал глупостью, что Микко был так помешан на такой ерунде, если он вообще знал о том, что Микко может что-то тревожить. А ещё Сванте умел зашивать штаны так, что даже не заметишь. Микко, наконец осознав, что тогда случилось, решил зашить дырку на шарфе.       «А что поделать? — Микко вышел из комнаты и украдкой заглянул за угол коридора. Никого, и шума нет, — я же не потому что сдался, а чтобы меня не нашли по дырке на шарфе, если будут обвинять в попытке кражи. Каждый хозяин же отличит дыру от зубов его коня от любой другой дыры, — Микко вдруг укололо так больно, что он оступился, переходя через порог комнаты Сванте, — я бы отличил.»       Стараясь не смотреть по сторонам слишком навязчиво из уважения к брату, Микко быстро открывал мелкие ящики в столе и спустя пару минут нашел моток чёрных ниток и воткнутую в него иглу.       Тенью проскользнув обратно, Микко вытащил из-под подушки заветный шарф, всё ещё пахнущий шерстью Тапио, и уселся на пол.       Шить Микко не умел и вообще считал это занятие девчачьей глупостью, но дыра в шарфе больше не могла существовать, будто вместе с красно-синими нитками порвалось что-то важное в его душе. Сделав пару кривых широких стежков, мальчик посмотрел на высокую полку с маленькими лошадками. Игла пошла мимо и нитка запуталась в крепкий узел.       — Чёрт! Да что б тебя! — Микко редко бывал зол, но сейчас бессилие было так велико, что он ничего не мог с собой поделать, кроме так рычать и бить кулаками дощатые полы. Мама настаивала на том, чтобы там лежал ковёр, но на ковёр невозможно было ставить маленьких лошадок.       Прямо зубами разодрав перепутавшиеся нитки, Микко начал заново. Вдох, выдох. Главное ни о чём не думать. Сванте говорил, что когда готовишь пирог — надо думать о пироге, а Микко искренне не понимал, что значит думать о пироге и как вообще о нём думать, если понять, что ты готовишь пирог и что туда положить — это дело пары секунд. Сейчас, чтобы закончить, приходилось думать о нитках, и от этого Микко чувствовал себя таким отвратительно мёртвым и ничтожным, что аж зубы сводило.       Когда было почти готово, по ушам ударило призрачное ржание. Микко уколол палец и замер, вцепившись в шарф и глядя прямо перед собой. Оно кружило где-то рядом.       — Да ничего у меня не получается! — Микко бросил иглу куда-то под кровать и отчаянно зарыдал, — кто придумал эти дурацкие шарфы?! Кто их вообще зашивает, когда можно выкинуть?! — Микко кричал и бил руками по полу, даже не думая, слышит ли его кто-то, — кто придумал этих чёртовых коней?!       Мальчик вдруг замолчал, испугавшись собственных слов. Вот так от всего отказаться, просто испугавшись?       — Кто придумал этих чёртовых коней? — повторял Микко, медленно прохаживаясь по комнате на мысочках, — Кто? Придумал? Этих? Чёртовых? Коней?..       Голова кружилась. В висках стучало. Призрачное ржание всё ещё отдавало эхом в голове; не знай Микко всей правды, решил бы, что ласковым.       — Кто придумал этих чёртовых коней? — Микко упал на пол и заглянул под кровать. Иглы было не видно, зато нашлась коробка из-под конструктора, который он попросил на Рождество только потому что там был один маленький глупо сделанный разборный конь, — кто? — Микко прикрыл глаза и странно замычал, пытаясь перестать как заколдованный повторять одну и ту же фразу, — кто придумал этих чёртовых коней? — он подошёл к полке и разом сгрёб с неё десяток пластиковых лошадок. Коробка была большая — поместились все.       Микко перестал говорить вслух, но из мыслей оно упорно не шло.       «Кто придумал этих чёртовых коней?» — мальчик снова пошарился под кроватью и нашёл выброшенную иглу. Взял шарф и спокойно вытащил нитки, продел в иглу новую и принялся зашивать коробку.       — С меня достаточно, — выдохнул Микко, завязывая последний узел, и фраза, казалось, навсегда въевшаяся в сознание, мигом испарилась.       Мальчик вымученно улыбнулся, спокойным взглядом оглядел комнату, взял шарф и вышел.       «Хорошие решения никогда не принимаются впопыхах. Я же не воткнул себе иглу в горло, пока мне было совсем плохо.»       Микко выглядел спокойным, но от страха у него не гнулись ноги.       — Ну как ты? — в прихожей с ним внезапно столкнулся Сванте.       — Хорошо, — Микко даже не притворялся, чувствуя на душе такое умиротворение, что Сванте начал искренне радоваться, что его брату стало лучше, а в том, что ему было плохо, Сванте не сомневался, только едва ли знал, как помочь, прекрасно понимая, какой кошмар может случиться, если Микко вдруг решит, что эта помощь — снисхождение и унижение.       — Я рад. Опять гулять?       — Да. Хочу посмотреть на снег, — безлико отозвался Микко, снимая с крючка верёвку, на которой пытался увести Тапио. На вопрос мамы, откуда это, он сказал, что нашёл для будущей собаки Сванте поводок, и она поверила. Сванте же очень насторожился, не помня за Микко такую радость за свою мечту.       — Ты снега что ли не видел? — он почти удивился. Микко любил зиму, но никогда не обращал внимание на то, из чего эта зима складывается.       — Видел. Но это же последний.       Микко неспешно оделся, стараясь не смотреть ни на Сванте, ни по сторонам, застегнул куртку до самого подбородка и положил в карман верёвку.       — Сегодня, кстати, папа приедет.       Микко молчал.       — Я печенье испеку, твоё любимое.       Микко молчал.       — М? — мальчик, пару секунд посмотрев брату в глаза, будто думая что-то сказать, задрал голову, как всегда перед тем, как уйти на прогулку.       — Хорошо тебе погулять, — Сванте улыбнулся, потрепал Микко по голове и затянул на его шее шарф.

***

      Микко впервые пошёл в лес без лыж при том, что лежал снег. Пошёл случайной дорогой, через самую чащу, спотыкаясь об торчащие из-под чуть стаявшего снега корешки. Корешки копал Тапио.       Микко не знал, куда он шёл, но знал, зачем, и, зайдя достаточно далеко, остановился и посмотрел назад. Потеряться тут было — только глазом моргни, но к своей досаде Микко прекрасно знал, как идти обратно. Только не собирался.       Мальчик огляделся по сторонам. Есть ветка, есть верёвка. Сванте учил Микко вязать узлы, но из всех он запомнил только бегущий узел, потому что им привязывали лошадей. Микко примерился, размахнулся и закинул небольшую петлю на лысую ветку. Он не должен был достаться безмолвной земле.       Вздохнув, Микко забрался на пень, застегнул карабин на верёвке петлёй и посмотрел наверх. Плохо завязал, слишком близко к концу — обломится. Ещё и петля высоко — прямо над его головой.       Лес замолчал и замер.       Микко стоял на высоком пне и чувствовал, как по щекам хлещет ледяной ветер, как жгутся следы от слёз и как мороз щиплет гаснущие остывшие глаза.       «Нет, — Микко шмыгнул носом, утёр слёзы рукавом и отпустил верёвку, — почему прямо сейчас? — он посмотрел вниз с пня, так, будто собирался прыгать с обрыва, — но почему не прямо сейчас? А когда?»       Дома сейчас сидел Сванте, пёк новое овсяное печенье и ни о чём не подозревал. Мама, наверное, уже пришла со своего кружка и тоже сидела дома и пила чай, обсуждая со Сванте какую-то бытовую ерунду, в которой сам Микко не находил ничего, кроме уныния. Папа либо уже сидел в поезде, либо собирал вещи, думая о том, как совсем скоро подойдёт к дому, увидит тёплые-тёплые огоньки, улыбнётся себе и своему счастью и сядет со всеми пить чай с овсяным печеньем. Но никто не мог подумать о нём и спасти, пускай о спасении Микко всегда боялся просить. Разве можно было винить за такое? Можно было, как за двойную трусость и слабость. От мыслей о доме в костях похолодело, а сумерки сделались ещё тревожнее. Один Микко хотел убить другого Микко, но второй Микко желал спасения.       Может, он заслужил?..       Сердце колотилось. Подняв ногу, чтобы сделать шаг с пня прочь, мальчик тут же поставил её обратно, снова посмотрел наверх и отстегнул карабин. Он столько раз ходил мимо и упускал шанс, что этот шанс стал таким важным, что убил его. И сейчас нельзя было уйти. Ещё и папа наверняка ругаться будет.       Микко прицепил крючок к дырке в шарфе, которую оставил Тапио.       — Будь ты проклят!!!       Встрепенулись сидевшие на дальних ветках птицы. С веток бесшумно упал снег. Тишина больно ударила Микко по затылку и проступила пустой испариной на гаснущих глазах.       Микко сжал руку на шарфе, как если бы обнимал Сванте, который только пару часов назад ему его и завязывал, и зачем-то задержал дыхание.       Вдалеке горели огоньки: его деревня, на холме чуть левее — церковь, ещё ближе к краю холма с узкоколейкой — школа. Над домом сверкнула и погасла первая яркая-яркая звезда.       Микко шагнул.

***

      Сванте вздохнул, сдержанно улыбнулся и обнял отца.       — Сванте, ты что, вырос?       — Конечно! — он отошёл и выпрямился, горделиво задрав подбородок, — я уже выше холодильника, а ты не заметил.       После вахты отец редко выглядел отдохнувшим, но сейчас был в удивительно хорошем настроении и полон сил. Возвращаться домой всегда было приятно, а его дом даже человек, не связанный с ним особыми воспоминаниями, мог назвать очень и очень уютным: в каких-то комнатах на первом этаже были забитые паклей бревенчатые стены, в каких-то — приятного голубоватого цвета обои, и все предметы были расставлены так, будто это был не настоящий дом, а фотография из журнала по дизайну интерьера или дорогой игрушечный макет. Ингрид делала всё, чтобы всё вокруг выглядело приятно: оно пестрило деталями, но при этом ничто не казалось лишним, разве что, кроме комнаты Микко, которую он наотрез отказался украшать хоть чем-то, говоря, что стены нужны не для картин, а для его будущих медалей.       — Я думала до весны не дождусь, — Ингрид, как-то странно, но свойственно самой себе улыбаясь, обняла мужа.       — Так уже середина марта.       — Не спал — не завтра, есть снег — не весна, — Сванте бодро шмыгнул на кухню и достал из духовки противень с печеньем. Как раз ещё тёплое.       «Ну и где мелкий бродит? Я ему даже специально орехи с шоколадом туда положил.» — Сванте нахмурился, глядя на три крайних печенья, которые сделал специально для брата. Да, он и сам был против того, когда отец требовал пунктуальности до секунды, и пускай за печенья и всё такое отчего-то было обидно, но Сванте Микко не винил. Да, Микко не придавал значения очень многим мелочам, но только потому что видел жизнь настолько яркой, что этих мелочей было просто не разглядеть. Сванте хотел так же и почти завидовал, не помня, умел ли он когда-то видеть таким ярким, или банальное взросление было здесь не при чём.       — Как там?       — Без изменений, — Эрик повесил куртку и отправился мыть руки. Ингрид, опершись бедром на тахту, проводила его спокойно-радостным взглядом, — всё дорожает. Опять, — Они смотрелись довольно странной, почти карикатурной парой: Эрик даже дома выглядел и вёл себя так, что его тянуло называть не иначе как «герр Йонссон», а Ингрид разрешала детям ложиться во сколько захочется и красила волосы в розовый с голубым.       Сванте тем временем уже разложил тарелки и посматривал в окно, барабаня пальцами по столешнице. Обычно, когда Микко уходил уставшим, он не гулял долго, а выглядел он, несмотря на спокойствие, крайне уставшим.       Решив для себя, что это был тот самый «крайний случай», Сванте достал из кармана телефон и набрал номер брата. Спустя пару секунд с табуретки у двери заиграла музыка. Микко никогда не носил с собой телефон, слишком боясь потерять.       — Ну что за безвкусный рокешник? — Сванте злился не на звонок на телефоне Микко, а на то, что тот его не взял с собой, но одёргивал себя, считая, что требование носить с собой телефон, когда не хочется — просто издевательство.       — Ты сам на себя ругаешься? — усмехнулась Ингрид, садясь за стол. Её, кажется, совсем не беспокоило то, что уже было почти темно, а её младший сын всё ещё бродил по лесу. Микко нельзя было ходить к кому-то в гости или в магазин, но отчего-то его родители считали, что прогулка в лесу в одиночку — это вполне безопасно.       — Ну Ингрид! — Сванте раздраженно бросил телефон на столешницу.       — Что «Ингрид»? Ему этот телефон со всеми рингтонами от тебя достался, — иногда и Эрику, и Сванте, и даже Микко казалось, что Ингрид и сама не то, чтобы выросла из юношеского азарта, отчего создавалось неуютное чувство того, что что-то с чем-то не сходилось.       Сванте, оторвавшись от окна, тоже сел ужинать. Эрик, с пафосом оглядев комнату, принялся молиться, даже не обращая внимание на то, что и его сын, и жена, бормочут какой-то бессвязный набор слов на несуществующем языке. Обычно в такие моменты Микко говорил «не буду!» и просто уходил на улицу, заверив всех, что не голоден, и его твёрдого «не буду!» сейчас очень не хватало.       Сванте, несмотря на добрую и тёплую атмосферу дома, было как-то неприятно тревожно. По весне и его, и Микко, часто посещала особая почти восторженная тревога, которую они называли колющеснежной, но то, что сейчас испытывал Сванте, было куда больше похоже на пустоту или панику, чем на восторженное ожидание чего-то хорошего.       — А где Микко? - спросил вдруг отец.       — Да он придёт сейчас, — Ингрид махнула рукой, — первый раз что ли? У нас Микко лесной зверёк.       Эрик рассмеялся.       Сванте устало подпёр голову кулаком и посмотрел в окно. Темно, почти ничего не видно, кроме его собственного отражения, отсветов от последнего снега и теней деревьев неподалёку. Моргнув, Сванте не заметил, как вспыхнула и погасла первая яркая-яркая звезда.