Часть 2. Under a funeral moon. Глава 1. Мертвец
6 мая 2023 г., 22:30
Примечания:
Darkthrone - Under a funeral moon
Сванте сидел за компьютером, лениво щёлкая гиперссылки на каком-то очередном сайте очередного университета (или коллежда?), периодически поглядывая в окно и вздыхая. Сайты загружались в час по чайной ложке, и с каждой загруженной страницей Сванте было всё сложнее понимать, что там написано.
«Университет сельскохозяйственных наук». На картинке — странное искусственно выглядящее здание с государственным флагом.
«Теория и практика — с первого семестра.» Полистав картинки, Сванте увидел всё такой же искусственно выглядящий белый забор, а за ним — трех девиц в белых брюках, сидящих на конях. Сванте ощутил, как его схватили холодные руки, и дёрганно пролистал дальше.
«Номер 12 в международном рейтинге по дисциплине «растениеводство и животноводство». Съехавшая корона возле номера явно намекала на то, что поступить туда будет очень непросто. Вот только как поступать? Как подавать заявление? Где искать список документов? Какие экзамены нужно писать?
Сванте со вздохом откинулся на спинку кресла и закатил глаза, глядя в потолок. Вероятно, вопрос того, как ездить на автобусе, должен был волновать его гораздо больше, но раз большой город, то и большая жизнь. Нужно сходу играть по-крупному, время на раздумье у него было бы, переедь он сюда лет пять назад.
«Королевский институт технологий.» Опять что-то королевское. Герб во всю страницу и снова никакой информации, что нужно для того, чтобы стать королевским технологом.
В конец устав сидеть, Сванте выключил компьютер и направился вниз. Снизу слышалась подозрительная возня.
— Корень!!! — воскликнул Сванте, едва не падая с лестницы. Перед глазами открывалась крайне странная, но привычная картина: на диване в гостиной, включив телевизор так, что стены тряслись, сидел его ровесник бомжеватого вида и пил газировку, найденную в холодильнике здесь же.
— Сванте! — тот обернулся, едва не поперхнувшись, и радостно развёл руками, — вот уж не ждал!
— Не ждал меня, в моей же доме? — обрадованный до дрожи, Сванте перепрыгнул через спинку дивана и плюхнулся рядом, — да ты издеваешься! А ты тут как?
— Да за тобой поехал, как жена каторжника, — Корень встряхнул сальными волосами и протянул Сванте бутылку с газировкой, — бушь?
Сванте отхлебнул и поморщился. Господи, да сколько ей лет?! Кажется, это была та самая газировка, которую он купил две недели назад на заправке, когда они переезжали.
— Так как вообще?
— А вот так! Распечатал в администрации подробную карту, подгадал момент, когда мамка трезвая и сказал: «Заводи мотор, маманя, поехали!»
Корень жил как в американском кино — в доме на колёсах. Как уточнял сам Корень, в дурдоме на колёсах, учитывая то, что его мать постоянно влипала в неприятности и в связи с этим меняла место работы быстрее, чем сменялся месяц на календаре.
— А вот я права получу и буду нас куда хочешь катать. В любое время, я-то всегда трезвый.
— Зря-зря, — засмеялся Корень, залпом допивая газировку.
Когда они жили на старом месте, Корня знала вся округа. Слава была ни дурная, ни добрая — просто все знали, что есть один очень дружелюбный милый паренёк, который ко всем приходит без спроса погостить. Несмотря на очевидно тяжелую судьбу, жалости Корень не вызывал: слишком уж самодостаточным и наглым был; отец боялся, что Сванте, или, того хуже, Микко, может перенять эту самую наглость по простоте душевной, и не разрешал много с ним общаться. На деле же, Микко был настолько замкнут, что ни одна сила на свете не могла вмешаться в ход его мыслей, а Сванте был так гибок, что легко отличал, что может быть примером для подражания, а что нет.
— А ты что на новом месте делать будешь? — Сванте сделал телевизор потише.
— Тусить.
Сванте хотел было порадоваться за Корня, но вдруг осознал, что понятия не имеет, чему вообще радоваться.
— Ну и что там делаешь?
— Ещё ничего. Я из тусовок бывал только на дне рождения у дяди Юргена и на школьном рождестве… Правда в чужой школе.
— Это как? — удивился Сванте, — и тебя не ругали?
— Не помню. Кажется пытались, но я свалил. А ты сегодня что делать будешь?
— В школу пойду. Во вторую смену учусь, — Сванте уже успел познакомиться с учителями, написать пару экзаменов и походить по школе, но первые занятия, как нарочно, должны были состояться именно сегодня.
— И как впечатления?
— Пока никак, — Сванте переключил канал. Шла какая-то очередная подростковая то ли драма, то ли комедия.
— А ты ворон не лови — увидишь много интересного.
Как нарочно в тему разговора показывали школу. Какая-то девчонка в полосатых гетрах не сводила глаз со своего, судя по всему, одноклассника, а на её лице читалось такое одухотворение, что Сванте на мгновение поймал себя на мысли, что хочет так же.
— Ну… Все, что я видел, — Сванте показал пультом на экран, — вот такие шкафчики. Ничего хорошего, только замки заедают.
— Шкафчики… Шкафчики это полбеды. Вот я на один урок сходил, мне не понравилось, ещё и за сальные лохмы отругали. Ну и выхухоль болотная с ними.
— Выхухоль болотная? — Сванте вдруг согнулся пополам от смеха.
— Выхухоль! Болотная!
— Сванте! Ржешь как конь, пьяный что ли? — Ингрид то ли смеялась, то ли пыталась его ругать, и при том, что невозможно было отличить одно от другого, Микко всегда решал, что его ругают, а Сванте — что смеются вместе с ним. Правда, на моменте с конями Сванте впал в оцепенение.
— Здрасте, тётя Ингрид!
— Я не буду спрашивать, откуда ты тут взялся, но шоколадка на полке над раковиной. И прихватил бы ты с собой Сванте куда-нибудь, — Ингрид посмотрела на Корня, весело ему подмигнула и ушла обратно по своим делам.
— Ну что, прихватимся? — Корень деловито кивнул на входную дверь.
— Я бы рад, но… — Сванте с безучастным видом указал на валявшийся возле дивана школьный рюкзак.
— Да сходи, я против что ли, — Сванте подпрыгнул на месте и схватился за сердце, когда Ингрид внезапно вернулась, — Ничего важного не пропустишь, и вообще — для кого учебники сделаны?
— Тётя Ингрид, не доводите ребёнка до инфаркта, ему ещё рано!
Корень с Ингрид, кажется, о чём-то смеялись, пока Сванте со всей внимательностью, что у него была, всматривался в телевизор. Девчонка в полосатых гетрах сидела за столом у себя в комнате и что-то писала. Сванте, тоскливо посмотрев на лестницу, понял, что, не ведя дневник, упустил так много, что сейчас было даже не о чем горевать. Хотя, о чём было так писать? О соснах нет смысла говорить словами, а чего-то значимее «папа приехал, папа уехал» в его жизни не происходило. Мысли о памяти давили так тяжело, что Сванте ничего не оставалось, кроме как разглядывать искусственное убранство чьей-то криво снятой комнаты. Гитара в углу, куча плакатов, стол с большим зеркалом, плюшевый мишка; комната как комната, но что-то было в ней такое, что мурашки по спине бежали, ни то от воодушевления, ни то от страха. Либо, был ещё вариант, но Сванте всегда считал, что не страдает ни завистью, ни ревностью.
Отодвинувшись от Корня, Сванте завернулся в постеленное здесь же покрывало и посмотрел в окно на собирающиеся сумерки. Обычно, когда внутри становилось заметно теплее, чем снаружи, становилось так уютно, что не хотелось никуда выходить, но, наблюдая за качающимися ветками, Сванте почувствовал, будто что-то внутри кололось. О таком часто говорил Микко, что по весне в душе всегда колется и душно, как перед грозой. Гроза, несмотря на то, что от неё нужно было прятаться, манила Сванте наоборот выйти на улицу. На улице не было ничего интересного, но не могло же в таком большом мире не происходить ничего? Если в мире могло не происходить ничего, то в душе самого Сванте обязательно было что-то интересное.
«Сегодня я пролила кофе себе на кофту, а Дэнис меня поддержал. Он прикрыл меня за шкафчиками и дал свою переодеться. Кто знает, может однажды мы будем не просто друзьями.»
Сванте очень внимательно посмотрел на Корня. Корень тоже был немного как из телевизора. Что, если взять, и попробовать дружить с ним ближе? Очень хороший Корень. Весёлый, добрый, и, если что, поступил бы так же, как Дэнис. И знает много всего интересного. Когда есть кто-то, с кем ты хочешь дружить ещё больше, чем дружил до этого, есть и смысл жизни, и приятное волнение, и даже уроки легче делались, что уж говорить об освоении непривычной жизни. Вот город, вот новые надежды, вот тот, с кем вместе хочешь надеяться. Во всех слащавых историях говорили, что и дружба, и любовь, завязываются случайно и со случайными людьми, но для Сванте совершенно очевидно было, что к выбору нужно было подходить с ответственностью. Сванте подходил к этому с ответственностью, и ответственно решил, что ему надо. Правда, не признаваясь себе, что от скуки.
— …Чё? Сванте, ты нормально? — Корень уже дожевывал шоколадку, с непониманием глядя на своего друга.
— Ничего, — Сванте резко отвернулся, чувствуя, что испугался сильнее, чем мог подумать, — задумался.
— Сидишь, шепчешь…
— Литературу повторяю.
— У-у-у, тут я тебе не помощник.
Кряхтя как старик, Корень встал с дивана и широко потянулся.
— Пошли, — он схватил рюкзак, провернул пару раз на лямке и кинул в Сванте, — провожу.
***
Сванте заткнул уши наушниками и нажал на первую попавшуюся композицию в плейлисте. «Let's say sunshine for everyone…» По костям пробежала странная дрожь. Сванте нервно усмехнулся, оглядываясь по сторонам. На скамейке сидел какой-то кудрявый парень весь в чёрном, на лицо слишком знакомый. Ну вот, опять. Вроде большой город, по сравнению с тем, что было, а всё равно попадется всё одно и то же. Кажется, он видел его с бабушкой, а бабушка, в свою очередь, общалась с Ингрид. «…Someday we will foresee obstacles…» Страшное чувство. Неуютное. Будто куда-то не успел, но совсем не знаешь, куда. Люди вокруг ходили, и слишком быстро: какой-то тучный ботаник в очках, смеющиеся девчонки как в сериалах из нулевых и… И те, о ком Сванте не мог сказать ровным счётом ничего: они были обычными. Что было удивительным, новизна обстановки не вызвала никаких эмоций, даже скуки. Будто путешествовать было так естественно и так чудесно, что реагировать на это можно было не эмоциональнее, чем на утренний душ. Чувствуя по этому поводу ни то вину, ни то досаду, Сванте зажмурился, вслушиваясь в звуки из наушников и пытаясь выжать из монотонной песенки всю возможную яркость и лиричность. Лиричность закончилась уже спустя четыре минуты и Сванте ударило по ушам что-то визжащее и тяжелое. Вздрогнув, он вытащил наушник и обернулся, в этот же момент столкнувшись с каким-то парнем. У него рухнули книги, а у Сванте рухнуло сердце. — Прости, — выпалил он, наклоняясь, чтобы помочь собрать упавшее, — давай помогу. Меня кстати Сванте зовут. Парень посмотрел на него удивленно-раздраженными глазами и промолчал. Сванте замер, и чем дольше так стоял, тем ярче становилось отвращение на лице человека напротив. «Да что с тобой не так?!» — Сванте, покраснев, спрятал руки в карманы, набросил на голову капюшон и быстро засеменил куда глаза глядят. Всё происходило слишком быстро. Ну что за люди? Он смотрел на него так, как будто он эти книги разрисовал маркером, а не предложил просто поднять. Сванте не считал себя социопатичным человеком и искренне не понимал, почему встретил такую реакцию; Микко часто говорил, что с ним все общались именно так, а Сванте не верил, будучи уверенным, что дело было в том, что его младший брат слишком рано начинал говорить с незнакомцами о тех вещах, которые тревожили его душу слишком глубоко. Микко… Поймав мысль, Сванте остановился и прижался спиной к ближайшей стене, запрокинув голову. Микко… Сванте смотрел в потолок, но чувствовал, как на него смотрят другие. Неуютно, будто все они за что-то его осуждали. Встретившись взглядом с девушкой из толпы, Сванте растерянно вытащил второй наушник. — Привет! — девушка улыбнулась и подошла к Сванте, — ты кабинет ищешь? — Да, — Сванте тут же смутился тому, что забыл поздороваться. Микко говорил и об этом, и Сванте всё так же не верил, — двести пятый. Но вообще так, прогуливаюсь. — Тут столовая есть, видел уже? — Откуда ты знаешь, что я только пришёл? — удивился Сванте. — Так я тебя вижу впервые, значит ты только пришёл, — она странно улыбнулась, как улыбалась Хелка, когда ей было что-то надо, и кивнула на коридор, прибавляя шаг. Сванте насторожился, — школа-то маленькая. «Школа-то маленькая»… За двадцать минут обеденного перерыва Сванте успел обойти по кругу только один этаж, при том не заглядывая в тупиковые крылья, и точно мог сказать, что эта школа была не маленькой. Там, где он раньше учился, было всего восемь кабинетов, при том, что классов всего по школе было семь. Здесь даже был спортзал, в то время как в его школе физкультура была на улице. — Эй? — девушка помахала рукой перед лицом задумавшегося Сванте, — ты идёшь? — Иду, — Сванте не понимал, смеётся эта ученица над ним или сама с собой, при том, что она даже не смеялась, — меня… — он замялся, вспомнив, что случилось пару минут назад, — меня Сванте зовут. — Сванте! Как красиво. «Молодой воин»… Сванте не понял и промолчал. — А я Алиса. Звонок прозвенел ровно спустя секунду после того, как Сванте нашел глазами номер нужного кабинета. Повезло. Он даже не знал, можно ли тут опаздывать и что будет. Сванте думал, что Алиса сядет рядом, но она махнула рукой какой-то девочке и убежала в другой конец кабинета, оставив Сванте в одиночестве. Его уже представили классу на первом уроке, а потом больше учительница не заботилась о том, чтобы новенький не оставался изгоем. Сванте так боялся себе признаваться, что боится стать изгоем, что не предпринимал никаких попыток влиться в коллектив. Наверное, он выглядел достаточно загадочным и романтичным, чтобы о нём думали не как о диковатом странном парне, а как о мечтательном поэте. Наверное, впервые в жизни Сванте заботило то, как его видят другие люди со стороны. Уроком была то ли история, то ли литература — в старой школе их не разделяли и Сванте ещё не научился. Устав разглядывать одноклассников и врать себе, что ему интересен учебный процесс, он принялся вертеть в руках сломанный карандаш. По телевизору перевод в новую школу происходил куда веселее: все тобой интересовались, ты сам — тоже, и все сразу в круговороте чего-то интересного и таинственного, а на деле жизнью Сванте из ровесников всё ещё интересовался только Корень. Корень был хороший. Корень был везде своим, а значит где он — там и дом, и самого Корня, и его. Будет, если Корень не будет против. Следовало же сначала спросить, верно?.. Интересно, хотя бы чтобы поэкспериментировать, но Корень не любил науку и вертел химию на гончарном круге вместе с глиняными чайничками, которых у него в доме на колесах накапливалось какое-то неадекватное количество. Это неадекватное количество обнулялось каждую их с матерью поездку куда-то по понятным причинам, а значит скоро Корень будет делать новые чайнички. Может, один из них будет для него?.. Глупость. Сванте встряхнул волосами и завел их за уши. Никогда прежде не бывая в постоянном обществе такого количества людей, он сейчас чувствовал, будто все они слышат его мысли и от это тоска по Корню и его чайничкам становится ещё большей глупостью. Отец много говорил про стыд, но Сванте уверен был, что не понимает, что это такое. Микко понимал, и до хрипоты кричал на всех домашних, кто не закрывал дверь в ванную или пытался войти к нему, когда он переодевался или писал что-то в своей тетради. Микко был мудрым, пускай и выглядел по-детски резким. Резким было ощущение нестерпимой боли от этих осознаний. Корень. Лучше пусть будет про Корня. Про Корня думать было сложно: на Корня не был похож ни один школьник, из всего их огромного количества, которое Сванте увидел сегодня, чем он был искренне удивлен: ему казалось, что все вокруг будут яркими и необычными, и даже необычнее, чем он себе представлял, но на деле вышло до того наоборот, что интереснее было разглядывать цветы в горшках, чем своих одноклассников. Из всего пестрящего разнообразия обстановки кабинета взгляд Сванте уцепился за чисто вымытую доску — чёрную-чёрную с металлическими уголками. Хорошая доска. Наверное, на ней удобно писать и рисовать, только вот зачем вообще нужна доска в кабинете, где ей не пользуются? Зачем вообще вешать что-то настолько чёрное куда-то, где не предусмотрено печалиться? Сванте будто что-то тянуло куда-то в темноту и уныние. Темнота и уныние всегда стояли где-то рядом, даже учитывая то, что отец очень не приветствовал разговоры о тяжелых вещах и черную одежду вне траура, особенно после того, что случилось некоторое время назад. Чёрная доска была так занимательна, что Сванте не заметил, как закончился урок.***
От школы надо было ехать на автобусе. В инструкции, которую Ингрид повторила ему раз двадцать, фигурировал Центральный парк. «73 — Центральный парк» Наверное, это не оно. Или оно? Ингрид ничего не говорила про цифры (или Сванте просто прослушал?..), значит можно было входить? Сванте поспешил зайти в последнюю дверь, но в тот же момент столкнулся с женщиной с коляской. Та выругалась на финском, уронив погремушку в лужу, злобно зыркнула на Сванте и поспешила вверх по улице. Сванте, растерявшийся от очередной неудачи, забыл, что ему вообще надо было куда-то ехать и спрятался под крышей остановки. Прошло пять минут. А потом ещё пять, а потом ещё восемь, за которые Сванте успел рассмотреть всех входящих и выходящих из автобусов людей. Все какие-то странно одинаковые и очень встревоженные. У них были спокойные лица, но отчего-то Сванте ярко чувствовал, насколько неспокойными они были в душе — тронь и взорвется. Что с ними всеми? «626 — Центральный парк» Очередной автобус. 626 — это какая-то улица, с которой он едет? Или номер автобуса? Или номер остановки? Или время отправления — 6:26? Не выбрав ни один из вариантов, Сванте просто зашел внутрь, протянул водителю 19 крон и сел сзади у окна. Нужной остановки всё не было и не было, а автобус, вместо того, чтобы вернуться тем же путём, каким приехал сюда утром, развернулся и поехал направо. Сванте не испытывал по этому поводу никаких эмоций, будто потеряться в незнакомом городе на незнакомом автобусе было так естественно, что… Он уже думал сегодня эту мысль, и такое количество раз, что становилось как-то неуютно. За окном тем временем совсем потемнело: закат в городе будто бы быстрее наступал, но при том звезды зажигаться не спешили. «…Конечная». Сванте уже начал дремать, опираясь о нагретое его же лбом стекло. «Зачем называть станцию конечной? — вокруг было никого, в автобусе погас свет, — он же сейчас развернется и поедет дальше. Это же не…» — Пацан! Сванте вздрогнул и схватился за рюкзак. Возле него стоял пожилой мужчина в форме контролёра. — Выходи, конечная. — А он обратно разве не поедет? — Нет, выходи. Сванте ничего не понял, но уточнять не стал и просто вышел. — Извините. Остановка была странной: коробка в поле. Всё, что было здесь — круг, на котором разворачивался автобус, какая-то забегаловка с кофе и бутербродами и чуть дальше — лес. Сванте постоял пару минут, оглядываясь, и открыл карту в телефоне. Через лес, оказывается, до дома было идти быстрее, чем ждать прибытия автобуса, который отвез бы его обратно к школе… Или не к школе? Чертовы автобусы! Мысленно ругаясь на железяку, Сванте накинул лямку рюкзака на второе плечо и пошёл к лесу. Остановился на самой опушке, задрал голову и посмотрел на высокую-высокую сосну. «Где Лес — там я и дома.» Сванте глубоко-глубоко вдохнул, странно улыбнулся и обнял дерево. Чужое незнакомое дерево принимало его как родное, теплое даже в самый пронзительный ветер. Дерево ничто не могло сделать холодным, и Сванте уверен был, что его сердце было из дерева — никогда не остынет. Выдохнув, Сванте пошёл дальше, по тропинке между елей. Похоже, не он один тут считал автобусы не лучшим способом куда-то добраться, и это отсутствие нетронутости его леса вызывало какое-то странное чувство, больно колющее в затылке и под ребрами. Он думал, что будет рад разделить с кем-то чувство Леса, однако почему-то был уверен, что те, кто ходили здесь, не чувствовали Лес, а просто топтали шишки под ногами, не из тяги к созерцанию, а из торопливого желания дойти поскорее. А если бы кто-то любил Лес так же, как и он? Такие рассуждения тревожили, а некрасивая тревога Лесу не шла. Шёл Сванте, пересчитывая пеньки и коряги и думая о том, как много могли видеть эти деревья. Какое-то дерево видело, как задыхался Микко, но Сванте уже никогда его не увидит. Не Микко, дерево. — Микко… — Сванте, почувствовав, как его схватило за сердце едкая тоска, сел на поваленное дерево и обнял себя за плечи. Микко не любил обниматься, но если обнимался, то так искренне и отчаянно, как не мог бы никто другой, — ну где же ты? Холод, хватающий за кости, а не продувал через куртку, а шел изнутри. Сванте сидел, дрожал, и смотрел вперед себя на мох, не в силах даже ловить собственные мысли — воздух пустой, небо пустое, голова пустая. Чуть приподняв голову, чтобы вытереть выступившие слёзы, Сванте краем глаза увидел за соседнем деревом человеческий силуэт, который тут же пропал, как его заметили. — Стой! — Сванте вскочил с дерева и бросился следом. Не бежал, но очень быстро шёл, лихорадочно вращая головой, но перебирать ногами все равно получалось не так же быстро, как колотилось сердце. Он был в Лесу не один, и это волновало так сильно, что Сванте чувствовал это волнение лишь урывками, когда оно чуть-чуть ослабевало, переставая быть настолько ослепительно ярким. Некто скрылся среди деревьев, но его присутствие всё ещё ясно ощущалось. Сванте не успел его разглядеть, и всё, что он запомнил — бесформенная одежда и лицо, бледное, как у мертвеца, с чёрными прогалинами теней на серо-желтых глазах, как от резкого света. Как лицо, которое он видел в зеркале в тот день, когда стало ясно, куда пропал Микко. Небо серело, коряги под ногами будто становились ярко-чёрного цвета, а на деревьях боковым зрением Сванте видел какие-то странные багровые пятна, пропадающие тут же, как он пытался приглядеться к ним. Как во сне. Сванте вспоминал Мертвеца и голову кружило каким-то нехорошим чувством. Игривое, яркое и свежее, но страшное и неправильное, будто что-то тянуло его в разные стороны. Сванте, не вынося сердцебиения, сорвался на бег. «Я искал не там… Я же искал не там…» Мысли были похожи на бред. Они и пугали, и будоражили интерес, и цеплялись как репей. Сванте любил все колючие растения, но ненавидел репейники. Всё вокруг замолчало, зашелестев так мягко и монотонно, что перестало быть слышно. Сванте бежал по лесу, придерживаясь тропинки, но то и дело отходил в сторону, высматривая среди деревьев тот самый силуэт с бледным лицом. В силуэте с бледным лицом была незнакомая надежда на что-то шаткое, от которой будто за сердце хватало, будто чьи-то живые руки, такой живости, которую он никогда не видел. Возле ручья Сванте остановился. Над головой ярко-ярко светила Луна. — Эй! — боязливо крикнул он, боясь всерьёз начать верить в то, что его могли слышать. Позади хрустнула ветка. Сванте обернулся и тут же, как отскочил на шаг назад, поскользнулся на мокром камне. Водяные брызги от собственного упавшего в ручей тела попали Сванте в глаза, смывая слёзы. Сердце, заколотившееся от холода, успокоилось так же быстро, как промокла насквозь его одежда. Сванте замер, и Луна тоже замерла. Неморгающий холодный глаз неба. Солнце было лживо — оно грело, но ему нельзя было посмотреть в глаза; солнце светило, но всегда что-то скрывало и пряталось само. Честность — вот высшее спокойствие. Был ли честен Сванте? Честны перед всеми только мертвецы. Сванте лежал и чувствовал, что будто вот-вот — и он сможет назвать себя честным. За душу хватало, а ледяная вода судорогой сковывала легкие, не давая вздохнуть. В кустах что-то шуршало, но Сванте даже не повернул голову. Ручей тёк прямо ему на голову, скользил по волосам и ласкал виски, как кровь, вытекающая из головы застрелившегося. Сванте не мог посмотреть на гладь воды, в которой сам и лежал, но уверен был, что там отражается бледное лицо с тенями на лице и огромными лунными глазами. Любой нормальный человек испугался бы, Сванте — чувствовал странное робкое воодушевление, очень досадное от того, что его нельзя было описать простыми словами. Это был вой ветра, частый шорох веток и отчаянный нечеловеческий крик. Одернутый странным ощущением того, что его позвали, Сванте поднялся на ноги и тут же ощутил, насколько ему было холодно. Стуча зубами, проверил карманы — утопленный телефон ещё работал. До дома оставалось только перейти холм. Уже пора.
