Сванте, который нигде не успел

      «Я очень за тебя рад» — у Сванте будто что-то кололось глубоко внутри черепа, и это была не воспалённая носоглотка.       «Пасиб! Тут такая себе тусовка, правда. Музыка параша, все скучные и никому не наливают» — что было удивительным, Корень писал грамотно даже пьяные смски. Удивительным для Сванте было в принципе то, что Корень находил время и силы что-то ему писать.       «А должны?»       Корень, как и говорил, пошёл на вечеринку. Сванте, что было ожидаемым, после ситуации с ручьём слёг с температурой. За прошедшие два дня он даже сам сходил в больницу и сам купил выписанные ему лекарства, но сегодня Ингрид, скептически посмотрев на бумажки, выгнала его на улицу, чтобы «бодрее ходить и лучше кашлять».       «Ну хоть для приличия. Пошёл потанцую. Не кисни ;)»       Сванте не ходилось и не кашлялось: смертельная обида на жизнь, пришёдшая, откуда не ждал, тащилась за ним чугунными кандалами. Он, конечно, делал вид, что ему не интересны шумные тусовки (так вели себя герои всех подростковых сериалов), но очень хотел пойти с Корнем, о чём тот прекрасно знал и был очень «за». Отец говорил вести себя сдержанно, чтобы тебя не посчитали диким и невоспитанным, а Сванте с ужасом обнаруживал, что сдерживать себя было проще, чем он себе это представлял.       «Тогда до скорого» — много писать было неудобно — холодно, пальцы не слушаются, экран залипает. Ровно как и неудобно было бы говорить лучшему другу, что тебе до слёз обидно то, что где-то, где ярко и весело, находится он, а не ты.       Сванте положил телефон в карман, снял шапку и зашёл в дом. Снова всё то же самое.       — Ингрид, я пришёл, — какой абсурд. Мама всегда говорила, что она ему в первую очередь друг, а не мама, а потому просила звать по имени, но Сванте от этого чувствовал себя не только белой вороной среди сверстников, но ещё и сиротой.       — Я печенье испекла! — раздался с кухни звонкий женский голос, — будешь?       — Не овсяное? — испугался Сванте, невольно вспомнив их с Микко странные разговоры про овсяное печенье. Микко ел их пачками, когда на него нападала жажда приключений — верил, что если так сделать, случится что-то очень яркое, пускай и не обязательно хорошее.       — Не овсяное, не бойся, — сама Ингрид либо забыла, либо не помнила. Как иногда ворчала тётушка Астрид, у её сестры не было любимого ребёнка из двух не потому что та была идеальной матерью, а потому что по-настоящему не любила никого из них.       Споткнувшись о собственные сапоги, Сванте отправился к себе в комнату. Дома, там, где он жил раньше, было куда просторнее, но вместе с тем уютнее: он боялся спать на нижних этажах, а теперь весь дом целиком, исключая чердак, который они с отцом ещё не разобрали, казался отвратительно одноэтажным, даже несмотря на том, что номинально этажей было всё ещё два. Неуютно, будто негде спрятаться. Всем всё слышно, всем всё видно — как не было глубоко доверие Сванте к родным, он очень любил прятаться. Конечно, говорить можно и в лесу, но в лес нужно ещё собираться и идти, а желание поговорить пропадает так же быстро, как и появляется. Врать Сванте не хотел, а мысль о том, что придётся, давила на нервы помимо всего прочего, пускай особых изменений в жизни, кроме смены жилья, у него не произошло. Всё такой же Корень, всё такой же лес, чтобы в нём гулять, всё такая же школа, где ничего никогда не происходит.       Потирая гудящую голову, Сванте закрыл дверь и сел прямо на пол. Ему же утром было лучше, зачем Ингрид заставила его гулять?!       Тяжелые мысли казались ещё тяжелее, чем раньше. Здесь и воздух был другой, настолько, что было душно внутри собственной головы.       Сванте уставился на часы и замер, чувствуя, как обида, стоило ему прийти в покой, начинала разрастаться и вгрызаться куда только можно. Может лучше было бы, чтобы Корень не приезжал, не тащил за собой прошлое? Но как не тащить прошлое, если оно было настолько значимым, пока являлось настоящим?.. Иногда на Сванте нападала необъяснимая неприязнь к своему другу, которая особенно часто стала обостряться с того момента, как они переехали. Корень говорил, что он одинокий бродяга, которому не с кем поговорить. Жаловался, что ни одной душе он не нужен, кроме мамки Сванте. Кажется, это была шутка, но Сванте слабо понимал, где шутка, а где нет. Со своей манерой и шутить, и не шутить одновременно Корень отлично вписался в общую массу местных школьников. Сколько Сванте с ними не говорил — все переводили в шутку, всё, что было сказано от души, считали заведомо приколом. Фальшивые? Фальшивые. Корень же при этом всём фальшивым не был. Или всё же был?       Делать было нечего. Любимым занятием Сванте было играть в грядки и города на компьютере и рисовать какие-то смешные комиксы-каракули, но сейчас не хотелось делать ни то, ни другое, ни тем более уроки, которых теперь задавали столько, что проще было лечь лицом в тетрадь и заранее сдаться. Сванте, так ничего и не придумав, поднял голову и посмотрел в окно. Были у него смутные сомнения, что весь мир вокруг пытался его одурачить. Так если мир его дурачит, значит он может дурачить и мир, и самого себя. Микко всегда умел придумывать что-то интересное сам с собой, так почему его брат не мог так же?       «Что бы такого придумать…»       Ветки качались. Всё было такого холодного оттенка, что совсем не наводило на мысли про Корня. Даже про чёрную доску думалось от такого лучше, чем про Корня, но надо что-то выдумать, пока день не прошёл зря, тем более, он собирался лечь подремать.       «Нет. Надо жить в реалиях.» — Сванте рухнул на спину и уставился в потолок. Пол был холодный и твёрдый, как вода в ручье, и Сванте, успокаиваясь холодом, снова начал тяжело думать.       «Сегодня я пролил кофе себе на кофту, а Корень меня поддержал, — Сванте натужно зажмурился, представляя, как он путается в полосатых гетрах, пытаясь влезть в дырявую пыльную толстовку, — Он прикрыл меня за шкафчиками и дал свою переодеться. Кто знает, может однажды мы будем не просто друзьями.»       Что такое «не просто друзьями», Сванте представлял плохо, но не из наивной простоты, а потому что не мог перенести происходящее на себя. Подростки из телека — отдельно, он — отдельно. Корень — тоже отдельно. От всего. Сванте, вспоминая вчерашний день, ощущал внутри своей головы какие-то странные мысли, робко шуршащие о чем-то неразборчивом. Прикрыв глаза, он увидел знакомое расплывчатое лицо и тут же распахнул их обратно, вскакивая на ноги. Ну почему ему не думалось о том, о чём хотелось?       Было холодно. Или жарко? Отличить было довольно сложно, но в любом случае лежать на тянущем по полу сквозняке было не очень полезно.       «Температура опять наверное…» — Сванте тяжело вздохнул, с трудом снял джинсы и лёг на кровать.       «Сегодня я пролил кофе себе на кофту, а Корень меня поддержал…» — Сванте в очередной раз прокручивал в голове выдуманный день, но он всякий раз останавливался на моменте с переодеванием и превращался в неловкую серую пустоту. Сванте решил не думать, и просто уставился в потолок. Может, оно того не стоит и Бог уберег его от лишних разочарований? Вот он решит быть с ним друзьями ещё лучше, чем сейчас, а потом Корень так увлечется хождениями на тусовки, что забудет про него. И с собой брать не будет. И ещё и не скажет, что они поссорились, а будет делать вид, что он ему дорог как и раньше, и снова не будет ничего яркого.        «А потом мы с Корнем пошли…» — Сванте ворочался, не решив, пытался он уснуть или напридумывать красивого о своей будущей жизни. Когда ничего не получилось, Сванте снова лег на спину, раскинул конечности и закатил глаза. На биологии говорили, что это помогает уснуть.       За окном выл ветер, а облака собирались в густые грозовые тучи. Так свежо, так спокойно. И будто какая-то тихая незатейливая мелодия играет вдалеке. Сразу спать хочется.       Поерзав головой на подушке и уже почти заснув, Сванте вдруг почувствовал, как заколотилось сердце, и в то же мгновение услышал, будто в окно кто-то постучал. Он резко повернул голову и беззвучно зашевелил губами.       «Мертвец»       Произносить было не страшно, страшно было думать. Сванте не знал, что могло прийти ему в голову, если он позволит себе думать о Мертвеце. В Мертвеце было что-то настолько волнительное, что становилось страшно за собственный рассудок. И так колется расплывчатыми голубоватыми искрами. Так кололась высокая трава, по которой ходят призраки.       «Мертвец»       Сванте, весь красный, схватился за одеяло и накрылся с головой. По рёбрам стучало изнутри, как когда они с призраком бежали по лесу. Он лежал и не шевелился, слыша шаги и отдаленный неразборчивый разговор, как звук на старой кассете. Чувствуя, насколько смущён, Сванте зажмурился и обнял себя за плечи, сворачиваясь калачиком. О таком лучше не думать - оно всё равно выдуманное. Правда, сколько Сванте себя не уговаривал, робкий азарт всё равно не давал отвлекаться.       «Мертвец»       Наконец замерев и пытаясь успокоиться, Сванте ощутил, как что-то коснулось его щеки. Нервно засмеявшись, он зажмурился, видя внутренним зрением знакомое улыбчивое лицо.       «Неужели ты правда вернулся?»       Глаза начали слезиться, а волнение росло так быстро, что Сванте не успевал дышать. Снова чьи-то холодные руки гладили его, сливались в одну огромную ладонь и накрывали с головой. Сванте трясло до слёз, будто лёгкие вот-вот лопнут. Перенервничал. Он просто перенервничал.       Перед закрытыми глазами мелькало мятным и пыльно-фиолетовым. Было уже не страшно, но очень странно стыдно. Сванте то ли засыпал, то ли просто успокаивался, а то странное и яркое, что он то ли придумывал, то ли переживал, обретало форму. Засвеченная картинка кружилась и покачивалась: на ней был край леса, ярко-белое пасмурное небо и холм с обрывом, на краю которого хаотично бегал, как танцевал, длинноволосый парень на вид чуть старше Сванте. Он был очень худой, в мешковатой одежде всё того же пыльного цвета; он размахивал руками, будто дурачась с кем-то, шагал по высокой траве и висел на сосновых ветках. У Сванте стучало сердце и мутнело в глазах так, будто это и правда была запись со старой кассеты. Будто это были последние моменты чьей-то жизни, снятые на плёнку, когда человек ещё не подозревает, что станет мертвецом. Не мертвецом даже, Мертвецом. Он выглядел как что-то настолько сложное и абстрактное, что будто бы в чертах его вечно расплывающегося лица собрались лица всех когда-то покончивших с жизнью. У тех, кто сделал это сам, были совсем особенные лица.       Напряжение, не похожее на ломоту от болезни, то чуть отпускало, то резко схватывало. Как на рваном монтаже, менялись ракурсы и освещение, давая взглянуть со всех сторон, но не позволяя рассмотреть. Призрак танцевал вокруг него, говорил что-то неразборчивое, не попадая самому себе в губы, шуршал высокой травой и играл засветами, то пряча их собой, то становясь полупрозрачным. В какой-то момент от такого у Сванте закружилась голова и его бросило в жар. Изображение тоже закачалось, будто бы он видел всё своими собственными глазами и прямо сейчас подходил ближе к Мертвецу. Тот спрыгнул с ветки, отряхнул руки и подмигнул Сванте, пронзительно посмотрев ему в глаза.       Картинка пропала, сменившись ослепляющей чернотой, в ушах резко зазвенело. Сванте задрожал, чувствуя, как напряглись все мышцы. Будто кто-то приятно колол его под ребрами, будто чье-то призрачное дыхание холодило ему лёгкие — это так пугало, что переставало сковывать, и Сванте осознал, насколько ему было хорошо.       И стало тихо.       Наконец-то почувствовав, насколько ему было жарко, Сванте открыл глаза и откинул одеяло. Мокрый, всклокоченный и растерянный — что с ним было? Он умирает? Странное, очень странное состояние, которое он ещё никогда не испытывал, но отчего-то очень стыдился, сколько бы псевдосочувствующих речей о нормальности любого взросления не выдавал учитель биологии. Спустив ноги с кровати, Сванте покачал гудящей головой и посмотрел в окно — уже ночь. Встал, пошатываясь дошёл до тумбочки и взял градусник.       «Вот теперь надо нормально поспать, а не этот кошмар.» — не имея сил прямо сейчас разбираться в чем дело, Сванте просто разделся, бросил вещи комом на стул и улегся обратно мерить температуру. Тридцать семь и восемь. Не критично. Можно спать.       …Сванте будто скинули с большой высоты, когда призрачное лицо оказалось прямо напротив него. Стоит так близко, что невозможно сфокусировать взгляд, дышит морозным ветром, щурится на засвеченном солнце, смотрит и улыбается. У него улыбка такая нежная, глуповатая и добрая. И глаза как луны, большие, серо-желтого бледного цвета.       Сванте отводил глаза как мог, болезненно смущаясь, но не мог и головы повернуть. Устав от безучастности, Мертвец скользнул рукой по руке Сванте и побежал от обрыва к лесу.       — Подожди! Не убегай! — робость, с которой Сванте смотрел на призрака ещё минуту назад, исчезла тут же, как он вспомнил, как бежал за ним в лесу.       — Сванте! Не успеваешь? — Мертвец засмеялся и скрылся за деревьями.       Измученный видениями, Сванте так и заснул. С досадой, что придётся просыпаться.

***

      Сванте проснулся в холодном поту, боясь даже вспоминать о том, что только что увидел.       — Сванте! К тебе пришли. Дрыхнешь уже двое суток, как убитый.       «Как убитый»… У Сванте по всему телу прокатилась приятная дрожь. Что он только что увидел? Он бегал по ненастоящему лесу за ненастоящим призрачным человеком.       — Ты бы приоделся хоть… — цокнула языком Ингрид, про себя отмечая, насколько быстро её старший сын забыл просьбы младшего соблюдать в доме правила приличия.       Маленький Микко, ко всему прочему, спасал их с Эриком брак, заставляя прятаться где-то, чтобы поцеловаться, как в старые времена. Конечно, отец не мог позволить ребёнку собой командовать, но было проще уйти куда-то, чем проводить лекцию о естественности чувств и слушать его возмущенные крики ещё добрые пару часов.       — Да-да, сейчас… — голова, что странно, больше не болела, кости не ломило и даже горло почти не болело. Наверное, сон и правда лечил.       Не успел Сванте застегнуть брюки, как в комнату ввалился Корень, держа в руках какой-то подозрительного вида бутерброд.       — Сванте!..       — Только не говори, что не ожидал меня тут увидеть! — Сванте бледно улыбнулся, растерянно бегая глазами по комнате. Ещё не проснулся.       — Я там печенья доел, твоя мамка испекла, знаешь, какие вкусные…       Сванте возмущённо нахмурился, но ничего не сказал. Сам он не стал бы есть эти печенья, но и с другими делиться желанием не горел, как раз из-за того, что неприкосновенность печенья-памяти не должен был нарушать никто.       — Видимо, не знаешь… А сам ты чего, не жрал? Вон какой тощий! — Корень попытался ущипнуть Сванте за ключицу, но тот ловко увернулся.       — Да иди ты! Вырасту ещё.       — А вот до восьмого класса я тебя выше был! — Корень с комично-мечтательным видом засунул в рот последний кусок бутерброда и вытер руки об одеяло на кровати Сванте. Сванте, на своё счастье, не заметил, — зато вон… — он потянул себя ладонями за лицо, — состарился быстрее. Прикинь, мне первоклашки поклоны бьют, думают, что я учитель домоводства, — Корень выглядел не очень хорошо, настолько, что ему без вопросов продавали пиво в любом магазине. Сванте не знал, завидует он или сочувствует: Корень, кажется, по этому вопросу вообще не переживал, а сам Сванте никогда не придавал своей внешности большого значения. Кто его вообще видел, кроме белок в лесу?       — Вот получишь права — будешь домоводом. Буквально, — Сванте хихикнул и похлопал Корня по плечу, — будешь свой дом водить. Ну а как там… Твоя тусовка?       — Тухло, говорю же! Правда, я заставил всех танцевать джигу и упёр оттуда в пакете два литра какао.       — Издеваешься? Да это целое приключение! — Сванте неожиданно для себя разозлился, так внезапно, что не понял, на что.       — Какое приключение? Пакет потом порвался, я до пяти утра штаны свои стирал! И люди там… Сам-знаешь-что на блюде.       — Тогда зачем ты туда поперся?       — Да по приколу! Одиноко мне, понимаешь?       Сванте хотел спросить «а я?», но решил подождать, что ещё хорошего скажет Корень. Корень, встретив паузу, молчать или что-то уточнять не стал:       — Я, знаешь… Одинокий бродяга, которому чертовски не с кем поговорить. Вот и гуляю как кот, сам по себе, — Сванте, пока Корень с пафосом пьяного бездомного разглагольствовал об одиночестве, отошел к комоду одеваться дальше, — у меня ж реально никого нет.       — Ты же везде шатаешься, как это — никого? — Сванте поправил капюшон на толстовке и кивнул на дверь. Корень, всё с тем же свойственным ему кряхтением, встал и направился на выход, — ты везде свой.       — Да вот так, я разве много где был?       — Ну а там, не знаю… Ты же недавно завалился к кому-то домой аж на три дня, сам же рассказывал.       — Они скучные. Это не считается.       Спустившись по лестнице, Корень и Сванте вышли на улицу. Отчего-то Сванте ожидал там увидеть свой старый двор и кусочек старого леса, и почти испугался, когда перед глазами, стоило открыть дверь, вырос не лес, а соседний дом.       — А что считается?       — Ты тоже не считаешься, ты лох древесный!       Сванте как молнией ударило. Уж от кого он не ожидал…       — Корень, слушай…       — Да шучу я! — он рассмеялся и хлопнул Сванте по спине так, что у того в глазах потемнело от приступа кашля, — ты — мой малолетний кореш! В смысле, кореш с малолетства.       Ребята направились куда-то в сторону выхода из посёлка.       — Кстати, хочешь я тебе ручей покажу? Там такая история произошла, закачаешься… — Сванте запоздало обрадовался тому, что мог рассказать Корню о своих полубессознательных приключениях. Корень, ко всему относясь удивительно легко, мог спокойно поверить и в являющегося во сны Мертвеца, и в призраков в лесу, и во что угодно. Да, он только что сказал ему отвратительную вещь, но после этой истории точно передумает, увидев, что у него тоже может быть интересная жизнь.       — Обоссался что ли?       Сванте, прежде нормально относящийся к таким шуткам от Корня, скривился в отвращении.       — Что?..       — Где? Забей, — Корень махнул рукой, — я это… Если ты меня куда-то зовёшь — не смогу пойти, я с пацанами с работы договорился.       — Так ты мне пять минут назад сказал, как разочаровался в людях!       Корень призадумался. Действительно звучало как враньё.       — Да не-е-е… Не в этих. Эти новые. Вдруг по-другому!       Сванте не смог сказать, что рад за него.       — И работа новая?       — Ну… — Корень заметно растерялся, — так, подработка. Но серьёзная!       — Только не вляпайся ни во что, я тебя прошу.       — Ну Сванте, ну почему ты такой скучный?!       Сванте, передразнивая Корня, махнул рукой. Тот засмеялся.       — Ну что, куда ты? — спросил Корень, когда они были уже у ворот посёлка.       — Погуляю.       — В лес что ли?       Сванте хотел сказать, что в лес, но, услышав в голосе Корня обидную насмешку, решил соврать. Или — в действительности изменить маршрут.       — Да не… По городу пройдусь, я там был только когда в больницу в последний раз ездил.       — Да нахрена тебе эта больница? — Корень состроил забавное выражение лица, — у меня вон даже прививок нет, и ничего — живой! Ладно, покеда.       Корень хлопнул Сванте по плечу, подмигнул и отправился куда-то в сторону автобусной остановки. Он, как тот призрак, уходил быстро, но уходил без жалости. Пойдёт за ним Сванте, не пойдёт — какая разница? Разницы нет, и для самого Сванте в том числе. А призрак всегда ждал.

***

      Проходя мимо киоска с едой, Сванте неожиданно вспомнил, что не ел уже два дня.       — Здравствуйте, можно мне… — Сванте замялся, внезапно забыв все английские буквы, несмотря на то, что они не отличались от его родных ничем, кроме отсутствия над ними точек. Про себя он название прочитал, вот только сказать его почему-то не мог. Поймав на себе добродушный, но напряженно-ожидающий взгляд продавщицы, он от растерянности ткнул пальцем в витринное стекло в случайном месте.       — Пожалуйста, — женщина протянула ему странную банку, совсем не похожую на ту, на которую указал Сванте, — одиннадцать крон.       — Ай! — Сванте, расплатившись, схватился за банку и тут же отпустил — она была горячая, как кипяток.       — Ну что же ты! Руки обожжешь! — продавщица отсчитала Сванте сдачу и, наклонившись под прилавок, протянула ему полоску гофрированного картона.       По дороге куда-то от киоска подумывая о том, чем бы себя занять, Сванте посмотрел на банку. Казалось бы, банка как банка, но что-то в ней было такое, что хотелось покупать такие банки каждый день. Эта была кремовая с красными краями, а в палатке были ещё такие черная и оранжевая в зеленую клетку. Сванте никогда не страдал собирательством всякого хлама — это было делом Микко — но сейчас ощущал удивительный азарт устроить дома склад кофейных банок.       В голове было тревожно-пусто всё то время, что Сванте шел от палатки к окраине города. Дом оттуда было не видно, но, судя по тому, что он видел здесь, когда ходил там, выглядеть должно было красиво. Сванте умел смотреть по сторонам и что-то отмечать, но совершенно не знал, что с этим делать. Наверняка, чувствовать он умел, только вот оно было настолько расплывчатым, что в голове мутно становилось. Оставалось только надеяться, что это от того, что он не до конца выздоровел, а не потому что умер в душе.       Скамеек в месте с самым красивым видом не было, но была большая каменная лестница, ведущая вниз с холма. С трудом откупорив банку, Сванте уселся на парапет, поджал ноги и мечтательно посмотрел в сторону леса. Со стороны он иногда был даже красивее, чем изнутри. На него светили закатные лучи, превращая в почтовую открытку, делая плоским и нарядным от резких до черноты теней. Здесь даже закаты были другие, красивые, но отчего-то чужие. Встретив Мертвеца, Сванте понял, что оказался между тоской по дому и жаждой новизны. Сванте предпочёл бы ходить по своему лесу, но только в новом лесу жил Мертвец. Правда, оглядываясь вокруг, он чувствовал, что Мертвец был в каждом засвете на блестящей крыше, в каждой черно-рыжей вспышке перед глазами, когда случайно взглянешь на этот самый засвет, в каждом мутном призрачном силуэте среди толпы и каждом случайном взгляде в зеркало. Робкая надежда, которую он подарил Сванте, очевидно готова была вырасти в бурю эмоций, но всё ещё оставалась робкой надеждой, пока Сванте только-только начинал наблюдать за чудом. Зачем ему этот Корень, для которого все друзья, но никто не друг, когда есть чудо? Отец всегда говорил, что сотворение себе кумира опасно. А если ты сам сотворил себе чудо? Сванте не очень понимал, что это значит, и думал, что кумиры — это нечто, относящееся к девочкам-шестиклассницам, фанатеющим от какого-нибудь суперпопулярного певца. Украдкой прикидывая, как им с таким живётся, Сванте начинал подумывать о том, что хотел бы так же. Микко же так умел.       Школа, пускай её было не видно отсюда, тоже казалась красивой. Наверное, сейчас в пустых коридорах было особенно тихо и уютно: можно было разглядывать шахматные полы и ходить по ним; ты — по белым, а твой друг — по чёрным. Листья у деревьев за окном качаются, как нарисованные, по дорожкам бегают белки и кажется, будто всё вокруг какое-то пластилиновое. И одноклассники, которые ещё не пришли, и шахматные полы, и те самые нераспустившиеся листья на деревьях — всё пластилиновое, отчего в груди у Сванте клокотало странное чувство тревоги, потерянности и интереса, будто вот-вот сейчас заплачешь. Мягко-рыжий свет делал любое время немного осенью, и от этого на душе становилось радостно-тревожно; у всех новые надежды вызывало лето, а у Сванте — начало осени. Может, произойдёт что-то хорошее? Сванте не умел волноваться, но умел ждать, и, как он сам думал, это ожидание и подтверждало то, что он ещё не потерял интерес к жизни. Может, Алиса окажется хорошим человеком? Да, она исчезла так же, как появилась, но и Мертвец поначалу прятался…       Подумав про Мертвеца, Сванте ощутил резкое неприятное чувство диссонанса. Где пластилиновое — не могло быть Мертвеца, Мертвец не мог быть пластилиновым. Ощущение уюта пропало, а волнение о призрачном прийти ещё не успело. Сванте выдохнул, сосредоточился и посмотрел на лес. Хорошо было сидеть и никуда не спешить. И кофе вкусный, только заканчивается. Несмотря на всё это, ловить свои мысли почему-то получалось очень плохо, и Сванте казалось, будто в голове был сплошной туман, как из того сна, и подумывал о том, что пора бы и возвращаться, чтобы не портить хорошее впечатление.       Поднявшись, Сванте направился в сторону дома, с почти испугом думая о том, насколько ему не хотелось туда идти, и дело отчего-то было даже не в уроках, которые придётся делать на завтра. Ощупав карманы, он не обнаружил там банку — наверное, она всё ещё стояла на парапете. На ходу обернувшись, чтобы глянуть, не осталась ли они там, Сванте в кого-то врезался.       — Осторожно, — пробормотал парень с каким-то странным мягким, кажется, столичным, акцентом. Сванте остановился, не повернув головы, и так и смотрел себе через плечо, разглядывая незнакомца. Обычно люди здесь злились, когда их случайно потревожишь, а в его голосе была только мечтательная задумчивость. Да и сам он выглядел необычно: причудливая черная одежда, длинные пепельные волосы — как призрак. Уходя дальше от лестницы, позабыв про банку и вспоминая Мертвеца, Сванте вдруг ощутил, что всё только начиналось.