Сванте, который нигде не успел

      Сванте ощутил, как под локтем заскользило.       «Да что ж такое…»       Поднявшись с колен, Сванте вытер пакетом грязь с рукава. Погода была не самая лучшая, особенно для того, чтобы заниматься таким специфическим делом, каким он сейчас занимался. Погода была не самая лучшая, зато не было никаких посторонних глаз: он думал пойти в город, то не хотелось, чтобы это кто-то видел.       Сванте посмотрел на происходящее свысока, почесал голову и осторожно подвинул ботинком маленькую веточку.       «Пасмурно… Свет некрасивый.» — Сванте разложил пакет, лег обратно на землю и зажмурил один глаз, пытаясь понять, почему кренился горизонт. Он никогда не был фотографом, но такие съемки неточностей не терпели.       Сванте достал из кармана заранее припасённый камешек и положил под ноги неживого зверя. Зверь упрямо бежал, смотрясь чужеродно и невыразительно на такой спокойной лесной тропинке. Сванте обошел его и так, и так, и попробовал преградить ему путь веткой, и присыпать ноги землёй — ничего не выходило.       Оставив попытки снять что-то стоящее, Сванте убрал отцовскую камеру в рюкзак, отряхнулся, и взял в руки маленькую пластиковую лошадь. Коробка ещё с десятком таких же стояла чуть поодаль на камне, чтобы не запачкалась и не промокла.       «Опасность удушья! Содержит мелкие детали» — прочитал Сванте на брюхе неживого коня вместе с датой его производства. Старенький был, тринадцать лет уже.       «Опасность удушья…» — Сванте сел на камень и обнял рюкзак. Конечно, он мог развести какое-нибудь философское рассуждение с самим собой, но отчего-то всё, что происходило с ним в мысленном одиночестве, было бледным, скучным и утомительным. Наверное, от того, что он сам по себе был бледным, скучным и утомительным. Мысли же, приходящие сами собой, были даже не о Мертвеце: слишком очевидно было, что всё вокруг указывало на смерть его брата, причём не сейчас — тогда. В тот же день, как Ингрид узнала, что ждет второго ребёнка, Сванте едва не умер от удушья.       Не веря собственной памяти, вернувшейся к нему буквально только сегодня утром, Сванте разглядывал коня. Красивый, кремового цвета, с тяжелыми копытами и развевающейся на скаку гривой. Кажется, Микко звал его Бостоном и он был его любимым из всех неживых коней.       Трогая рифлёные ненастоящей шерстью бока, Сванте чувствовал, сколько боли и злобы было в этих фигурках. Все видели, как Микко собирает их, выставляет на полочку и протирает, и радовались, что он наконец стал хоть немного аккуратным, но только сейчас Сванте разглядел, что это было не простое коллекционирование из тяги к искусству скульптуры. Сванте вспоминал и понимал, что это был алтарь. Посмеиваясь прежде над сектантами и прочими религиозными фанатиками, считая их людьми слабыми и глупыми, он вспоминал, как вёл себя Микко, и ужасался. Как можно было не заметить? Легко. Легко не заметить того, кто делает что-то от чистого сердца и для себя, не втягивая других. Микко не кричал о страшном суде, не клеил плакаты на чужие заборы, не ходил в рясе и не вымогал деньги у старушек возле церквей. Он тихо любовался на Алтарь, ухаживал за ним, как за смертельно больным дорогим человеком, беспочвенно надеясь, что тому станет легче, приносил ему жертвы незримыми слезами и охранял от посторонних. Алтарь Великого Заблуждения.       «Опасность удушья» — Сванте снова вернулся мыслями к своему детству. В тот день он играл со своим любимым мишкой и в какой-то момент решил, что чтобы спасать его — надо сначала на него напасть. Вообразив себя неведомым зверем, Сванте бросился на мишку, вцепился зубами в его морду и так увлекся, что отгрыз ему глаз. Вставая на ноги, чтобы удобнее было вытаскивать глаз изо рта, Сванте оступился, резко вдохнул и подавился. Отец кричал, звоня в скорую, Ингрид пыталась заставить Сванте прокашляться, и в целом происходила такая утомительная суета, что пострадавший не нашёл решения лучше, чем просто лечь на ковёр и закрыть глаза, задержав дыхание.       Сванте посмотрел на небо и моргнул. Сквозь тучи будто было видно один особенный желтоватый отсвет — как луна, которая замерла, не пожелав прятаться на ночь. Тихо вокруг, безжизненно, но не страшно. Сванте уже знал это чувство, но с робким волнением не желал предавать ему словесный облик.       Пока ехала скорая, Сванте, даже забыв испугаться, лежал с синюшным лицом и разглядывал рвано-рыжие по краям черные пятна. Края пятен причудливо светились, меняли форму и размер, а Сванте лежал, не слыша звуков извне, не чувствуя, как его укладывали на носилки, и только вглядывался в рябь, бывшую и шумом, и окружающей обстановкой, и ощущением во всём теле.       Сванте вздрогнул, будто по его голове потекла холодная вода. Вода, которая была холоднее льда, которая текла прямо в сердце. Сердце, которое бесконечно болело, но которое лишь от этой боли билось.       Холодная вода текла ему на голову, когда он уже вышел из-под наркоза. Конечности не слушались, внутри черепа неприятно кололо, а на голову будто лилась ледяная вода. В коридоре что-то неразборчиво говорили врачи и родители, но Сванте прекрасно знал, что они говорили про Смерть.       И в голове стало тихо. Сванте посмотрел на свои руки, не понимая, отчего так странно кружится голова, и крепко задумался. Зачем он вспомнил? Что ему давали эти мысли? Откуда они пришли?       Ингрид не рассказывала, была ли это клиническая смерть, но ощущалось оно ровно так же, как когда Сванте лежал и разглядывал луну. И как когда ему улыбнулся в том сне Мертвец. Сванте никогда не любил рассуждать о том, что ждёт людей в конце их пути, считая, что все слова — просто пустая трата нервов, потому как нельзя было узнать, не посмотрев, а кто посмотрел — рассказать не мог. А если всё же ему самому удалось мельком взглянуть на Смерть?       В поисках хорошего кадра Сванте хотел пойти дальше, но дальше был ручей. Он остановился, поправил рюкзак, посмотрел на лошадку в своей руке, на небо, на деревья. Мертвец не мог быть не только пластилиновым, но и пластмассовым тоже.

***

      Сванте было очевидно тяжело.       — Да не слушай ты его, — махнула рукой Ингрид, — сидит, бухтит сам не знает что, совсем мозги в гудрон превратились.       Они со Сванте, одновременно покосившись на ведущую в коридор дверь, поднялись наверх и вошли в маленькую уютную комнату, бывшей своеобразной творческой мастерской Ингрид. Вздохнув, жена самого придирчивого и педантичного нефтяника во всём городе села за стол и раскрыла большой журнал, а его сын — сел на пол с крайне унылым выражением лица.       — Да как не слушать, когда к тебе обращаются?       — Ну я же как-то двадцать лет фильтровала, — Ингрид странно усмехнулась, аккуратно намазывая клеем бумажку.       Для Сванте загадкой было, почему вообще его родители решили пожениться, ведь, как он знал, поженились они не из-за его скорого появления. Прошедшие полчаса, которые Сванте хотел потратить на уроки, отец упорно выяснял, кто прав, а кто виноват, в каком-то совершенно пустяковом споре. Всё ровно то же, что и в церкви — слушаешь грозную монотонную речь, пытаясь абстрагироваться от происходящего, только вот в церкви можно было посидеть у дверей, наблюдая за птицами, и поесть засахаренных шишек, а здесь нужно было не просто сидеть и слушать, но и делать вид, что ты вовлечен в процесс.       — Это же в постоянном напряге жить… Можно сойти с ума.       — А так веселее!       Сванте нахмурился, восприняв слова матери как личное оскорбление. Вернее, как оскорбление своей братской чести: Микко сошёл с ума от того, что был напряжен, и это привело его в могилу. Могилу, на которую Сванте даже не мог прийти, не успев застать ни жизнь Микко, ни его смерть.       — Тоже мне веселье, — Сванте боязливо посмотрел на дверь и замер, прислушиваясь. Он боялся, не слышит ли их отец. Прежде вокруг этого стола собиралось всё спокойствие дома Йонссонов, обычно по пятничным вечерам: Ингрид сажала рядом с собой Сванте и Микко и показывала всякое разное интересное. Сванте даже научился вязать крючком, готовить из туалетной бумаги подобие глины для лепки и делать из найденного в лесу красивые бусы, а вот его брат либо ворчал, что не будет заниматься девчачьей ерундой, либо делал из палок заборчики для своих лошадок. Где был стол с мамиными поделками — там был дом, только вот ощущение безопасности, к большой тревоге Сванте, с собой привезти не удалось. Будто и часть его самого осталась там, в старом доме.       — Тогда веселись как сам хочешь. А то у меня ощущение, что ты если не учишь уроки, то страдаешь по своему полену.       Сванте догадался, но до конца не понял, а потому сделал вид, что смысл ускользнул от него совсем.       — У меня поленьев целый лес… Ты про какое?       — Да про ходячее.       Сванте то ли смутился, то ли оскорбился. Да, он никогда не смущался говорить, как сильно дорожит людьми вокруг себя как чем-то ценным, редким и волшебным, но отчего-то казалось, что мать над ним издевалась.       — Ничего я… Да ничего я не страдаю! — Сванте хотел было на этом закончить, но не смог, — Он там… На тусовку ходил, а меня не позвал, вот я и переживал.       — Не последняя же она в твоей жизни! Если так думать, можно с ума сойти. Не тусовка, так ещё что-то, я вон вообще первому жениху обручальное кольцо вернула и живая вроде, — Ингрид засмеялась, как-то слишком холодно для тона беседы, — и даже счастливая. Сходи в город, там ярмарка как раз — вот тебе и начальный уровень тусовок. А то ты правда как заболел — не выходил никуда кроме школы.       — Ну… Не знаю, — отчего-то идти в город было волнительно и радостно до полной парализации. Сначала — не мог поверить, что вообще мог выйти, потом — было больно от того, насколько выйти было радостно, а ещё — страшно, что выйдешь обрадованный, а там ничего нет.       — Что с тобой вообще? Я думала ты тут будешь бегать, как с цепи сорвавшийся, а ты сидишь дома и… Не знаю, даже крестиком не вышиваешь.       — А ты со мной пойдешь?       — Не, я уже была.       Сванте будто обиделся. Родная мать мало того, что забыла взять из старого дома спасительный уют Стола, так ещё и без него везде сходила, даже не спросив.       — Ну и как там?       — А вот не скажу, — хитро улыбнулась Ингрид, — сам ищи. А то скучно будет.       Сванте ни с того ни с сего испугался даже воображать.

***

      Ингрид была права — на барахолке, кажется, было вообще всё, чем разживалось человечество на протяжение минувшего века. У Сванте глаза разбегались и кружилась голова: он пару раз уже прошёл по кругу, купил Алисе брелок с енотом и помойкой, а теперь хаотично шатался между торговых рядов, поглядывая то туда, то сюда.       Только Сванте подумал, что пора бы и уходить, как его внимание привлек самодельный чёрный киоск со всякой всячиной, отличавшийся от всех остальных не только цветовой гаммой, но и удивительной организованностью.       Сванте подошёл поближе.       На драной табуретке сидел тучный дядечка в косухе с длинными дредами, перевязанными банданой с пентаграммой, а обстановка вокруг была нарочито отталкивающей: кругом черепа, перевёрнутые кресты, плакаты с отвратительно сфотографированными голыми девицами и какой-то непонятный книжно-бумажный хлам.       — Хэил Сатан, — дядечка в косухе подмигнул Сванте и показал пальцами козу. Сванте неловко улыбнулся.       — Как у вас тут интересно… — он за сегодня произносил эту фразу уже раз девятый, но впервые — потому что ему действительно было интересно. Это было совершенно чистое любопытство ради любопытства: он не пытался идти наперекор отцу, который за такое в доме убил бы, но и не смотрел из желания перебороть страх или отвращение. Наверное, по задумке от такого должно было делаться плохо, но пёстро-черная обстановка успокаивала Сванте больше всех картинок из журналов по дизайну интерьера, которые ему показывала Ингрид.       — Конечно интересно! — продавец усмехнулся с такой искрой в глазах, что Сванте забыл, что это распродажа оторванных от сердца личных вещей, а не музыкальный магазин, — что-то ищешь?       Любому что-то понимающему в смерти человеку было понятно, что у Сванте на лице написано, что он ищет мертвечину.       — Да я так, посмотреть, ничего конкретного… — Сванте остановился взглядом на банке с землёй. Написано, что могильная.       — А что вообще слушаешь? — дядечка в косухе кивнул на четыре огромные стопки каких-то, как решил Сванте, журналов. Сванте, расскажи ему кто-то об этом диалоге полчаса назад, решил бы, что он на таком вопросе точно растеряется, но не растерялся. Мечтательно подняв глаза на подвешенные к балке мозги из папье-маше, Сванте улыбнулся сам себе, без повода радостно, как призрак.       — Лес. Всегда слушал лес, а сейчас будто… Будто что-то новое. Холод проточной воды, который холоднее, чем просто снег, — Сванте, не спрашивая, присел на край старого лакированного комода и уставился на керамические черепа напротив. Почему-то, после того, как его не послушал даже Корень, он взял и доверился какому-то случайному человеку. Тот слушал и кивал, будто и правда понимая, о чём Сванте говорит, — хруст прошлогодней травы под ногами, лязг металла на дорожном указателе в ветер, — Сванте вспоминал, как было свежо и тревожно, когда он ходил по полю, не помня, во сне это было, или на самом деле, — ещё застывшую Луну, обвитую жухлыми цветами. И призрачный шепот мертвецов… Мертвеца, — у Сванте отчего-то на глаза слёзы навернулись, — Я видел мертвеца.       Продавец задумчиво хмурился и кивал ещё минуты две как Сванте замолчал, после чего встал с насиженного места и принялся что-то искать в корзине под столом. Сванте сидел и наблюдал, с трепетом таким, будто где-то здесь в толпе увидел Мертвеца живьём.       — Вот, — он протянул Сванте виниловую пластинку в потертой обложке обратной стороной вперёд, как будто список словосочетаний, бывший названиями песен, действительно мог ему о чём-то сказать. Сванте везде принимали за чужого, где он должен был быть своим, но за своего там, где он своим не был, приняли впервые, — Отдам за двести восемьдесят.       Сванте ничего покупать не планировал. Тем более, зачем брать кота в мешке, ещё и за такие деньги, когда в интернете можно найти всё, что угодно, по своему интересу и настроению? Впрочем, посмотреть, хотя бы из уважения к своему слушателю, стоило. Обложка, когда Сванте перевернул упаковку, заставила его пошатнуться от удивления. На ней было изображено странное месиво из приятно сочетающихся между собой цветов, абстрактное, ни на что не похожее, но до того волнующее, что не хотелось отпускать.       — Нравится? — продавец с довольным видом подбоченился и улыбнулся в густые усы, явно умиляясь тому, как Сванте разглядывал его находку, — редкая, сейчас такую нигде не найдёшь, ещё и за недорого, бери.       — Да я… — Сванте краснел и мялся, продолжая смотреть. Под нечитаемым логотипом ему удалось разглядеть окровавленный нож, — деньги не мои, папа спрашивать будет, куда потратил…       — Скажи, что купил себе запасную жизнь, — он подмигнул Сванте так, будто заранее всё знал, а от отсутствия догадок на тему, что именно, делалось очень неловко и даже немного страшно, — всегда пригодится.       — Он верующий, не пойдёт… — шептал побледневшими губами Сванте, будучи не в силах оторвать взгляд от пластинки. В месиве чуть левее, кажется, угадывались то ли кишки, то ли мозг; пробежавшись глазами по всей картинке, Сванте всё ещё не понял, что это, и уставился обратно на красное пятно, стараясь не слишком обращать внимание на собственное дыхание.       — Тогда ещё проще: отдал в благотворительный фонд. А если он начнет возмущаться — скажи ему, что он не тру. В смысле, что вера его и трех сотен крон не стоит.       — А если…       — Ну хочешь телефон тебе мой дам, если что пусть позвонит мне, я разрулю ситуацию, — дядечка в косухе уже потянулся за блокнотом и ручкой, а Сванте всё ещё стоял как вкопанный, разглядывая.       — Ты если что…       Сванте не слышал. В голове резко похолодело, когда сюжет на обложке сложился. Это был труп молодого парня, лежавшего на боку с простреленной головой; его лицо, плохо различимое из-за потертости в самом неудачном месте, выражало умиротворение, если не блаженство, рядом лежал какой-то огнестрел (Сванте не разбирался), а самым невыносимым в этом всём было осознание того, что если этот снимок существовал — значит существовал и фотограф.       — Знаете… — у Сванте колотилось сердце так, что он едва на ногах держался. А если отец узнает, что это лежит у него в комнате, что будет? А если он сойдёт с ума, как Микко, но не умрёт, а перестанет быть самим собой? А если Ингрид его обманет и окажется не такой доброй и понимающей, как говорила? — пожалуй всё-таки… — он мялся, глядя куда-то сквозь дядечку в косухе и положив пластинку на край комода, потому что трясущиеся руки уже не держали. Руки же холодные ласково гладили его по горящим щекам, — я беру.

***

      — Ты зачем это барахло притащил? — Ингрид шутливо кивнула на пластинку в руках сына, про себя тихо радуясь, что тот нашёл себе хоть какое-то занятие.       — Да так, для интереса. Барахолка же! Я так замучил продавца, что обязан был купить хоть что-то, — усмехнулся Сванте.       — Познакомился с кем-то?       — Нет, — Сванте вздохнул. Почему-то там его постоянно существующее желание знакомиться пропало, а ему на замену пришло странное ощущение того, будто он настолько не знаком сам с собой, что себя невозможно было поймать, чтобы поговорить, — ну, кроме продавца. А что там папа?       — Папа… — Ингрид нахмурилась, нервно хватаясь за собственное запястье, — поворчал и перестал. Говорит, воспитываю я тебя не так, на гулянки отправляю, когда нормальные матери наоборот запрещают. И Корень ему не нравится, конечно же.       — Да-а-а… — протянул Сванте, перебирая свои волосы, — видимо удачно ты меня отправила, — Эрик не то, чтобы часто повышал голос, и никогда не бил ни жену, ни детей, но слушать его отчего-то было так неприятно, что Сванте, провинись он, предпочел бы остаться жить в лесу, чем быть участником воспитательной беседы.       — Будешь слушать — дверь закрой покрепче, — Ингрид кивнула на пластинку, — Проигрыватель на чердаке за серым баулом с тапками, недалеко, достанешь.       Сванте прикинул, как выглядел этот проигрыватель и вдруг задумался.       «Слушать… Слушать это может кто угодно, раз оно вообще вышло отличным от нуля тиражом. А вот жить так… Надо быть либо совсем отчаявшимся, либо не очень умным.»       — Ладно, я пошёл к себе в нору.       Сванте, позабыв свои утренние рассуждения, мысленно посмотрел свысока на воображаемую толпу фанатов, стоящих в очереди за этой пластинкой, в числе которых наверняка по юности был тот самый дядечка в косухе. А сейчас он, видимо, просто понял, что это всё ерунда, и пора бы освободить место в своей жизни (и гараже) под что-то более важное. Да и делать культ из чужой смерти — что могло быть большим непониманием этой самой смерти? Глупые выпендрёжники. Хорошо наверное, что в классе у Сванте были одни серые скучные ребята — они хотя бы не пытались казаться что-то понимающими в сложных сакральных вещах. Смерть как таковая была для Сванте чем-то настолько личным, что любое её такое упоминание, лишённое души и смысла, приводило его в бешенство. Конечно же те, кому Смерть не дышала в затылок, могли кичиться пустым подобием храбрости посмотреть на чьи-то мозги. Да эта толпа, наверняка слепленная, как под копирку, даже не знала этого человека!       Достав с чердака тот самый проигрыватель, Сванте стряхнул с его пыль, пару раз чихнул, поставил прямо на пол и вытащил пластинку.       Сванте медлил, разглядывая диск: ощущение было, как когда открываешь подарок на рождество, только масштабы были существенно больше. Хотя, казалось бы: он сам принял решение её купить, имея бесконечность альтернативных вариантов, осознавал, что и примерно с каким содержанием он выбирает, и не было никакого сюрприза от Санты. Мог быть, разве что, от Сатаны.       Тихо посмеявшись над собственной шуткой и из-за неё же взволнованно прислушиваясь к шагам снизу, Сванте включил пластинку.       По ушам ударило, но не резко, как тогда в школе, а низким мягким гудящим звуком. Сванте замер, слушая, как плачет перегруженная гитара, как колотит по нервам барабан и как рычит не своим голосом вокалист. Странно, неприятно, режет уши и будто… Будто очень знакомое, но спрятанное так, что концов не найти. Это было не воспоминание, а какое-то необычное ощущение, про которое никак не расскажешь, как не хотелось бы. Он так же кричал, когда искал Микко.       «…By following the freezing moon…» — всё, что расслышал Сванте в адском скрежете записи отвратительного качества. Расстроившись, что запись оказалась то ли побитой, то ли сама по себе не представляющей музыкальной ценности, Сванте было встал, чтобы выключить, но вдруг замер, случайно бросив взгляд на лежавшую на кровати обложку, и сел обратно, вслушиваясь в задавленные искажением звуки гитары.       «…I remember it was here I died by following the freezing moon…»       Сванте тоже вспоминал. Как плакал в лесу, как побежал за призраком, как тот толкнул его в ручей. Как Луна светила на него тогда, и как он десять лет назад видел её во сне, приходя в себе после удушья, и как глаза Мертвеца тоже были похожи на луны.       «Ерунда какая-то» — Сванте не выдержал и выключил.       Не испытывая никаких мрачных чувств ни от увиденного, ни от услышанного, Сванте собрался спать. Просто так, легкое негодование от того, что всё то, что он испытывал от Леса, кто-то будто пытался высмеять невнятными криками под кривую мелодию.       «Да что они все понимают, — Сванте яростно стягивал с себя носки, всё ещё пытаясь делать вид, что услышанное его не задело, — те, кто это делали, наверное уже умерли, но они все, кто до сих пор фанатеет? Глупое желание доказать всем, какой ты храбрый и как не боишься шагать через мораль, — Сванте редко злился, но сейчас у него в голове кипело так, что даже навязчивые мысли в голове не лезли, а заворачиваться хотелось не в одеяло, а в кожу своих абстрактных врагов, — ничтожества.»       Спустя пару часов, как он уснул, окно с грохотом распахнулось и завыл пронзительный ветер.       Встав, чтобы закрыть окно, Сванте замер и посмотрел на луну. Не зная, что он хотел там увидеть, Сванте понял, что это была самая обыкновенная и скучная луна, о какой могли сказать только на уроках физики. От красоты мыслей вчерашнего дня осталась только та самая обложка. Напрягая память, Сванте вспоминал, что в том магазине были ещё такие. Странные, почти по-клоунски разрисованные черно-белой краской лица наводили на него такое волнение, что проще было спрятать его за отвращение и больше никогда не возвращаться.       Сванте, глядя на небо не так долго, как он обычно глядел, с трудом нашел тапки и направился в ванную.       «Дело же тут не в смерти, — он считал шуршащими шагами ступеньки и зачем-то постоянно оборачивался, — а в тех, кто за ней наблюдает. Живого лица наблюдателя за смертью видно быть не должно. Даже в зеркале, что говорить об обложке пластинки с тысячами проданных копий. Сплошной выпендрёж.»       Вытирая руки и собираясь уже уходить обратно спать, Сванте взглянул в зеркало и отшатнулся от ужаса. Мог бы сказать, что от того, что не узнал себя, но было ещё хуже — он узнавал.       Сванте стоял и смотрел на изъеденное черно-белой трупной маской лицо, боковым зрением следя, как появляются и пропадают рвано-рыжие по краям черные пятна. Края пятен причудливо светили, меняли форму и размер, а Сванте стоял, не слыша звуков извне, не чувствуя, как стучат об раковину костяшки его дрожащих пальцев, и только вглядывался в рябь, бывшую и шумом, и окружающей обстановкой, и ощущением во всём теле. И среди этой ряби — ярко-белое пятно без рта и глаз.       Трупная маска сползала, обнажая бывшее под ней лицо, которое тоже Сванте принадлежать не могло. В голове над глазницей красовалась дыра; мелкие осколки кости сыпались внутрь его черепа, а кровь заливала левый глаз, мешая видеть. Лицо смерти, выражающее истинное отчаяние, выплаканные глаза и рваная зубастая пасть, распахнутая в крике. Крике, который знаешь, что никто не услышит. И ощущение такое, будто у него самого тёк по виску ещё тёплый мозг, а глаза сами собой закатывались, потеряв интерес наблюдать за последними мгновениями своего человеческого существования.       На него смотрел очередной мёртвый призрак. Сванте всё ещё было не страшно.