Сванте, который нигде не успел

      — Застрели меня. Застрели, Сатана тебя дери! — в безлюдном лесу никто не слышал.       — Госта, это не… — Габриэль был растерян как никогда в жизни. Пистолет — слишком личное, чтобы ему вручал его тот, чью кровь он не пил. В голове — все тот же мерзкий холодный расчет, который свел в ничто всю его жизнь — даже сейчас он думал только о том, что отправится за решетку на добрые четырнадцать лет, а не каким красивым будет Госта, когда он выстрелит. Черт возьми, он заставил его положить на стол на семейном ужине сатанинскую Библию, а сам не может нажать на курок, чтобы всему Аду доказать, кто здесь истинный блэкер! Чего оно все вообще теперь стоит?!       — Стреляй! — у Госты дрожали руки, но намерения оставались тверже могильной плиты. А ещё руки Госты были изрезаны вдоль кривыми полосами.       С ничего. Вот так с ничего отдать свою жизнь! Габриэль стиснул протянутый ему пистолет — лучше пусть он будет в его руках, а не этой безмозглой дохлой птички. Вот так отдать свою жизнь, не имея под глупым безрассудством ни боли, ни мудрости ужаса! Жалкое существо. Мерзкое. Настолько, что рука не поднималась.       — Стреляй, ну!!!       Габриэль повертел пистолет. Настоящий, заряжен. Госта правда готов был умереть, а он сам даже этого не чувствовал. Не кипела кровь, не туманила разум запретность — только легкое противное раздражение от его пустоты и ничтожности.       Верить в то, что Госта заслуживал уважение как человек и блэкер, сложно было всегда. Габриэль уговаривал себя, строил аналогии, вдохновлялся иллюзорной картинкой, но стоило подойти ближе и протянуть руку — и пустота. Не как призрак, а как упавший кусок картона.       — Нет, — лицо Гейба исказила гримаса страшнее любого корпспейнта. Он вплотную подошёл к Госте, схватил его за руку и всучил пистолет, — давай сам. А я посмотрю.       У Габриэля все внутри тряслось. Этот идиот же и правда выстрелит. Будет ли это поступком чести? Глядя со стороны, конечно да. Придут полицейские с собаками, придет педагог по воспитательной части, а Габриэль расскажет им, что такое самая злая в мире музыка — он будто для этого сегодня надел перчатки, чтобы никто не узнал, что он тоже держал пистолет. Про них напишут в газете, все буду задаваться вопросами, герои они или злодеи, а он сам посвятит Госте песню про его истекший кровью труп и исполнит, призвав перед этим его дух. Только чего это все стоит, если он просто глупая пустышка? Его даже позёром назвать язык не поворачивается.       Госта мешкал, хватая ртом воздух и растерянно хмурясь. Отшатнувшись было назад, он резко дёрнулся на Габриэля и выхватил пистолет.       — Да пошёл ты в жопу Сатане…       — Слабак, — Габриэль только подливал масло в огонь.       Госта, рыча и ругаясь сам с собой, шагал через коряги. Единственным пистолетом, оставившим на нём следы, был пистолет для пирсинга, над чем не раз смеялись их с Гейбом общие друзья. Дырки в голове он начал делать ещё до того, как её потерял, а сейчас было до крика обидно, что каждое различие заставляло его спотыкаться в погоне за тенью.       — А ты чем лучше? Что отказался стрелять?! — Госта был растерян. Габриэль, искоса поглядывая, надменно усмехнулся. Чем дальше они шли в лес, тем темнее становилось, и по спине начинал бежать приятный холодок.       — Что я сам отказался стрелять, а не пытался корчить из себя Сатана знает что.       — А я думал, ты хорошо учишь историю, — Госта противно заулыбался, подначивая Габриэля. Тот хотел было схватить его за шею и ударить затылком о дерево, но только крепче стиснул кулак.       — Тебе самому не стыдно от себя? Таким даже малолетки сейчас не занимаются.       — Если опять разноешься про школьниц-лесбиянок — первый тебе мозги вышибу!       Габриэль вспыхнул и тут же погас под весенней сыростью лесной низины. Здесь всегда был густой туман и приятная тревога, но он не чувствовал, будто сам каждой мыслью вынужден был пробираться через густой туман. Пока пробирался — не успевал почувствовать мгновение. И радость, и печаль, и интерес, и гнев — всё приходило бледными тенями самого себя. Самой тяжкой проблемой того, кто делал самую злую в мире музыку, было то, что он не умел вовремя злиться.       — Успокоился? Верни пистолет деду, он единственный, кому на тебя не плевать, — Габриэль резко развернулся и пошёл спиной, грозно глядя на Госту, — и не посмей сейчас отколоть каламбур.       — Это ты надо мной смеёшься, — Госта растерянно нахмурился, — я не шучу над таким.       Габриэль плюнул и пошёл вперёд. Госта, поглядывая ему в спину исподлобья, постоянно пытался отстать, но Габриэль, слыша по шагам, одёргивал его каждый раз, когда тот собирался свернуть с его следов или остановиться. У Габриэля было дело, Госта — просто шатался за компанию.       Они шли, не зная дороги. Госта, устав от самого себя, начал что-то болтать, Габриэль — делал вид, что не слушает. Оглядывались, искали что-то. Габриэль всегда мечтал быть ловцом призраков, выслеживая по лесам и городским закоулкам мертвые тени, Госта… Один Сатана знал, что творилось в голове у Госты, когда он оставался наедине со своими мыслями. Будто и мыслей не было, и никакого Госты никогда и не существовало.       — Стой! — Габриэль замер и присел на корточки. Госта, будто одновременно с ним приметив, упал драными коленями на землю и схватился за пень, — видишь?       Показалось, что за деревьями мелькнул чей-то силуэт. Возник из ниоткуда и тут же исчез.       — Пропал… — Госта прижался щекой к древесине и с сочувствием посмотрел на Гейба. Тот сидел, напряженно поджав губы, и ждал. Были бы силы признаться — сказал бы, что чуда.       Мертвецы не давались Габриэлю. У него был только клоун-суицидник в лице Госты и похороненные родительские надежды на светлое будущее своего чада. Он искал, запоздало злился, снова искал. Оглядывался по сторонам, искал тех, кто тоже ищет. Прятался, чтобы никто не посмел смеяться. Боялся, что дуракам везёт и что у Госты получится, а у него нет. Что он разглядит неживую красоту, живя в разгильдяйстве на дурной славе давно погибшего кого-то, а он нет.       За деревьями напротив ничего не было. Ни ветерка, ни легкого могильного холодка, ни эха чужого голоса, ни звуков фантомных шагов. Скучное ничего, которое даже не очаровывало своей абсолютной пустотой.       Но Габриль смотрел. Госта тоже смотрел. Тени стремительно ускользали.

***

      Да, его точно звали Бостон. А ту, что поменьше, рыжую — Герда. А у Титана ножки лохматые и он похож на угольный снег.       — Ты чего грустишь? Всё с того раза с Корнем?       Сванте молчал, явно надеясь, что Ингрид уйдёт. Ингрид не уходила.       — Ну… Я плохо поступил, что папу испугался, — Сванте, развалившись на полу, перебирал коробку с лошадками, упорно не давая тоске себя уничтожить.       — Не вини себя, я бы тоже растерялась. Это я росла в большом городе и была ко всему привычной, а ты даже ни разу в скорую не звонил. Как вообще додумался!       Сванте переживал совсем не об этом, хоть ситуация с Корнем его и печалила.       — Угу…       — У меня тоже был случай, когда я по глупости друзей подставляла, — Ингрид не была уверена, что можно было считать поступок сына предательством, но на всякий случай говорила.       — Угу…       — Одна моя подружка шла на танцы, а я ей пообещала туфли дать. Так вот, в последний момент мне мама сказала, что моя эта Тири врушка и туфли потом не отдаст, а когда она за ними в тот день пришла… Сванте?       — Угу… — Сванте не реагировал, отвечая дежурным мычанием и продолжая переставлять фигурки. Ингрид испугалась, не сумев не заметить сходство.       — Сванте, ты меня слушаешь? Скажешь «угу» — скалкой по башке настучу!       — У… — Сванте замер, встрепенулся и посмотрел на мать, — …Ну-у-у скалкой-то зачем?       Ингрид вздохнула, с тревогой и недоверием глядя на коробку.       — Что-то совсем с тобой не то. Тебя же это никогда не интересовало.       Про пластинку Сванте даже не вспомнил, подумав именно на то, что Ингрид имела в виду, и прижал к себе бородатую лошадку с косичками.       — И очень жалею.       Ингрид вздохнула. Она прекрасно понимала ещё тогда, когда к ним пришёл офицер Ярвинен, что ей однажды предстоит провести этот разговор. Формат нарочного проведения разговоров, особенно о важном и с детьми, Ингрид считала самым страшным злом, которое только может случиться в человеческом общении, но именно этого боялась так, что не могла придумать альтернативу. Эрик отказался в этом помогать, утверждая, что деликатные беседы — не отцовское дело, а с каждым днём промедления она всё больше и больше чувстовала себя виноватой; Сванте же крепкий, с душевным состоянием Сванте ничто никогда не может случиться.       Но случилось.       — Сванте… — Ингрид села на пол и погладила сына по голове. Тот настороженно скосил взгляд, — я понимаю тебя, ты не подумай. И мне тоже очень горько, — Ингрид замолчала, собираясь с силами. Сванте не обращал внимание, продолжая с маниакальной лаской поглаживать фигурки. Совсем как Микко, — мне очень горько, что… Микко умер.       — Зачем говорить об этом? Это же и так понятно, — речь Сванте была тихой и неразборчивой, будто он прятал слёзы.       — Когда посмотришь страху в глаза — он слабеет, — Ингрид сама не верила, в то, что говорила.       Сванте отложил лошадок, сел, опершись спиной о комод, и посмотрел на мать.       — Ерунда это всё. Это не то, что приедается и становится не важным.       Ингрид сдержала слёзы и села ближе, взяв в руки одну из лошадок. Маленькую рыжую, Герду. Она подарила её Микко, когда они ездили к отоларингологу в город, сказав, что она будет беречь его и вдохновлять быть храбрым. Когда говорила, думала, что это пустые слова и пустой пластик. Сейчас — понимала, что Микко ей не верил, потому что она не верила себе.       — Но ты не должен хоронить себя вместе с ним, и я не стану. Я не хочу, чтобы ты был похож на него. Не по каким-то случайным причинам, а как сейчас, — Ингрид кивнула на коробку, — не пытайся заменить его.       — В том и дело, что его нельзя заменить!       Ингрид вздохнула. Что, если и Сванте она уже потеряла? Сванте никогда никому не доставлял неудобств и на его всегда удовлетворительное настроение никогда не обращали внимание. Микко, прежде громкий и со всем не согласный, перенял манеру старшего брата и его не стало уже спустя меньше, чем год. Эрик считал, что даже если они и заметили бы тогда — всё равно бы не спасли, и в этом роковом «меньше года» Микко уже не жил, а просто доживал. Сванте никому не доставлял неудобств и всегда был таким, каким своё последнее время был Микко, и никто не знал, не был ли он следующим.       — Не пытайся быть одновременно и собой, и им, — она не сдержалась и тихо заплакала, — Один мой сын погиб, это правда. Прошу, не лишай меня второго.       Сванте посмотрел на мать и отложил лошадку. Микко не любил, когда играли в его игрушки. А ещё любил прятать обиду.       …На следующее утро Сванте, весь мокрый и продрогший, вернулся домой с маленькой обернутой скотчем коробочкой. Отец опять уехал, Ингрид по непонятным причинам в такое время ещё спала, обычно просыпаясь тогда, когда ровесники Сванте ещё только ложились. Тяжелый день, тревожный, как туман, с верхом набившийся в резиновые сапоги пятилетнему тебе. Тихо разувшись, Сванте поднялся к себе. От дома до магазина он шёл по обочине трассы, путаясь в высокой траве и пачкая брюки ледяной росой. Трава была высохшая, ещё прошлогодняя. Она росла ворсистыми метёлочками, то сжатыми в плотный початок, то разделёнными в колос, то разбросанными мелкими пёрышками — Микко всех их называл овсинками. Под осень, когда их было особенно много, он собирал их в баночки из-под маминого крема для лица, а потом зимой играл в них со своими лошадками. В кармане у Сванте была пустая баночка из-под маминого крема.       — Я знаю, что тебе бы понравилось, — прошептал Сванте, вешая мокрую куртку на вешалку. Огляделся, убедился, что все заняты своими делами, и прошмыгнул к себе в комнату. Пластинка продолжила пылиться под кроватью с того дня, как Сванте её туда зашвырнул, видения с зеркалами его больше не посещали, отец не поднимал ситуацию с Корнем, а сам Корень не отвечал на смски. Будто ничего и не было. Будто не было самого Сванте.       Ничуть этим не опечаленный, Сванте, переодевшись, сел за стол и внимательно уставился на коробку. Подёргал крышку — скотч слишком крепкий.       — И почему я не видел раньше, какое оно красивое? — Сванте шевелил губами и чуть покачивался, как это часто делал Микко. Время шло, а тоска, вопреки тому, что говорила Ингрид, только росла: как можно вообще было со временем забыть того, кто был тебе так дорог?..       Найдя в завале на столе канцелярский нож, Сванте осторожно надрезал картон.       Страшно было так, что было не страшно. За последние две недели, приходя в себя после адского перегруза, Сванте не делал вообще ничего из того, чем обычно занимался на досуге — даже в лес не ходил, вместо этого лежа на кровати и наблюдая, как крутятся где-то вне головы, как детская карусель над колыбелью, мысли. Мысли были сами по себе — он их даже не думал. Не думал, догадываясь, что если начнёт — провалится туда, откуда не сможет выбраться. Ощущение было, что не просто лёг в могилу, а что земля начала так давить, что ломала кости, пересыпалась внутрь парализованного тела и перемешивала его останки с почвой как огромными жерновами.       Сванте чувствовал, как тоска перемалывала его и как он начинал терять себя. Растворялся в чужой смерти, видел застывшее детское лицо в каждом слепящем отблеске и боялся смотреть в лес. Ингрид была права.       — Тебе понравится. Но я с тобой играть не могу, — Сванте проговаривал вслух, будто, услышь его Микко — мог защитить от беспощадной могильной земли. Микко молчал, но стоял где-то рядом, даже не трогал, но Сванте чувствовал, что он здесь. Ковыряя неподдающийся картон, Сванте неудачно дернул рукой и порезал себе палец.       Тут же проступившая кровь оплела его руку и упала двумя глухими каплями на стол.       Сванте завороженно посмотрел на нож, на стол, на свою руку. Отчего вдруг больно было, что не было больно, и снова страшно, что не страшно. Чем дольше Сванте вглядывался в каплю, тем глубже она ему казалась. Переливалась, чернела, билась осколком его сердца. Не выдержав волнения, он сделал надрез на соседнем пальце.       «Нет!!!»       По ушам ударил безголосый крик. Сванте бросил нож и схватился за голову. Открыл глаза, оглядел комнату. Тумана в голове как не бывало, и мысли, летавшие над ней, исчезли. И не помнил о чём, и не помнил, что точно в коробке. А коробку надо было спрятать.       — Это тебе на день рождения. Потерпи до ноября, — отойдя от тайника в полке, Сванте криво улыбнулся, сдерживая слёзы, и потянулся за упавшим ножом.

***

      Сванте откровенно скучал и тайком потягивал баночный кофе из-под парты.       — Молодой человек, это ваш класс? — Учительница, похоже, была не рада, что её прервали. Сванте поднял голову ещё когда скрипнула дверь и в кабинет кто-то вошел.       — Мой, — уверенно ответил вошедший, — я Габриэль Фальк, недавно перешёл.       На Габриэля уставился весь класс, как на экспонат, и Сванте — в их числе. Одет необычно, как для их класса: драные узкие брюки, чёрные с красными заплатками, патронажная лента на поясе и чёрная водолазка с футболкой сверху, на которой были нарисованы какие-то странные кривые буквы. Забрав у учительницы какую-то бумагу, Габриэль, не глядя по сторонам, отправился на пустую последнюю парту.       «Я его помню!» — будь Сванте чуть более храбрым и чуть менее дальновидным, подошёл бы с этим вопросом непосредственно к Габриэлю, но по привычке решил лишь наблюдать. Хотя, не подойдёшь же к человеку непосредственно посреди урока, а там ещё про какую-то ерунду рассказывали, кажется, о гражданских правах. Сванте был гражданином леса и сам знал свои права и обязанности, а больше и не было нужно. Даже после того, как вышел в свет целый один раз.       А может, потом к нему подойти, спросить?       «Никогда не надо стесняться, — говорил Корень, — ничего тебе не будет, если тебе кто-то слово скажет, а вообще наверняка не скажет. А то будешь как лох древесный.»       Корень, конечно, был умный, потому что со всеми общается и ни с кем не дружит, ему терять нечего: вошел в немилость там — подружился с новыми людьми здесь и наоборот. А куда деться, если тот, с кем в разговоре ты оступился, будет попадаться тебе на глаза ещё целый год каждый день? Сванте именно по этой причине что в этой школе, что в старой, старался ни с кем не ссориться, и вполне успешно, если отсутствие конфликтов как таковое можно было считать успехом.       Сванте, случайно переглянувшись с отражением в окне, покраснел и уставился в тетрадь, спрятавшись за собственные волосы. У Габриэля тоже были длинные волосы, неестественного сероватого цвета — наверное красил.       «Мало ли в таком большом городе таких похожих людей?» — Сванте почему-то боялся верить, что это был тот самый парень, которого он встретил, когда смотрел на закат.       Не желая больше мучить себя размытыми догадками, Сванте попытался отвлечься, взглянув на собственные руки. Залеплены пластырем, пряча от посторонних глаз что-то до пугающего важное. До сих пор не зная, зачем, Сванте сделал тогда ещё два надреза.       — Сванте! — его окликнула учительница, — сдавай домашнее задание, только тебя ждём.       Быстро найдя в рюкзаке нужный лист, Сванте положил его на учительский стол, вышел, и сел на подоконник. Потерянно глядя в дверной проем кабинета, Сванте встретился глазами с Габриэлем и, сам от себя не ожидая, кивнул ему. Тот спокойно, даже как-то мечтательно улыбнулся, подходя ближе. Тоже узнал?..       — Ты уже наверное слышал, но, — он подал Сванте руку, — Габриэль. Можно Гостхантер. Габи — нельзя.       — Сванте… Просто Сванте, — он тоже хотел сказануть что-то эдакое, но выдумать на ходу не получилось, — рад знакомству.       Сванте смотрел на своего нового одноклассника и пытался понять, насколько обоснованным было чувство того, что они с Габриэлем уже виделись. Он разглядывал его лицо, одежду, рюкзак, вслушивался в голос, пытаясь вспомнить того, с кем столкнулся тогда у лестницы. Память с очень большой вероятностью врала, учитывая то, что чувство давнего знакомства он испытывал к призраку из леса. Вспоминая Мертвеца, Сванте смотрел в глаза Габриэля и с ужасом подмечал, что он тоже был похож.       — Ты так перешёл, в конце года… Тоже переехал?       — Я — нет, — Габриэль поморщился, — А вот мать с катушек съехала. Говорит, что если продолжу учиться в той школе — повешусь из-за своих дружков. Вот и перевела. Как будто лишние пятнадцать минут пути помешают мне с ними общаться! — Габриэль насмешливо хмыкнул и звякнул цепью на запястье, поправляя волосы.       — Да что они сделали, что она… Вот так?       — Да не в них дело, а в ней. Дура поехавшая, вот и всё. Любому человеку с мозгом понятно, что увлечения человека — это не буквально он сам. Музыка у них не та… При этом меня она почему-то проклинать не спешит, хотя вроде с ними возле одного проигрывателя сидим.       — А что ты слушаешь? — Сванте вспомнил чёрно-пёстрый киоск и понял, что этим вопросом роет себе могилу. Перспектива оказаться похороненным удивительно привлекала.       — Самую злую в мире музыку, — Габриэль встряхнул головой, задрал подбородок и улыбнулся, — блэк метал. Слышал?       Сванте задумался и спрятал руку в карман, боясь, что Габриэль заметит у него порез на пальце. Не то, чтобы он считал это постыдным, но боялся, что его не так поймут. Слишком личное.       — Ну… Типа того.       — Дарктрон, Эмперор, Мэйхем? — казалось, что у Габриэля горели глаза, но он почему-то очень упорно пытался это скрыть.       Сванте рад был бы ответить, вот только не смог тогда прочитать, что написано на обложке, а попытки визуально вспомнить логотип застряли, не сумев зацепиться ни за какую логику, и замерли, как та самая луна из скрипучей записи.       Габриэль, не дождавшись ответа, огляделся по сторонам, и, видимо, не оставшись довольным обстановкой, кивнул на двери, ведущие к раздевалке.       — Тесновато тут, может выйдем? Кстати, ты куришь?       — Нет, — а может надо было сказать «да»? Вдруг в городе у всех подростков, как на той тусовке, принято курить?       — Правильно. Тогда пойдём просто подышим.       Пока они спускались по лестнице, Сванте словно кто-то постоянно подпихивал под спину. Каждый раз, как чувствовал фантомное прикосновение, он нервно поглядывал на Габриэля, будто тяжело собираясь с мыслями.       — Я тут на ярмарке был недавно… Мне продали одну необычную вещь, — Сванте, доставая телефон, почему-то ощутил вину, что назвал свою находку просто «вещью», и вообще не был уверен, что такое придётся в тему разговора, изрядно напуганный прошлыми неудачами.       — Ну-ка? — Габриэль, однако, заинтересовался, будто чуя.       Пролистав в галерее пару ненужных ироничных открыток от тётушки Астрид, он показал Габриэлю фотографию пластинки, лежавшей у него на кровати. Сам не знал, зачем её сделал, но как чувствовал — надо.       — Да ты счастливчик! Это как умудрился, — Габриэль чуть не свалился с лестницы на крыльце, — ты мне завтра обязательно всё расскажешь как было и что ты думаешь про это, идёт?       Сванте кивнул. Хотел обрадоваться, что обзавёлся потенциальным другом, но насторожился, поймав себя на мысли, то Габриэль говорит то ли как искусственный сериальный подросток, то ли как школьный психолог. А ещё Сванте думал, что они идут к спортивной площадке перед школой, где обычно собирались шумные толпы, но Габриэль повёл его куда-то в сторону рощи за хозяйственным складом. Возле здания кто-то стоял.       — Госта, мать твою, туши дрянь, — Габриэль закашлялся и отвесил своему приятелю подзатыльник так, что у того из рук выпала сигарета. Он похлопал глазами, посмотрел на Сванте и нелепо улыбнулся.       — Сванте, — он протянул незнакомцу руку, как-то слишком пристально его разглядывая. Первым Сванте в глаза бросилась смазанная чёрная краска на его нижних веках, проколотые губы и бровь, затем — перевернутый церковный крест на цепочке у него на шее, судя по всему, самостоятельно пробитый каким-то гвоздём. Он был одет довольно пёстро и держался куда неувереннее Габриэля, но в них двоих было какое-то очень неочевидное, но сильное сходство, какое бывало у людей, которые ещё не знают, что они единомышленники.       — Скейпгот, — он встряхнул грязного цвета длинными кудрями и пожал новому знакомому руку. Тот уже и не надеялся, что ему не откажут.       — Покажешь фотку? — Габриэль кивнул на карман Сванте, где лежал телефон.       — Да без проблем.       Реакция друга Габриэля была ещё ярче, чем у него самого.       — Цепную пилу мне в жопу! Да ты гонишь!       Сванте убрал телефон и недоуменно посмотрел на Скейпгота. Судя по всему, у них были какие-то междусобойные шутки, которые он, конечно, не понимал.       — Я тебе говорю, она настоящая, вон видишь росчерк в углу? Можешь у Лукса спросить если мне не веришь.       Не успел Сванте уточнить, кто такой Лукс, Габриэль поспешил пояснить:       — Лукс работал в музыкальном магазине, очень мозговитый парень. Может тоже познакомлю. Ты кстати сейчас куда?       — В лес пойду, подумаю, — честно ответил Сванте, слишком поздно подумав о том, что его могли хотеть куда-то позвать.       — А мы в гаражи, — Габриэль толкнул своего друга под локоть и, обернувшись на Сванте, зашагал в сторону центра, — Ладно, отвлекать не буду. Лес — это важно.       Сванте впервые увидел того, кто видит Лес.

***

      Шатаясь и пиная коряги, Сванте вдруг заметил впереди себя фигуру в до боли знакомой рваной куртке и рванулся вперёд.       — Корень! Как ты? — он подпрыгнул, хватая друга за плечи.       — Сва-а-анте! — тот развернулся и глухо рассмеялся.       — Ты почти месяц на звонки не отвечал! — Сванте уже забыл свой недоделанный план мести за насмешки и искренне рад был видеть Корня.       — Ну… Так уж вышло, извиняй. Как сам?       Они пошли по вытоптанной тропинке, ведущей к автобусной остановке.       — Ты в больнице был? У тебя телефон отобрали? Ингрид сказала, так в наркологии делают. А отец сказал, что ты наркоман, — Сванте переживал и радовался так, что, казалось, готов был за каждый раз, как Корень называл его древесным лохом, дарить ему по шоколадке. Конечно, надо было понять, что он на той вечеринке просто разнервничался, вот и бахнул какой-то дряни, да и вообще был, наверняка, человеком очень стеснительным, и их со Сванте юмор, как говорила Ингрид, расходился, и на самом деле он не хотел его обидеть.       — Да какая там наркота, я тя умоляю, так, дунул, плюнул и спатьки, — отмахнулся Корень, оглядывая лес с видом таким, с каким обычно приходили в гости к друзьям не очень тактичные люди.       — Так ты спатьки на три недели с лишнем!       — Какое три недели! Мне какой-то чухни в жопу вкатили, взяли номерок мамки, сказали не бухать и уехали. Мне Нил скорую вызвал.       Повисла пауза. У Сванте, казалось, вот-вот задёргается глаз.       — Нил?.. Это я звонил в скорую! Я этого Нила вообще не знаю!       — Он тебя тоже не знает, девчонки, которые с ним были, видели, что он вызывал, а тебя там не было. Сванте, ну кому ты заливаешь, какая скорая? Ты ж лох древесный!