Сванте, который нигде не успел

      Сванте сдал в макулатуру свой дневник в тот момент, когда понял, что ему наконец было с кем поговорить в школе. Реальная жизнь стала настолько увлекательной, что не пугала даже та её трактовка, в которой Сванте неизбежно терял себя и растворялся в окружающем мире. Впрочем, когда рядом с тобой был Ловец Призраков, даже растворяться было не страшно. Все праздники были хороши не самим праздником, а их ожиданием, и Сванте ждал, когда случится чудо, потому что перспективы чуда наконец-то появились. Вдруг произойдёт что-то эдакое, о чём он даже не догадывался?       Блэк метал. Самая злая в мире музыка. Убийства, самоубийства, доведения до того и другого, жертвоприношения и чистое отчаяние — что могло сильнее заинтересовать того, кто, видя на своем лице в зеркале трупную маску, оставался спокоен? Сванте всё ещё оставался и с легким непониманием наблюдал, как Габриэль упивался его стальной невозмутимостью. Алиса всё ещё звала его молодым воином и очень загадочно хихикала, говоря, как ему пошла бы боевая раскраска викингов — Сванте бы обязательно обратил на это внимание, но его внимание было занято чем-то настолько контрастным и резким, что никаких оттенков, кроме слепяще-белого и слепяще-чёрного он не различал.       Габриэль рассказывал Сванте много интересного, советовал фильмы, книги и музыку (которые Сванте почему-то не смотрел, не читал и не слушал), но, вопреки частым обещаниям, не звал его погулять после уроков. Госта, как звали его друга, казался человеком, нуждающимся в сочувствии, и Сванте, всё ещё упрямо отрицающий существование в своей голове зависти и ревности, нисколько не обижался на то, что Габриэль проводил с ним всё своё время после занятий. Сванте не мог объяснить почему, но это не было похоже на равную дружбу, скорее на странные попытки спасти того, кто этого спасения не хотел, и просто старался не лезть. Он всё ждал, когда к нему пристанут и попробуют напроситься в гости, чтобы посмотреть на загадочный артефакт, но Госта и Габриэль почему-то тактично восхищались со стороны. Не понимая, что такого было страшного в разукрашенном куске картона и каким образом оно сходилось с печальными прогулками по лесу и мыслями о смерти, Сванте разглядывал, искал, пытался додумывать, так тщательно, что видел её даже во сне. Догадки, походя на мудрёные задания по истории, начинали утомлять.       «I remember how here i die, — Сванте гулял с Габриэлем, но один. Габриэль обратил его внимание на ту самую странную находку, и на то, что расслабленный выдох, сам рвущийся из груди, похож на крик ветра, — by following freezing moon!»       Габриэль помог ему разобрать слова. Слова оказались восхитительно красивыми, намного более красивыми, чем что-то, за чьей видимостью тайны гонялись легко увлекающиеся подростки чуть младше Сванте.       Сванте гулял с Габриэлем, но один, ровно до того момента, как перешёл тот самый ручей, в который упал, когда погнался за Мертвецом. Призраки не любили тех, кто желал увидеть их нарочно, а Сванте действительно искал его, чтобы отдать нечто важное.       На мыслях о записках Сванте вспомнил, что нашёл во внутреннем сочленении обложки что-то странное. «Выброси.» — лаконично, пугающе, непонятно. «Выброси.» было написано на отдельной пожелтевшей бумажке и будто подложено специально, чтобы те, кто это прочитал, не восприняли всерьёз, потому что не могли всерьёз сочетаться две настолько отталкивающие и жуткие вещи. Сванте понимал, что вполне могли, но страха ему это, увы, не приносило. Не выбрасывая «Выброси.», он много размышлял и набрёл на мысль, что даже в написанных понятными словами письмах крылось что-то особенное, личное и сложное, а стало быть, бояться за сохранность своих мыслей было не за чем.       Призрака он действительно стеснялся. Не отличал, его самого, как если бы тот был человеком, или чужих насмешек, от которых его призрак мог слиться с туманом и больше никогда не вернуться. Призрак слишком важен был, чтобы его не стесняться, но при этом так близок, что невыносимо было просто смотреть со стороны. От стеснения мысли разбегались и прятались по самым тёмным углам, а потому Сванте, отступившись от параноидального волнения за их сохранность, решил записать. От тетрадных листов делалось тошно, на газетах не было видно чернил, картонки от хлопьев некрасиво пестрили с лицевой стороны, а потому Сванте недрогнувшей рукой перевернул предостерегающую записку и написал, что ему так долго думалось, на неё.       Сванте много знал про праздники и то, как они проводятся, но никогда на них не ходил. Праздники были чем-то слишком важным, чтобы делить их с чужими людьми, а семью собрать как полагается не получалось никогда. Микко боялся огня, стеснялся родственников и отказывался помогать с готовкой, у Ингрид была аллергия на полевые цветы, а отец либо был на вахте, либо просто ворчал, что им и без всяких праздников хорошо, и все трое по разным причинам ругались с тётушкой Астрид и фрекен Стубберуд, которая Сванте так и не понял, кем ему приходилась.       Сванте так уставал устраивать праздники, что никогда не наслаждался их течением, уверенный, что если он остановится хоть на секунду и перестанет за всем следить — это «всё» просто исчезнет или превратится в противную суету. Хотелось просто проснуться утром с радостным волнением, собраться и, пока матушка готовит праздничное блюдо, улизнуть с другом гулять. Схватиться за руки и убежать в лес, условившись стащить у родителей по пиву, и глупо смеяться, пряча потом бутылки. До вечера, пока не начнётся главное празднование, шататься где-то по полю, набрести там на речку и не очень трезвыми полезть купаться в холодной воде и летнем закате. Сванте не умел плавать, но уверен был, что ему понравится чувствовать налипшие на спину холодные волосы, играть с водяными брызгами и пытаться топить… Топить ему было некого.       «Пойдем со мной на мидсоммар. Мы будем по полю шататься, как будто танцуя, И щуриться в белом затмении, ловко хватая лучи, На лбу я тебе перевернутый крест нарисую И спрячу под слепящим светом — ты только молчи, — когда в празднике жизни и лета появились перевёрнутые кресты, Сванте не помнил и не хотел искать этот момент, зная, что эти моменты были разбросаны по всем семнадцати годам его жизни, — Нам вряд ли достанется рыбы и свежей клубники, И даже полуденный свет нам испить не дадут — Прозрачным плечом мне к тебе остается приникнуть, И слушать, как в сердце, трепещущий призрачный стук, — было в этом всём что-то злое, страшное и даже циничное, как нежно бы дуновения мертвого ветра не хватали Сванте за пальцы. Сванте не боялся, что воображал себя самого этим ветром, слыша сквозь сон восторженный неразборчивый шёпот, — Мы первыми встанем напротив кострища с цветами, Смеясь, покидаем друг другу с тобой угольки — От пламени лета навряд ли нам что-нибудь станет, И вечной зимой вновь моей ты коснёшься щеки. Пойдём со мной на мидсоммар.»       Сванте переступал с ноги на ногу, до крови прикусывал губы и нервно мял между пальцем краешек записки. Микко всегда ругал его, когда он так делал, говоря, что те кони, которые прикусывают, могут умереть; Сванте не знал, что это значит, но слушал. Микко бы наверняка тоже слушал его, только вот он ничего ему не говорил, отказываясь верить, что смерть может ходить где-то рядом. И его стихи, которых он до этого дня никогда не писал, Микко бы тоже слушал. Слушал, и не смеялся бы, что он зовёт на праздник мертвеца.       — Приходи, пожалуйста. Это совсем скоро. Я покажу тебе красивое, — Сванте сел на колени, зарылся пальцами в мягкий мох у подножья огромной сосны, отогнул его и спрятал лист, — Не смотри, что я сам не видел. Я знаю, что умею.       Постоял, подумал, послушал ветер в волосах. Сванте знал, что чем дольше искал ответ, тем меньше шансов имел его услышать.       «Ну же, скажи, ты же был так близко!»       Мертвец тоже стеснялся. Глядел призрачными глазами Сванте в спину, будто боясь встретиться взглядом, не показывался никаким подобием человеческого и притворялся, будто его здесь нет, и только взволнованные смешки, неотличимые от редкого хруста еловых ветвей, выдавали его присутствие.       Сердце щекотал последний весенний холод. В последний раз глянув на мох, под которым было спрятано послание, Сванте повернулся лицом к зажигающимся вдалеке городским огонькам. Сванте выходил из леса, но нёс Лес в своём сердце.

***

      Как оказалось, бродить по городу было едва ли не увлекательнее, чем по лесу, разве что, нельзя разговаривать с деревьями и постоянно приходится оглядываться. Людей было так много, что они все казались одинаковыми, как пчёлы в улье, а вывески на зданиях тем меньше привлекали, чем больше попадались Сванте на глаза. Он списывал это на то, что был непривычным к такому разнообразию, но в душе понимал, что дело было в том, что в разнообразии этом так или иначе не было ничего интересного.       Одежда, другая одежда, четыре рыбные лавки, булочная, цветочный магазин и хозтовары. Возле последних Сванте даже притормозил, но тут же себя одёрнул и пошёл дальше. Может, там и были какие-то интересные верёвки, которые так любил Микко, вот только покупать их было уже не за чем.       Прогоняя страшную мысль, Сванте упорно пытался маяться дурью у себя в голове и продолжать ждать какого-то чуда. Дома чуда было ждать неоткуда, но это добавляло уверенности, что ты сам можешь его создать. Да, теперь там было до страшного неуютно, но какая-то надежда ощутить что-то эдакое, но при этом не связанное с лесом (лес был слишком прекрасен для этого оттенка печали!) оставалась. Город тоже был похож на один большой дом и там точно так же нужно было прятать слишком личное, так в чём разница? Сванте бы спал на лавках в церквях и питался в уличных палатках — чем не существование? Конечно, сейчас близилось лето и было не так холодно, чтобы ночью на улице замёрзнуть насмерть, но даже если он окажется когда-то под Рождество ночью в сугробе…       Мысли, какими лёгкими и вдохновляющими он не пытался их делать, всё увереннее сползали в сторону чего-то упоительно мрачного. Будто ты и правда растворяешься, но не теряя себя, наоборот приобретая и находя свой дом. Будто его дом, оправдывая страхи отца, был в перевёрнутых крестах, задорно-испуганном смехе о смерти и кружащих голову фантазиях о встрече с ней. По телеку он много слышал о девочках с обложки, и от одноклассниц о том, что они хотели ими стать, но те выглядели так скучно, что смотреть было страшно, и, казалось, в этом не было ничего необычного или предосудительного. В том, что он тоже был бы не против выглядеть, как мальчик с обложки, Сванте с какой-то игривой робостью признаваться себе боялся. Разве что, суть была в том, что он не уточнял, с какой, и лишь узкий круг посвящённых был в курсе, в чём была суть.       Сванте теперь видел много лиц вокруг, столько, что они все сливались в одно: что одноклассники, что прохожие, что лесные призраки. Алиса, когда он с ней поделился, назвала это умным словом «прозопагнозия», но Сванте уверен был, что дело было не в каком-то расстройстве, а в чём-то, что обычно не принято было объяснять наукой, чтобы не выглядеть идиотом. Он не то, чтобы боялся находиться в новом месте, значит это точно был не стресс. Сванте чувствовал себя полным жизни и энтузиазма: вот оно, о чём говорили и Ингрид, и Корень, и каждый утюг, подключенный к медиавещанию.       Следовало слушать только себя, зная, что счастье в простых мелких деталях, и детали эти в итоге выстрелили ему в голову ярче всех росказней об абстрактной энергии юности. Выстрел в голову того несчастного парнишки так и стоял перед глазами, подстёгивая интерес, но не к тому, что случилось конкретно с ним, а к спрятанным между визжащих нот смыслам. Микко не слушал музыку, но с ним случилось то же самое. Стало быть, дело было не в звуке. Сванте остановился напротив витрины и внимательно себя разглядел. Внешне — не похож, но будто между капель краски пряталось что-то едино тёмное и злое, что накрывало грозовой тучей всех, кто начинал об этом задумываться. Думать в общественных местах неуютно, а значит, пора было возвращаться.       Проходя мимо киоска с печатью, Сванте свернул на бульвар, перешёл через дорогу и оказался возле невысоких квартирных домов. Пройдя ещё пару метров и приглядевшись, он увидел компанию колоритных ребят своих лет: все в чёрной одежде с заклёпками и пряжками, с бутылками пива в руках и плохо отмывшейся краской под глазами. Среди них, кажется, был Габриэль, как всегда выделявшийся тем, что демонстративно держался в тени, и его друг с кучей пирсинга, для которого не смывшаяся краска под глазами была скорее частью образа, чем недоразумением.       У Сванте сердце затрепетало.       — Хэил сатан! — выкрикнул он, даже не беспокоясь о том, что его может услышать кто-то, кто знал его отца. Когда один из ребят, стоявших спиной, обернулся на него, Сванте задорно подпрыгнул и показал им козу.       Они встретились взглядами, так быстро, что Сванте не сумел ни состороить лицо посерьёзнее, ни прикинуть, о чём думал тот, с кем он хотел заговорить. Ну вот теперь точно всё будет. Ну вот теперь он найдёт себе компанию, которая будет его понимать. Парень, встряхнув шоколадными кудрями, вернулся к разговору с приятелями, и в этом момент Сванте ощутил, будто его крепко ударили об асфальт.       Делая вид, что ничего не происходит, как учил Корень (получалось плохо!), Сванте семенил вниз по улице, чувствуя, как у него горят щёки. Кажется, он слышал за спиной знакомый мягкий акцент, но в слова не вслушивался — не вышло значит не вышло.       Надо было взять телефон у того дядечки в косухе. Вот он был добрый и сам предложил его послушать, а эти… Эти только игнорируют, наверняка ещё и в спину смеются. Всё как в школе. Ну почему, почему он не верил Микко и не готовился к этому? Слыша о таком, он и подумать не мог, что сам сможет чувствовать настолько сильную неловкость и отчаяние, что хотелось либо спалить враждебный мир дотла, либо самому бесследно исчезнуть. Отовсюду глядели незримые глаза, и исчезать было некуда.       Потеряв дорогу, Сванте вышел на открытое место и посмотрел по сторонам. Первое вдалеке на что упал взгляд — лес. В Лесу не было ложных отражений. И в Лесу его всегда ждали.

***

      Сванте никогда не запирался в комнате, особенно перед праздниками, но сегодня был сам не свой. Думая, что забудет недоразумение с теми ребятами уже через пару часов, он очень сильно ошибся, не в силах выбросить из головы ощущение безумного дразнящего одиночества. У всех есть, а у него нет. У всех вокруг что-то было. Пока не оказался здесь, Сванте уверен был, что не существует на самом деле никаких подростковых компаний, никто ничего не прячет и не делает ничего настолько необычного, чего нельзя делать в одиночестве. Все были. Все делали. Все бывали, он знал. И, среди всех, кто бывал, что у него самого было? Он уже ничего не успел. У него сегодня день рождения. Восемнадцатый по счёту и первый на сознательной памяти без Микко.       «— Да на тебе написано! — хихикнул Корень, — «Ло-х дре-вес-ный». Смари!»       И слова Корня, как бы Сванте его не оправдывал, били так больно, что головы не поднимешь. Но отчего? Неужели он стал настолько зависим от людей, стоило только встретить их в количестве большем, чем намозолившая глаза захолустная деревня, так сразу начал пытаться прогибаться? Сванте не хотел отступать от мысли, что не упустил своё счастье, а просто решил наблюдать, чтобы увидеть самое красивое, не хватаясь за ложные истины, но выводы напрашивались сами собой.       «— …А ты уже опоздал до него расти, у тебя впереди только грядки и парапеты…»       Прогоняя дурные мысли и стараясь думать о празднике, Сванте с фырканьем встряхнул головой и открыл окно. Ветер, ворвавшийся в комнату, фыркнул в ответ, отразился от стены ударом копыт и исчез под кроватью. Сванте прислушался — во дворе, кажется, кто-то ходил. Кто-то, кто был не призраком и не человеком. О том, кто это был, и что ему было нужно, Сванте старался не думать.       «— Кстати, хочешь я тебе ручей покажу? Там такая история произошла, закачаешься…       — Обоссался что ли?»       Сванте было стыдно. Уже не за мысли о Мертвеце, а из-за осознания собственной никчёмности. Он везде не успел. Да, он мог сейчас пойти и делать, что захочется: хоть к друзьям в гаражи, благо отца дома не было, он мог даже поступить в столичный университет и уехать через пару лет туда, но тринадцатилетний Сванте уже никогда не сходит в кино с первой любовью, никогда не сбежит из дома вопреки всему, чтобы всю ночь гулять и кататься на товарных поездах, а маленький-маленький Сванте никогда не отпразднует свой пятый, а, может, даже целый восьмой день рождения в парке аттракционов. А в шестнадцать-семнадцать лет обычно случались все самые яркие и уникальные чудеса. Что случилось со Сванте, кроме самого страшного кошмара всей его жизни, иллюзии обретения друзей и осознания, что ни родители, ни Корень, не знали и не любили его? Отец всегда запрещал ему себя жалеть. Жалеют себя слабые и ничтожные люди. Сильные — нет. Сильные — нет, а потом болтаются на сосновой ветке.       «— Нет, давай сильно. Мне надоело притворяться, — Микко залез на бочку и поймал ногами согнутые из ржавого тонкого прута стремена…»       За окном слышался неровный стук копыт. Адский конь ходил вокруг, но никак не мог дотянуться до Сванте, как когда до адского коня не мог дотянуться Микко.       «— А что ты слушаешь?       — Самую злую в мире музыку, — Габриэль встряхнул головой, задрал подбородок и улыбнулся, — блэк метал. Слышал?»       Сванте вдохнул, выдохнул, походил по комнате. Что было у них, чего не было у него? У них у всех был дом. Дом в чужих лицах, нарисованных поверх своих, в звуках, от которых любой нормальный человек в ужасе хватался за голову, в странных значащих что-то очень важное именах.       «— …Ты уже наверное слышал, но, — он подал Сванте руку, — Габриэль. Можно Гостхантер…»       Сванте подошёл к столу и схватил как-то слишком трепетно припрятанный нож. У всех было имя, а у него только навязшее на зубах «Сванте». Кто вообще так детей сейчас называет?! Сванте то, Сванте это, Сванте всегда виноват и Сванте в любой момент можно дёргать, потому что у него не может быть важных дел и сакральных мыслей. Сейчас, приперев краем комода дверь, он уверен был, что ему никто не помешает. Даже бродивший под окнами недобрый дух замер, и Сванте, перестав слышать перестук копыт, ощущал на себе взгляд чёрных-чёрных бездонных глаз.       «— …Скейпгот, — он встряхнул грязного цвета длинными кудрями и пожал новому знакомому руку…»       Не слишком долго думая, пока вертел в руках выдвижное лезвие, Сванте разрезал себе руку чуть ниже локтя. Края рассечённой кожи терялись в проступившей крови. Та превращалась в пелену перед глазами и тут же обрывалась в пустоту, когда Сванте пытался обернуться через левое плечо. За его левым плечом никто больше не стоял. И боли он тоже не чувствовал. И интереса. И того странного приятного волнения, ради которого ложился спать. Ещё надрез, ровно параллельно. Спать не хотелось, но усталость была такая, будто он уже умер, но ещё не успел это почувствовать, оставаясь смотреть на прошлую жизнь со стороны. Если человеку при рождении давали имя, значит и при смерти — тоже?..       «…Редкая фотка. Видишь кучерявого пацана слева? Это в 1996 был совместный концерт трёх групп…»       Ещё один порез, накрест к двум предыдущим. Сванте не запомнил, что это был за концерт и в чём редкость именно этого снимка, но ясно чувствовал, что до того, что вызывало пойманные на старую плёнку странные улыбки, было дальше с каждым нерадостным днём. Прошлое уходило в прошлое, а его оставляло в насмешливом настоящем, которое даже злым не назовёшь. Ингрид говорила, что люди были раньше другие. Не были научены подвергать всё скептическим сомнениям, не смеялись над всем, что было слишком жутким для того, чтобы в это вникать. Сванте, думая, что любит шутки, теперь искренне ненавидел всё хоть сколько-нибудь забавное, что затрагивало тему смерти и страданий. Никто над ним не посмеётся, никто не осквернит его память, никто не растопчет то, что было ему так дорого. Совсем рядом, почти копытами на его сердце, топтался адский конь.       «Адский конь. Адский конь, — ничто не шло на ум, кроме образа огромной мёртвой туши на четырёх копытах, пыльной шерсти цвета его собственных волос и бесконечной ледяной тоски, застрявшей под толстой коркой весеннего наста, — адский конь. Адский конь, — Сванте чувствовал, как становилось холодно, как щекотало ещё чудом целые вены, как обвивали его руку кровавые следы, как они разветвлялись на пряди гривы адского коня, — Адский конь. Хэллхорс.»       — Сванте! Ну чего ты там засел, уже все пришли! — в дверь громко постучали. Сванте, мгновенно выйдя из транса, засуетился и бросил нож.       — Да, сейчас, я переодеваюсь! — выкрикнул он максимально бодрым голосом, вцепившись пальцами себе в руку. Кровь не останавливалась, только быстрее вытекала из побледневшей конечности, а Сванте ни на шутку начало становиться страшно.       Бегая по комнате и нервно встряхивая здоровой рукой, Сванте, не найдя выхода лучше и не вспомнив ничего безопаснее, нырнул под кровать, падая на грудь прямо в прыжке. Ударился головой о ламель, проползая дальше, закашлялся от пыли и, пошарив руками вокруг себя, схватил ленту. Эту ленту он припас когда-то для Микко. Этой лентой он должен был, по задумке Сванте, перевязать гриву своего адского коня.       Вылезая обратно, Сванте задел локтём злосчастную пластинку и тут же задвинул подальше, будто боясь, что найдут. Будто боясь, что отчаянные крики и монотонный низкий скрип остались последним, что его держало.       — Передавай привет, — пробормотал Сванте и тут же истерически захохотал, вскакивая на ноги и наспех мотая руку лентой. Лента напитывалась кровью, и та потихоньку переставала течь. Для верности накинув на себя клетчатую рубашку, он стряхнул с волос пыль и открыл дверь в коридор.       Ингрид никогда не устраивала праздников, но, когда Сванте спустился вниз — его встретили бумажные ленты с поздравлениями, воздушные шарики и серпантин на лестничных перилах — как во сне или в кино. Корень, как обычно, ковырялся пальцем в не разрезанном торте, тётушка Астрид была так увлечена беседой, что забыла убрать подарок со стола, наверняка перед этим договорившись с сестрой на сюрприз, а Микко — Сванте знал наверняка…       «Микко.» — Сванте, на мгновение ощутив, как лицо непроизвольно перекосило, схватился за угол.       — Ну наконец-то! — радостно, но как-то фальшиво воскликнула Ингрид, крепко обнимая сына и целуя в обе щеки. Сванте прекрасно знал, что это всё было от того, что она думала о том же, о чём и он.       «…С днём рожденья тебя, с днём рожденья тебя…»       Приевшаяся всем и каждому песенка отдавала в голову адским гулом, застревала там и крутилась, как цепная пила.       «…С днём рожденья тебя, с днём рожденья тебя…»       Сванте сидел как истукан и улыбался. Лишь бы не заплакать, лишь бы не заплакать, лишь бы всё не испортить, когда первый и единственный раз ему решили сделать приятное. Сванте точно знал, что единственный, если он хоть в чём-то ошибётся, если даже в мыслях промелькнёт что-то, что так сильно…       — …С днём рождения, Сванте, поздравляем тебя!!!       Посмеиваясь и хлопая в ладоши, Ингрид зашла на кухню и вышла, держа за голубую ленту на шее рыжего сеттера.       — Посмотри кто тут!       — Ну ничего себе-нихрена себе! — Корень был искренне удивлён, настолько, что уронил эклер себе на колени, тётушка Астрид — не слишком правдоподобно отыгрывала шок.       — Это Чарли! Сванте, смотри, это Чарли!.. — Ингрид подошла.       Сванте не мог смотреть на Чарли. Он смотрел на ленту на его шее и чувствовал, как бьётся последняя застывающая кровь под точно такой же, обмотанной вокруг его руки.       — Чарли! Какой… — Сванте не сдержал слёз, но едва ли от умиления, зарылся пальцами в рыжую шерсть. Чарли радостно залаял и закинул передние лапы ему на плечи, — какой… Хорошенький!       Пёс тяфкал, вилял хвостом, и пытался слизать со щёк Сванте застывшую под засохшими слезами пыль; он тоже со всеми делал вид, что смеётся, глядя на своего нового хозяина и всё понимая. Понимая, что был не нужен ему. Ему уже был не нужен. Его уже не было.