Сванте, который нигде не успел

      Жарко было в лесу, не от палящего солнца, а от духоты под тучами; грозы сегодня не обещали, и спрятаться было совсем некуда. Дождём на голову Сванте должна была литься несвятая вода из того ручья, но, как обычно, ничего не происходило, не оставляя после себя ничего, кроме скуки текущего ожидания. От дождя спрятаться было можно, от этого — нет. Сванте было обидно. Обидно почти до слёз. До слёз, которые не видел никто, даже лесной призрак. Призрак, обманчиво шурша листвой, не сочувствовал ему, и будто в каждом вихре цепляющегося за коряги ветра слышалось «я предупреждал.»       Мертвец и правда предупреждал. Сванте сперва принимал это за собственную логику, но, прикинув, откуда вообще он мог сделать осознанные выводы о ситуации, о которой не знал примерно ничего, как всегда принял потустороннее вмешательство. Мертвец говорил ему сторониться живых людей, а Габриэль был подозрительно живым, сколько бы не говорил о смерти. Неживые не склоняют голову под глупой навязанной гордостью и не смеются над обнаженным сердцем.       «…При том, что так делают только малолетние лесбухи-школьницы…»        — Да ну тебя в кочерыжку! — Сванте нахмурился, с досады пнул ногой ближайшую сосну и тут же остановился. А он старался, плёл этот браслет, когда мог гулять по лесу. А он отдал браслет ему, вместо того, чтобы пойти в лес и отдать браслет тому, кто точно дорожил бы им.       «Я же предупреждал!»       Сванте часто находил у себя в голове чужие мысли, красивые и правдоподобные, но странные тем, что их у него в голове быть просто не могло. Не было у него никаких друзей, по которым он якобы скучал, не было никаких поездок на поезде, которых он никогда не видел; он не наблюдал за этим как за картинкой и не видел во сне — это совершенно точно были самые настоящие человеческие мысли в самой настоящей человеческой голове, просто головы, в которой они изначально завелись, либо уже не было на свете, либо на свете не бывало никогда. Ощущение постороннего присутствия так близко всё ещё вызывало трепет в душе, вырывающийся взволнованным смехом, но чем естественнее и спокойнее становились эти мысли, тем больше Сванте тревожился. Его внимание отчаянно пытались привлечь, а он очень хотел, но сам не знал, как ответить. Сванте никогда не увлекался эзотерикой, и Ингрид, вопреки тому, как могло показаться на первый взгляд, тоже, но в последнее время насмешка над фанатичными культистами, гадалками в интернете и прочими личностями не от мира сего начала перетекать сначала в интерес, затем — в желании причастности. Габриэль показывал ему Сатанинскую библию и труды Алистера Кроули, говорил, что эти два трактата ни в коем случае нельзя путать, и ещё что-то, что на взгляд не очень внимательно слушающего Сванте было слабо отличимо от обыкновенной христианской проповеди, на которые отец его таскал каждый божий воскресный день. Просто-напросто заскучав, Сванте вернулся туда, откуда пришёл.       Буквально. Возле того самого пня, сидя на котором впервые увидел призрака, Сванте остановился и присел на корточки, разглядывая блестящую рыжую шляпку гриба.       «Маслята.» — подумал Сванте, поднял голову и огляделся по сторонам. Мертвец замер где-то в стороне и ждал, пока Сванте не продолжит следовать за ним. Сванте, чувствуя эту необычную отстраненность, начинал нервничать, как обычно нервничали, обманывая кого-то. Будто ввязываясь в эту полушуточную непонятную жестокость, которую ему предлагал Габриэль, Сванте обманывал себя.       Свой лес.       Своего Мертвеца.       Ведь это не Мертвец отказался идти с ним на мидсоммар — это Сванте не зашёл за ним, когда праздник начался, пропустив и праздничное угощение, и застольные песни, и танцы, и его любимый майский столб. И не искупались они в реке, которую Сванте нашёл, но не притронулся, потому что Рохан очень спешил домой к бабушке, а Габриэль сказал, что некрасиво бросать приятелей. Но почему он должен был бросать одних приятелей в пользу других? Разве важным было, что Мертвец был… Мёртв? Сванте часто задавался вопросом о его природе: был ли он когда-то жив? Если да, то как давно умер? В том возрасте, в котором он видел его сейчас? Как умер? Так, как ему причудилось тогда, как Микко?.. В любом случае, те, кто не видел такого своими глазами, всё упорно отрицали, и уж точно не могли понять, что душа важна не зависимо от того, есть ли у неё тело. Мог Габриэль — Сванте знал. Знал, и видел, что тот был болезненно осторожен, боясь спугнуть своё чудо. Чудо, которое никогда не достать, если ищешь нарочно.       Отчего-то не решившись срывать гриб, Сванте прошел чуть дальше и запрыгнул верхом на поваленное дерево. Теперь он сам Адский конь, теперь ему можно.       Стоило ему подумать, как вдалеке снова раздался перестук копыт. Уже другой, четырьмя медленными ударами, чавкая и звонко задевая коряги. На него уже не нападали, ему сочувствовали.       «Я же предупреждал!»       Сванте пождал губы, вспоминая тот день. И ещё пару дней после, и вообще все, когда он пытался говорить с Габриэлем так, как обычно говорили лучшие друзья в его собственном представлении, ответ у Гостхантера был один — «Херня для школьниц-лесбиянок.» Его старая музыка, его надежды и предположения, да и, казалось иногда, весь Сванте — всё было в глазах Габриэля несуразной ерундой, при всё при том, что Госту он картинно ругал за показушное сумасшествие. Сванте мог поклясться, что Госта ведёт себя так не из игры на публику и подражательства, но факты, на которые указывал Габриэль, доказывая, что Госта просто заигрался в «мальчика с обложки», говорили сами за себя. А ещё Сванте мог поклясться, что Габриэль сам ищет ту же самую «несуразную ерунду».       В голове звучало что-то лёгкое, почти глупое. И облака, призрачного цвета его футболки, светили мягким, почти ненастоящим светом. И лес пах так, как не мог пахнуть сейчас — апрельским инеем. И так радостно на душе было, как будто ничего не случилось. Сванте спрыгнул с дерева и побежал, чудом не спотыкаясь о пни и кочки. Как будто летел. Как будто уже сам стал призраком.       «А если я сошёл с ума?» — Сванте вприпрыжку обежал дерево, схватился за него и прижался щекой к коре, наблюдая, как призрак бежит с ним. Лес должен был сегодня стать его силой и вдохновением, но не желал давать ему ни одной движущей мысли.       — Сойди с ума ещё хоть сто тысяч миллионов раз.       Сванте не был удивлён, что ему отвечали, но печалился о том, что чувствовал себя до озноба одиноко. Он был не там и не сдесь.       «А если…» — Сванте, пытаясь отдышаться, присел, прячась за пригорок, но выбежал тут же, как его попытался осалить единственный летний ветерок.       — За тобой только первый шаг.       Взлетели птицы, раздался из-за оврага лёгкий смех. Сванте бежал, подпрыгивал и хватался за деревья. Никто их не осудит. Никто его не осудит. Габриэля здесь не было. Габриэля здесь не было, но именно с ним так хотелось это разделить.

***

      Сванте пришёл на подготовку к концерту на два часа раньше назначенного времени. Аке, волнуясь ещё больше никогда не видевшего сцены вокалиста — на три с половиной. Габриэль, обещавший прийти ещё раньше Аке, чтобы они со Сванте пообщались — вообще не пришёл.       — Молодец, только переход помягче, горло сорвёшь. И не слушай Габриэля, что бы он тебе не говорил.       — Почему не слушать? — Сванте прокашлялся, выключил микрофон и уселся на усилитель. Атмосфера в прежде пустой и безжизненной репетиционной была волнительной, если не вовсе праздничной, а Сванте и вовсе думал, что просто спит. Ничего не умея ещё пару месяцев назад, завтра он выступал на настоящем концерте с настоящей группой: как из летнего подросткового кино, где обязательно фигурировали принудительный музыкальный лагерь, новые друзья, большая сцена, преодоление себя и обязательно весёлое купание в озере.       — Не слушать — дело важное. Иногда может жизни стоить. Вон, Эва не послушала меня десять лет назад, и жизнь спасла, — Аке странно усмехнулся. Кажется, он переживал.       — А ты говорил, что твоя жена переменчивее, чем настроение охраны в клубах. Кого она спасла? — Сванте этот разговор казался странным, и он не понимал, почему. Аке, как не старался делать вид, что у него те же проблемы, что у подростков, которых он понабрал к себе в группу, часто срывался на откровения, свойственные только очень взрослым и очень отчаявшимся людям.       — Нашего ещё не ребёнка, — Аке ни то выпил, ни то разнервничался. У Сванте в горле застрял ледяной ком. Самого важного ребёнка в своей жизни он спасти не смог, — мы с ней познакомились в одном баре в Дублине, я там учился, а на следующий день уже обнимались за углом с известным продолжением.       — Какая гадость! — Сванте засмеялся, настолько с иронией, насколько мог, лишь бы Аке не догадался, что ему действительно противно. Аке, кажется, всё же догадался.       — Чем дольше ты думаешь, что это гадость, тем спокойнее тебе живётся. Не наступай на мои грабли — ревновать буду, — басист глухо рассмеялся и шлёпнул Сванте по коленке.       — Эву?       — Грабли! Что мне эта Эва, в которой была половина бара, когда у меня есть единственные неповторимые грабли!       Они ненадолго замолчали. Синхронно вздохнули, переглянулись. Предконцертного напряжения как не бывало.       — И… Так что было после барного обжимания? Когда уже стало ясно, что вы, ну…       — Я кричал на неё, что она дура набитая. Что у нас своих денег ни гроша в кармане, оба на шее у родителей сидели. Что вчерашний школьник ничему хорошему нового человека не научит. Чего там, третий курс института. Тащил её почти силой к врачу, и ведь даже пошла, но вернулась с решительным: «Будет девочка — назовём Анжеликой».       — У отца моего друга была такая же история, — Сванте не знал, что сказать, поэтому просто вспомнил Корня. Каким бы неблагодарным подонком он не был, у него находились истории вообще на все случаи жизни, — Только закончилась по-другому.       — И как твой друг на это смотрит?       — Никак, он его ни разу в жизни не видел, а мать пьёт и влипает в неприятности. А ты-то? Ты как пережил?       — Я впал в адскую депрессию. В отличие от Эвы, я прекрасно понимал, что не будет нам ни Дублина, ни вечеринок, ни университета. Я хотел свою группу, даже нашёл одного бешеного рыжего, который гроулил как стая бешенных псин, но… «Будет девочка — назовём Анжеликой». Назвал в итоге я, в честь Оскара, который никогда не получу. Мне пришлось всё бросать, возвращаться сюда и идти в местный колледж доучиваться по специальности, название которой уже даже не вспомню.       Сванте настолько сочувствовал Аке, что не знал, что сказать. Конечно, группа у него была, но у того двадцатилетнего Аке, горящего идеей покорить европейскую сцену, уже не будет ничего, кроме пелёнок и распашонок. Как бы Ингрид не подбадривала сына, говоря, что у того всё впереди и что нельзя нигде опоздать, Сванте всё яснее видел, что можно.       — А на кого ты учился?       — Режиссёр короткого метра. Клипмейкер, короче. Я знаю, как сделать шоу на коленке из ничего, как собрать фотобокс на помойке и где грань скорости монтажа между «зритель заснул» и «у зрителя приступ эпилепсии».       — Но это же круто, — Сванте решил всё-таки послушать Ингрид. Если он не верит — не значит, что не должен был попытаться поверить Аке, — ты и сына воспитал, и сам остался таким, каким хотел всегда быть. Хоть убей — не представляю тебя в офисном костюме, с унылой миной и без интересов.       — Я виноват перед ним, — Аке как-то слишком горько усмехнулся, вставая с места, чтобы проверить вещи. Сванте видел, что отвернулся он, чтобы никто не видел, что он плачет.       — Почему? Ты хороший отец, я уверен.       — Я ненавидел его. Я осознаю слишком хорошо, что его появление сломало мне жизнь. И я хотел его смерти, как не хотел ничьей. Думал, что случится чудо, Эва заболеет и неродившийся Оскар самоустранится естественным путём.       После недолгой паузы Аке удивлённо посмотрел на Сванте. Он уверен был, что увидит на его лице испуг, отвращение или растерянность, но Сванте был так спокоен, как будто смерть и мрак, о котором они все играли, действительно была для него частью жизни, а не просто красивой картинки.       — Ты же никогда не говорил ему об этом, — Сванте уселся на пол и обнял себя за колено. Ситуация и правда была тяжелой, но он вполне искренне считал, что Аке не должен считать себя виноватым. Оскар сам вырастет и сам рассудит. Если бы выяснилось, что и Ингрид, и отец никогда его не любили, Сванте бы не то, чтобы сильно расстроился, потому что они всё равно о нём заботились; он вообще будто бы не понимал, что такое, когда тебя любят.       — Хотел бы я верить тебе. Ты это… Спасибо, что выслушал, — Аке смущённо потёр затылок.       — Да не за что, — Сванте усмехнулся и принялся покачиваться из стороны в сторону, задумчиво разглядывая потолок, — себе я тоже не верю.

***

      Сильно позже условленного времени подтянулись и Рохан с Габриэлем. Все перекинулись парой слов, отыграли как обычно и начали собираться.       — Какой-то ты побитый, — Аке что-то подкручивал в разобранном усилителе, — Опять своих приятелей мирил? И нравится тебе всем помогать…       Сванте не знал, что это были за приятели, потому как Габриэль если рассказывал ему что-то конкретное, то только про Госту и явно с его разрешения, остальных своих знакомых упоминая настолько вскользь, что Сванте не запоминал имена.       — Заткнись, а? А то сам играть будешь. Чёртов позёр…       — Ты всё ещё дуешься? Уж прости, я уже старый, чтобы отстреливать эмарей у ларька и бить колонки в общественных местах, если из них играет попса.       — Ты может и старый, а меня по себе равнять не надо. Я не слабак, в отличие от некоторых.       — Да я разве об этом? Я о том, что ты себя не жалеешь. Послушай старого волчару: если кто-то не вытаскивается из болота небольшим усилием, значит он завяз так, что ты ему уже не поможешь и только измотаешься.       — Не говори так обо мне. Я не девка-волонтёрка в кризисном центре, чтобы страдать синдромом спасателя, — Габриэль поморщился от собственных слов, будто с языка сорвались совсем не те, которые он хотел произнести.       — Остынь, Гейб. Это ж не плохо, — Рохан, как обычно, пытался спасти ситуацию, — даже из этого можно сделать крутую штуку! А то кое-кто… — он шутливо-злобно посмотрел на Аке, — так и не дал нам нормальные имена, — тот, почувствовав спиной, повернулся и показал барабанщику средний палец.       — Неплохо… — проворчал Габриэль, падая прямо на пол и раскидывая руки, — Если тебе не хорошо, значит пусть будет так плохо, что перестанешь чувствовать, что тебе не хорошо.       — Был демон Евронимус, а ты будешь архангел смерти Гавриил. Он как раз помогает всем принимать сложные решения, — Рохан, похоже, устал делать вид, что не посещал церковь из уважения к бабушке, — и открывает тайное знание.       — Еврином. И засунь себе свою библию знаешь куда…       — Правильно, Габи у нас самый умный, — Аке остановился и принялся считать мелкие коробки, — а если я буду давать вам имена, мне придётся вас всех усыновлять, а мне своего спиногрыза хватает.       — Я не Га…       Вскочивший с места Рохан едва не наступил на Габриэля. Тот зашипел и притих, так и оставшись лежать, будто грелся на солнышке. Сванте хотел подумать, что будто под луной, как он той весной, но Габриэль совсем был не похож на того, кто мог так лежать, и от этого неприятно сводило сердце.       — Да ладно, Оскар солнышко. Он придёт? — Рохан радовался искреннее всех. Габриэль устало ворчал, Сванте был в ступоре от избытка впечатлений, а Аке слишком волновался, как ответственный за сборы.       — Нет, ему рано смотреть на вишнёвое пюре, — басист усмехнулся и пнул коробку, в которой лежали пакеты с красной жидкостью. Следя глазами за Роханом, Сванте вдруг заметил, что он резко выбился из сил, будто его приложили по голове чем-то очень тяжёлым. Габриэль же наоборот встал и куда-то поплёлся.       — Вишнёвое пюре? — Сванте не разбирался в режиссировании сценических номеров, но разбирался в пирогах. Устал не только Рохан, но и он сам Сванте, больше всего от ощущения того, что радость от грядущего концерта всё сильнее становилась какой-то бесцветно-странной, как уличный шум за закрытым окном. Вернее, это уже было больше похоже не на радость, а на навязчивую тревогу, смешанную с неловкой пустотой отсутствия ожиданий.       — Вишнёвое пюре? — Рохан выпучил глаза с видом таким, будто только что с луны свалился.       Устали не только Рохан и Сванте, но и Аке, одним взглядом заставивший всех на него уставиться и замолчать.       — Нет блин, компот. Слушайте, идите пока погуляйте, вас тут больно много!       — Я останусь, — проворчал из угла Габриэль, метнув взгляд в сторону Рохана и Сванте, — обсудить ещё кое-что надо.       — Пойдём откиснем, — Рохан кивнул Сванте на дверь и они вышли.       — Откиснем… — пробормотал Сванте, останавливаясь за углом и переминаясь с ноги на ногу. Наверное, ему бы очень помог лес, но некогда было уже, и всё яснее он чувствовал, будто его предал. Будто правильно было бы, пой он всё это там, под ветвями сосен в объятиях мягкой сырости. Чтобы его слушал Мертвец.       — Ты как обычно откисаешь? — Рохан выглядел беззлобным и чуть растерянным.       — В лесу гуляю. Глажу Чарли. Играю на компьютере, — Сванте пытался вспомнить что-то ещё, но не выходило — слишком много мыслей о том, что происходило снаружи него, а не внутри, — правда сегодня ничего не помогает. Концерт, ты представляешь?       — Не помогает? А я это… Ну, вот этого, — в руках у Рохана, странно подрагивающих, был какой-то тонкий бумажный свёрток, набитый некой растительной субстанцией, — бери, бери. От сердца отрываю. Успокоишься однозначно.       — Это что? — Сванте покрутил свёрток в руках, понюхал — странно.       — Сигарета самодельная. Бери, не бойся. Не вреднее табака.       — Эй! — из дверей им махнул рукой Гостхантер, — давайте сюда!       Сванте, не успев выспросить дальше, наспех спрятал сигарету в карман. Ребята подошли.       — Так, пацаны, — Аке хлопнул в ладоши, плюнул себе через плечо и оглядел группу, — Через два часа потихоньку выдвигаемся. Пропуска у меня. Телефоны, паспорта? Габи — рецепт на колёса, если берёшь, будут шмонать, Рохан — тоже слови намёк, а ещё записка от бабки.       Сванте, спохватившись, похлопал себя по карманам. Кроме свёртка, который дал ему Рохан — пусто.

***

      — Заходи, чисто, — Сванте на всякий случай ещё пару раз огляделся по сторонам: Ингрид действительно ушла в свой кружок вязания, — Чарли, место!       Сванте потрепал выскочившего из гостиной пса по голове и тот с лаем умчался обратно, вообще не заинтересовавшись новым человеком.       — У тебя тут уютно до неуютного. Как с картинки, — Габриэль ненавязчиво оглядывался, цепляясь вниманием то за незатейливые картины на стенах, то за вязаную салфетку на столе, то за композицию с цветами у лестницы, — сам делал?       — Нет, это всё мама. Я… Я даже свою комнату не обставляю, всё равно это всё не моё.       Сванте любил свой дом и любил на него смотреть, но ни на минуту не мог избавиться от ощущения того, что он тут в гостях. Сванте любил своё жилище, но дома у него не было. По каким-то причинам у него вообще не было никакого ощущения спокойствия здесь, даже несмотря на то, что ему вполне позволяли приглашать друзей, чем не могла похвастаться та же Алиса. Алиса вообще мало чем хвасталась, хоть и делала много разного и сложного, и Сванте её за это очень уважал: хуже тех, кто гордится своим бездействием, могли быть только те, кто притворялся, что к чему-то причастен. Габриэль был согласен. Похоже, даже слишком согласен.       — Почему ты так ненавидишь Аке? — Сванте всё-таки решил спросить, когда они поднялись на второй этаж.       — Это не ненависть, это презрение. Он делает вид, что он крутой, модный и молодёжный, а на деле…       — То, что у него есть ребёнок и ипотека, не делает его картонным человеком. Если он при всём этом делает то, что ему нравится, он наоборот заслуживает уважение ещё больше.       — Не в этом дело, ну. Помнишь, что я тебе тогда у магаза сказал?       Габриэль никогда не говорил ничего лишнего, будто действуя по заранее заготованному сценарию какой-то хорошей короткометражки, в которой все диалоги так построены, что невольно запоминаешь каждое слово. Габриэль сам весь был будто не человеком, а персонажем, что странно отличало его от Мертвеца, бывшего до живости плавным в своих появлениях. Он растекался по всем мыслям, занимал собой каждый видимый и невидимый уголок действительности, играя в прятки, появляясь то тут, то там, и будучи одновременно ожидаемо везде.       — Помню, — Сванте закивал, пряча улыбку. Он никогда не страдал от проблем с самооценкой, но слова Габриэля о его голосе запомнились так, будто хороших слов Сванте до этого никогда не слышал.       — В том, как он видит блэк, нет души. А если и была — он променял её на иллюзию успешности. А блэк…       — …А блэк это честность.       Они посмотрели друг на друга, кивнули и замерли. Габриэль — с мягким ожиданием, испытывая собеседника, Сванте — весь рассеянный, будто гулял в лесу. Он ещё никогда не общался с Лесом не в одиночку.       — Ну так что? — Габриэль сел на стул возле письменного стола и оперся локтями о колени, — покажешь своё сокровище? — он улыбнулся как-то слишком хитро и двусмысленно и Сванте окончательно запутался.       — Пластинка?.. — не быстро догадался Сванте, — А. Она под кроватью, — Снова всё пошло не так, как он задумывал. Не в то время, не при тех обстоятельствах, не с теми мыслями в голове. Он должен был со свежим восторгом хвастаться другу добычей, а не думать о том, куда он дел свои документы.       — Под кроватью темно. Я бы предпочёл всё-таки пролить свет на ситуацию, — отчего-то глаза Габриэля хищно блестели.       Наверное, следовало искать паспорт, но Сванте первым делом залез под кровать. Полежал, будто спрятавшись и пытаясь отдышаться. Посмотрел в мёртвые глаза, смазанные на старой дешёвой печати. Он рад был видеть здесь Габриэля, но будто бы всё вокруг так противилось его присутствию, что не хотелось вылезать из-под кровати. Вид такой, какой показывает всё и сразу, что у тебя на душе, и речь, будто он играет во что-то, не называя правил, и запах сигарет Госты, от которого в горле першило, и этот взгляд, непонятный до неприятного. Наверное, стоило ужаснуться, что взгляды покойников ему были понятнее, но Сванте, вздохнув и закашлявшись от пыли, взял пластинку и вылез из-под кровати.       — Вот, — он осторожно протянул Гостхантеру находку и отвернулся.       — Как же круто! — надолго отвернуться не получилось: Сванте наблюдал за Габриэлем и видел такую радость, какую не видел даже в глазах у одноклассника-двоечника, когда срывалась контрольная. Сванте наблюдал за Габриэлем, видел его радость, а на сердце жгло, что сам он, имея при себе такое сокровище, этой радости не испытывал. Да, он ценил находку как нечто, что привело его в блэк, но Габриэль… Габриэль правда был искателем сокровищ, которые для других были просто старьём.       — А твоя мама знает, где ты будешь? — Габриэль не отрывался от разглядывания рисунка, осторожно водя пальцами по дорожкам на краю выступающей из картона пластинки.       — Знает конечно. Она рада, что я наконец общаюсь не только с корнями, — Сванте нервно усмехнулся. Кажется, в разговорах с Габриэлем он ещё ни разу не упоминал Корня, значит, в его словах нельзя было углядеть ничего, кроме самокритичной шутки про лес. Про Лес шутить было нельзя, и у Сванте противно заскребло на душе.       — Ух ты. И она совсем не против?       — Ну… Да?       Габриэль, кажется, растерялся не меньше, чем Сванте, когда его спросили про пластинку. Сванте, пока Гостахантер пытался найти, что сказать, очень удачно открыл ящик и нашёл там свои документы. Посмотрел, будто сверяясь, он ли это на фотографии, убрал в карман жилетки, и сел на кровать. Сванте, мягко говоря, выглядел не как на концерт: вся одежда у него была слишком нормальной, слишком обычной: не спасали даже ни пущенные под нож и тёрку для овощей джинсы, ни отцовская жилетка с криво пришитым логотипом Дарктрона, который ему в честь вступления в группу подарил Аке. Габриэль переживал за их внешний вид, особенно с учётом того, в каких отстойных шмотках ходил Рохан, Аке же — говорил, что дело в музыке и подаче, а не в одежде, а сам Сванте не знал, что думать, по всем логическим доводам поддерживая точку зрения басиста, но в душе желая одолжить у Габриэля пару крутых чёрных шмоток. Молчание, которое Сванте обычно считал спокойным и уютным, напрягало и угнетало. Надо было сказать хоть что-то и идти.       — Поверить не могу, что это будет самый настоящий концерт.       — Я очень жду. А ты? — Габриэль как-то по-особенному улыбнулся и прищурился, не выпуская из рук пластинку.       — Ещё спрашиваешь! — Сванте вскочил на ноги и, схватившись за воображаемый микрофон, резво обернулся вокруг себя.       — Сегодня этот концерт, а потом вот поедем мы, скажем, в Лейпциг…       — Никогда не видел Австрию… — Сванте мечтательно улыбнулся и покачал головой.       Габриэль усмехнулся и пихнул Сванте в плечо, наконец отложив пластинку.       — Лейпциг это не в Австрии, географ хренов.       Хэллхорс уже не слышал, засмеявшись в ответ. Вот оно. Вот. Совсем рядом. Что-то схватило его за сердце так, что последнее, что хотелось — это смотреть по сторонам. А хотелось схватить Габриэля за руки и скакать по комнате с криками «Хэил Сатан». Он топтался с ноги на ногу, как ретивый конь, а на языке вертелось заветное, которое нельзя говорить словами.       — Гейб… — его как с утёса бросили, когда начал говорить и когда оборвалось.       — Пойдём, нам пора уже, — Габриэль нечаянно перебил, посмотрев на часы. Сванте чувствовал себя во всех смыслах перебитым.

***

      Чем меньше времени оставалось до того, как закроется автомобильная дверь и они отправятся в назначенное место, тем страшнее становилось, что что-то пойдёт не так. Сванте настолько уверен был в том, что это была не просто паранойя, что неподвижно сидел на диване в студии, боясь что-то испортить.       — Сванте! Я у тебя не оставлял зарядку? — Габриэль, стараясь как можно меньше пересекаться с Аке, собирался, сверяясь с нацарапанным карандашом на обороте картонки списком.       — Нет вроде, — Сванте похлопал себя по карманам.       Рядом шатался Рохан, делая вид, что помогает Аке грузиться. Волновались все, а вот барабанщик почему-то выглядел слишком спокойно-грустным.       — Рохан, ты нормально? — поинтересовался Сванте вопреки их с Габриэлем недавнему разговору.       — Ну да… — он странно заулыбался, — только это, того… — он зашипел и пошатнулся, держась рукой за собственный затылок, — я немного погорячился, когда тебе от души отсыпал. Концерт всё-таки, мне, ну… Не хватает.       Сванте только сейчас вспомнил, что у него в кармане всё это время преспокойно лежали запрещённые вещества.       — А, это… Да, я всё равно не собирался. Но спасибо, что угостил.       — Угостил… Чем? — в момент между ними вырос Габриэль. У Габриэля дёргался глаз и вид был такой, будто он сейчас кого-то убьёт, и этим кем-то явно был Рохан.       — Да самокруточкой, — Сванте пытался показать Рохану жестами, что лучше замолчать, но тот не видел, — Нормальная, всё безопасно. Сам проверял!       — Безопасно… — Габриэль было повернулся спиной, собираясь дальше по своим делам, но резко развернулся, будто собирался ударить кулаком, — Убирайся отсюда, ничтожество! Чёртов позёр! Тебе ничто это на хрен не сдалось, тебе бы только кайфануть где-то! — Габриэль толкнул Рохана. Рохан, совершенно не оказывая сопротивления, повалился на спину как тряпичная кукла, — Ты как в таком состоянии играть собрался? А ты… — Гостхантер было перевёл взгляд на Сванте, так, что тому сделалось страшно, но его снова отвлекло раздражающее мычание барабанщика, — Ты ещё и ему предложил! Объяснял же я всё тебе, рыло ты безмозглое!       — Аааа!!! — Рохан завопил, когда его ударили сапогом по рёбрам. Сванте в мгновение сорвался и выбежал на улицу.       Всё происходило слишком быстро, но уже ясно было, что что-то фатально сорвалось.       — Аке! Аке! — он затормозил, едва не поскальзываясь, и упал руками на капот. Басист вздрогнул, едва не уронив бочку.       — Чего случилось?       Сванте сам не помнил, какими словами объяснял, что именно произошло, но когда они пришли, Рохан уже был в слезах и с синяком под глазом. Аке растащил ребят, что-то кому-то пытался объяснить, попросил Сванте принести лёд.       — …Какое ты имел право орать на Рохана? Ещё и бить его! Это моя группа, и я решаю, кто будет в ней играть.       — А какое право он имеет вести себя как бесхребетный укурок?!..       Сванте, наверное, почувствовал себя последней крысой, но его колотило так, что никаких заключений о ситуации, ещё и в свою сторону, он делать не мог. Рохан тихо сидел в углу, но Сванте почему-то боялся двинуться с места, отстранённо слушая разговор Аке и Гейба.       — Это тебя не касается! Он делает своё дело — он играет, а остальное, каким бы вредным не было, тебя не касается!       И вдруг — как молотом по голове:       — …Мы уходим из группы, — прорычал Габриэль, бросая рюкзак себе по ноги, — я и Сванте.

***

      — Не обращай внимание.       Лес очерчивался плоской чернотой и растворялся в закатном тумане. Габриэль, стараясь не смотреть собеседнику в лицо, что-то пытался в этом тумане спрятать.       — Да я просто думал… Просто думал… — Сванте перешёл на невнятный шёпот, лишь бы в его голосе не было слышно слёз.       — Ну ты чего плачешь? Эй? — Габриэль потряс Сванте за плечо, — ну чего ты…       Сванте почти не чувствовал, как тёплые костлявые руки оплетали его спину, настолько болезненным был холод глубоко в сердце. Не холод даже, а нечто, похожее на отвратительное ощущение растаявшего на жаре льда. Снова никак. Снова всё ускользнуло от него. Почему ускользающими называли призраков, когда всё, к чему нельзя было прикоснуться, объективно существовало с ним в одной реальности, в которой так призывали жить тех, кто горевал по грёзам?       — Да оно всё… Оно всё никакое. Оно не настоящее! Его ничего не бывает! — Сванте трясло. Каменный парапет за день успел нагреться до неприятного, а сейчас остывал. Габриэль вжимался в него, будто боялся остыть сам. Его лицо — неподвижное, как трупная маска, и взгляд тёмный-тёмный, синий-синий; Сванте наблюдал за ним и отмечал, что он тоже был мёртвым, но совсем не так, как был его призрак. Охотник на призраков никогда не уподоблялся своим жертвам.       — Подумаешь — Аке. Подумаешь — Айс Мортем. Нужна тебе эта тухлая тусовка? — Габриэль упорно делал вид, будто ему нечего терять.       — Как будто есть какая-то другая. Чудо, что я эту нашёл, а ты ещё…       — …А я тебе говорю, — Габриэль схватил Сванте за плечи и повернул заплаканным лицом к себе, — что мы создадим свою группу. Нас уже двое.       Сванте плакал и плакал, от отчаяния, от безысходности, от потерянности шанса. То, о чём он успел начать мечтать, не мечтая до этого никогда, оказалось не таинственным призраком прошлого, а вполне осязаемой закрытой дверью. У кого-то есть — а у тебя нет. Кто-то видел — а ты не увидишь. Кто-то помнит — а ты только питаешься их памятью. Сванте плакал, и настолько страшные осознания приходили ему в голову, что всё, что он мог — дальше топить их в слезах. Ничего уже не сделать. Ничего.       — Нас двое. Всего лишь двое. И что мы можем?       — Я знаю одного гитариста, у которого есть бас, он знает одного дядьку с кучей связей… Слушай, выберемся. Мы не одни. А если одни — сделаем так, что все станут на нашу сторону, — Габриэль весело усмехнулся, но — Сванте показалось — сбился на всхлип. Улыбнулся, похлопал его по плечу и снова вгляделся в туман над лесом.       Сванте покивал, хотел ответить, но ничего не сказал, чувствовал только, как в ушах стучит, как внутри что-то успокаивается. Габриэль думал о своём, постукивал ногой по камню и неслышно дышал. Сванте нравилось, что Габриэль почти не дышит, только вот говорить об этом нужно было так, как он совсем не умел, и учиться не желал. И думать не желал. И чувствовать что-то человеческое.       — А у тебя настоящий цвет — рыжий? — внезапно спросил Сванте, поглядывая на странного оттенка макушку Гостхантера, когда тот наклонился завязать шнурки.       — Ничего я не рыжий, — проворчал Габриэль, отодвигаясь от Сванте, будто сильно смутился, — это так свет падает.       — А что плохого в том, чтобы быть рыжим? — Сванте, никогда не испытывая никаких беспокойств по поводу своей внешности, искренне не понимал, чем задел приятеля.       — Да ничего, — проворчал Габриэль, нервно проводя пальцами по волосами, — А что плохого в том, чтобы быть бухгалтером?       — Ничего, — Сванте хлопал глазами, всеми силами пытаясь отрицать, что плакал. Габриэль был сильнее и оставался спокоен. Сам же Габриэль был уверен в обратном.       — Ну ты же не хочешь при этом быть бухгалтером. И что значит это твоё «настоящий»?       Сванте растерялся. Ему на мгновение показалось, что он сильно обидел Габриэля, едва ли не называя его ненастоящим блэкером. Он часто замечал, что все будто бы настолько сомневались в Габриэле, что его начинала грызть паранойя.       — Ну, с чем ты родился…       — А ты был таким всю жизнь? Тебя всегда тянуло? — Габриэль говорил озлобленно, так, будто Сванте нарочно на него нападал, ни то пряча за видимостью этой озлобленности какой-то важный вопрос.       — Это не то, ты же меняешь мнение в течение всей жизни.       — А это не жизнь. При жизни, если ты уже вырос, ты не меняешься. Мы, — Гостхантер, будто сам чуть не плача, взял Сванте за плечи и развернул к себе, — наблюдаем умирание. Я умираю. И ты умираешь. И всё это, — Габриэль обвёл рукой горизонт со стороны города, — тоже умирает. Просто только у нас хватает смелости и честности видеть это и наслаждаться.       — Я умираю, — прошептал Сванте, стараясь не моргать. Закрывая глаза, он видел своё отражение, видел, как смывается трупная маска ядовитыми слезами, и как не видно было под ней даже его кожи. Плакать нельзя. И оборачиваться тоже нельзя.       Сванте вытер рукавом слёзы и шмыгнул носом. В конце концов, раз Габриэль соврал про группу — он и правда знал, что с ней делать. И будет у него всё: и весёлые тусовки, да такие, что даже Корень обзавидуется, и новые самые крутые друзья, которые точно над ним не посмеются, и душа его почернеет настолько, что уйдёт в вечность.       — И я. И я умираю, — Габриэль косился на Сванте, вертя в руках браслет. Сванте уверен был — хотел извиниться, но уже знал, что его простили, — мы вместе умираем.       Отчего-то было очень неловко и очень волнительно.       — А у нас получится? — у Сванте в глазах начинали загораться робкие яркие искры. Габриэль звякнул браслетом и гордо задрал подбородок.       — Мы будем круче, чем Мэйхем.