Сванте, который нигде не успел

      — Ингрид, — Сванте выдохнул и сел рядом с матерью, уже заранее морально готовясь к прослушиванию авторского сборника анекдотов на тему его парадоксально отвратительного знания английского.       Ингрид сидела за столом и опять что-то делала. На этот раз — вязала. Кажется, салфетку. Кажется, с лошадкой. Она удивительно умела занимать себя чем-то, даже живя самую скучную из всех вообразимых жизнь, а была она, как Сванте заключил по своему новому опыту, до страшного скучной, отчего его уважение к матери в разы возросло.       — «Крошка-сын пришёл к отцу…» И понял, что отец опять укатился на платформу и его жизнью не интересуется. М-да… — Ингрид покрутила в руках вязальный крючок, пару раз стукнула им об стол и посмотрела в потолок с очень раздражённым выражением лица, — дурдом.       — Да я тут попросить тебя хотел… Посмотри перевод? — Сванте, вдохновлённый парой удивительно складных репетиций, решил написать песню. Как советовал Габриэль, сразу на английском, потому что шведский мало того, что звучал криво и немелодично, так ещё и потенциальная аудитория насчитывала какие-то жалкие десять миллионов человек. Получилось, как он подозревал, не очень хорошо. Наверное, Хэллхорс был последним человеком, которому следовало сочинять тексты, но чем ещё тёплыми летними вечерами было заняться вокалисту, ещё и одному из двух, пока все остальные делали дело, тренируя пальцы, слух и чувство ритма. В случае Габриэля, заодно нотную грамоту и историю музыки.       Ингрид надела очки и вгляделась в помятый листочек.       — «Я поднял голову…» Какое «take»? Ты же не в руки её поднял… Надеюсь. «Raise»!       — Ну… Нет, не в руки. Герой заблудился в полуденном ужасе и смотрит на солнце.       — Ага… — Ингрид со скоростью изрядно уставшего от однообразия профессионала черкала в листочке прямо красной ручкой, и каждый чернильный след напоминал Сванте вытекающую из свежих ран на его сердце кровь. Матушка что-то говорила, а он не слушал, как не слушал никогда, когда она в своеобразной насмешливой манере начинала учить с ним какие-то уроки. Подумаешь, уроки… Только вот на этот раз это была не математика и даже не непосредственно английский — это была его песня.       — …Ты ж мой всадник без головы… Одни ошибки! Я сколько классов уже выпустила, а тебя одного научить не могу.       — Ну Ингрид! — Сванте становилось неловко до болезненного. Даже не столько из-за того, что его текст оказался фатально плох, сколько потому что Ингрид снова напомнила про Микко. Микко держал свои переживания в тайне, берёг их, как сокровище, и никому не показывал. И уж тем более не приносил на суд, — а если это поправить, как оно?       — Всё равно плохо. Грамматика никакая, переписывать надо всё с нуля. За тебя делать не буду, но попробую ещё немного помучить тебя по предмету, и так уже сколько плохих оценок приносил, а я глаза закрывала.       Сванте осунулся и покраснел. Микко снова оказался совершенно прав. И как он мог этого не замечать? И как никто не мог тогда разглядеть, насколько мудрым и проницательным он был?       — Я не про это, я про… Ну, про смысл, про атмосферу, про ощущения… Такие песни — это душа!       — Ну раз душа, тогда не у меня спрашивай, я в этом твоем, — Ингрид сделала неопределённый жест руками, — ничего не понимаю.       Сванте осенило.

***

      Чужие языки давались Сванте куда хуже, чем чужие миры.       — Все туманы за окном Нежно шепчут, что твой дом Там, где призрачник танцует Под сосной, заросшей мхом, — сумерки пустели и чернели. Оставалось совсем немного времени, пускай Сванте и знал, что понятие заката растяжимо. Закат не выключался как лампочка, но Габриэль обязательно придёт ровно в ту минуту, какая сегодня была указана на сайте гидрометцентра как время заката. Если найдёт, куда приходить, конечно же. Он же не Мертвец, чтобы не плутать в лесу, — Ни убитый, ни палач — Ты не смейся и не плачь, Разглядев, как тень лихая По корням кружится вскачь; — на Сванте последнее время нападала какая-то почти злая строгость к своим новым приятелям. Казалось бы, это его, как новенького в уже существующей компании должны были проверять, но почему-то он сам пристально прислушивался к словам каждого, что особенно касалось Габриэля. Хочешь разделить смерть — слышь Лес. Хочешь слышать Лес — не слушай окружающий шум. Габриэль, как всё больше стало казаться Сванте после ситуации с корпспейнтом, весь состоял из окружающего шума, — Бледнокожему юнцу Маска трупная к лицу, Кто бесстрашный, чтоб потрогать Кожи нежную гнильцу? — Сванте на минуту остановился, неловко улыбаясь. Призрак очевидно не был живым, но Сванте не был уверен, умирал ли он когда-то при всём при этом. Красивые сны продолжали посещать его с первых их встреч, всё такие же волнительные и не похожие ни на что, что он испытывал наяву, общаясь с живыми людьми. Там не происходило практически ничего, что можно было как-то внятно описать, но этого хватило, чтобы смыслом просыпания стало ожидание следующего сна. Чаще всего он видел, как Мертвец становился мертвецом: он тонул в ручье, захлёбываясь ледяной лунной водой, падал с обрыва, улыбнувшись свесившему корни в пустоту дереву, прыгал на рельсы на том самом знакомом-чужом вокзале, стрелял себе в голову, лёжа на снегу, засыпал возле закрытой печи, чтобы никогда не проснуться… Он умирал, каждый раз по-разному, но всегда ценно, разве что, никогда не вешаясь, а Сванте наблюдал, то сам бывая незримым призраком, то протягивая Мертвецу руку. Сванте никогда не целовался, но знал, что любование на Смерть было приятнее, чем все живые поцелуи, — Никогда не жили врозь — Только б, только б не сбылось, Чтобы ты, за ним погнавшись, Про себя подумал вскользь: «Светлых шёлковых волос И от сердца чистых слёз Никогда я не увижу За пределом этих грёз.» — Сванте верил. Сочинял это как напутствие никому никогда так не делать, но лишь для того, чтобы призрачная красота досталась ему одному. Ингрид, когда речь заходила о соперничестве тогда ещё двух братьев, всегда говорила, что любовь нельзя разделить — она бесконечна и её всегда хватит на всех, и Сванте до недавнего времени был свято уверен, что так оно и есть. Недавнее время показывало те переживания, о которых он не подозревал и которых боялся, но ему едва ли было страшно смотреть им в глаза. Глаза этих переживаний были похожи на прозрачные серо-жёлтые луны, — Головой ему кивай, Но руки не подавай — Лунным глазом хитро глянет И с тобой пойдёт на край, — время встречи близилось, а Сванте будто бы не успевал. Конечно, к условленному месту у него были все шансы прийти минута в минуту, но он не успевал того, за чем всегда и приходил к Лесу. Слишком торопился и ногами, и мыслями, слишком много думал о постороннем и слишком важным считал то, в существовании чего даже не был уверен. Речь шла совсем не о призраках, — Запах смерти в волосах, И дыханьем сладкий страх Вместе стелится с туманом, Больно мучает во снах, — мысли сами шли, уже заранее уложенные в ровно скачущие строчки и пропитанные игривым интересом; в Лесу Сванте всегда думалось так легко, как будто он не сочинял, а просто вспоминал уже что-то когда-то придуманное, им, либо тем, кто был ему очень дорог. Хорошая песня. Красивая. Искренняя, и интересная так, как не бывает интересно то, что сам сочинил, — Цвета пыли и небес, Улыбается как бес, — Сванте резко повернул голову, приметив краем глаза движение размытого сиреневатого тумана. Мертвец гулял вместе с ним, Мертвец его слушал, лёгкий и непостижимо неживой. Мертвец, стоило Сванте переступить чужие человеческие следы, растворился в низко спустившемся облаке, — Под холодным тусклым солнцем Уведет тебя в свой лес. Проступил на лбу потец… — Сванте резко вздохнул и вместо привычных искр перед глазами увидел лунные отблески в том самом ручье. Он остановился, обняв себя подрагивающими руками, и сел на землю. Собственные руки будто раздваивались и обвивали его холодным бесформенным подобием пальцев. Они прятали, шептали перестуком невесомых костяшек что-то очень приятное, пока неестественно часто растущие деревья будто бы смыкались вокруг маленькой круглой полянки, внутри которой лежал Сванте.       …Хрустнула ветка. Боясь не вовремя заиграться, он быстро встал, отряхнулся и огляделся с видом, будто только что проснулся после долгого сна, — «Будь со мною, мой Мертвец, В вечной жизни умиранья Наших призрачных сердец.»       — Сванте!       Древесная стена обвалилась и рассыпалась, оставляя Сванте беззащитным в бесформенном коричневато-зелёном месиве.       — Да! — он резко обернулся на звук, растерянно улыбаясь, и увидел Габриэля, выглядывающего из-за дерева. Габриэль искал его, будто охотился. Сванте, становясь среди деревьев лёгким и прозрачным, то и дело грозился исчезнуть, убежать от него, снова оставить ни с чем.       Габриэль всё-таки нашёл его, но вместо радости от разделённой тишины Сванте чувствовал раздражение.       — Ну что, придумал что-то? — Габриэль мягко улыбнулся. Оставаясь один, он будто бы терял всю свою жесткость, а вместе с тем и крутость. Сванте никогда не гнался за самим фактом крутости и был признателен Габриэлю, что он показывается ему иным. Габриэль чувствовал это и ценил, как бы не отрицал у себя возможность чувствовать как таковую.       — Да, — Сванте смягчился, медленно идя рядом с Габриэлем и осторожно наступая на пушистый мох. Наверное, ничего не сломалось, а может он просто был очень рад видеть своего друга, но раздражение сменилось странной сонливостью, будто кто-то завернул его в очень толстое, но очень лёгкое одеяло. Было уже не душно, как пару недель назад, и уже чувствовалась в шорохе ветра первая осень, подхватившая позднюю весну тут же после короткой вспышки солнцестояния. И будто всё начало ускользать быстрее, даже лето, которое Сванте всегда ждал так, как ждут чуда. Чудо нашло его среди обледеневшего от слёз снега.       — Это отлично, — Габриэль постоянно оборачивался по сторонам, поглядывая то на Сванте, то куда-то между деревьев, — уверен, у тебя вышло круто, ребятам понравится, — он посмотрел под ноги, боясь споткнуться о торчащие из земли корни, — а вечером я что-нибудь накидаю по мелодии, — Габриэль задумался, вслушиваясь в шаги Сванте, становящиеся всё легче и всё чаще, — я ещё не читал, но думаю что-то в духе Limbonic Art, — Габриэль едва поспевал, и внимания хватало только на то, чтобы прогонять странное мешающее чувство того, что на тебя кто-то нестерпимо злится. Просто показалось, просто подсознательно вспомнил родителей, зацепившись за какую-то неочевидную мысль. А Сванте порхал между деревьями всё быстрее, — но динамичнее и сырее. Там будет два голоса, или это только твоя песня? — вот он подпрыгнул, оказался на поваленном дереве и скользнул в овраг, — подожди меня! — Габриэль, не успевая разобрать, куда именно спрыгнул Сванте, сел на землю и свесил ноги с края.       — Куда ты? Там болото!       Сванте стоял на десяток метров позади него.

***

      — Это не блэк.       — И не анблэк.       — И даже не пост-дэт.       Вокруг Сванте, как вокруг тяжело больного, собрался целый консилиум. Все хмурились, переглядывались и очень напряженно размышляли.       — Сванте, какого хрена? — первым, ожидаемо, не выдержал Калле.       Сванте стоял, хлопал глазами и не знал, что сказать.       — Ну… — Луксу будто было неловко, — оно слишком конкретно и точно, как история. И слишком… Лирично.       — У тебя этот зомби получается слишком милым, это не тру, — Госта покачал головой и передал листок слишком настойчиво заглядывающему ему через плечо Габриэлю.       — Не в точности дело, — Гостхантер подхватил и листок, и разговор, — просто оно не подходит по стилю. Песня Госты про двойник луны была лучше в наш потенциальный альбом. И, я уже говорил, шведский — это не актуально.       — Прости, приятель, но это какие-то сопли, — Калле, не глядя на Сванте, вертел в руках барабанные палочки с не к месту скучающим видом.       — А что не так? — Сванте наконец смог заговорить, — это о смерти, тонкое и страшное, вы не видите? Вы не слышите это, когда ходите по лесу? — Сванте надеялся, что всё же не слышали. Больно и обидно было слушать такое, но куда обиднее было отдавать кому-то своё чувство Леса. Он мог бы рассказать про него, чтобы кто-то любовался со стороны, но их всех он приглашал разделить это созерцание смерти, попробовать подружиться с призраком.       — Да, о смерти, но по ритмической структуре и лексике это инди-фолк для фриканутых лесбух.       — Угу, — Калле отвлёкся от подкидывания палочек, подошёл к Габриэлю и с усмешкой посмотрел в листок, — «Светлых шёлковых волос и от сердца чистых слёз никогда я не увижу за пределом этих грёз.» Это что за попсятина?       — Да что конкретно вам не так? — Сванте начинал сердиться, а ощущение было такое, будто ударился с размаху как муха об окно. И будто снова опоздал. Опоздал ошибиться, пока ошибка не стала затрагивать такое важное, от насмешкой над чем можно было больше никогда не поднять головы. «Не в руки же ты её поднял!..» — в голове отозвался голос Ингрид. И она туда же. И Алиса сказала, что слабо. Зачем они все так? Почему они ничего не понимают? Понимал бы только…       — Не, не подходит, — заключил Госта, возвращая Сванте за эти полчаса изрядно потрепавшийся листок.       — Совсем, прости, но тебе придётся переделать, — вторил Лукс.       — Какого хрена ты вообще это притащил? Это прикол такой? — обычно все замечали, когда Калле перегибал палку, но не сейчас.       — Реально, Сванте, какого хрена?

***

      — У нас мало времени.       Несмотря на то, что именно Сванте чувствовал, что нигде не успел, о том, что времени мало, говорил не он, а Габриэль.       — А почему мы не снимаем в подъезде у Калле? — спросил Сванте, напряжённо глядя на только кажущуюся пустой подъездную лестницу.       — Там стены цвета задушенной свинины. Некрасиво.       — А я думал, это закат в августе.       Госта неприятно усмехнулся, как решил Сванте, ещё помня всё то, что говорил вместе с остальными о «сопливости» его текстов.       Габриэль на прошлой неделе пообещал всей группе какое-то крутейшее мероприятие. Пришли в итоге только Сванте и Госта, на что изначально и рассчитывал Гостхантер. Толпа в таком месте и в таком деле была ни к чему.       — Так, смотрите, мы будем снимать. Без корпспейнта и вообще без лица, — Габриэль снял со спины рюкзак, собираясь достать камеру, — но — не без сюжета.       Госта, не успел Сванте хоть что-то предложить, плюхнулся на ступени, не очень качественно делая вид, что его оттуда кто-то нарочно скинул.       — Во, снимай.       — Ты чего разлёгся? У нас не об этом речь. Это будет история нашей группы. Пока Калле правит своих некрошлюх на футболках, мы должны делать дело, — Габриэль было потыкал Скейпгота сапогом, как вдруг откуда-то сбоку раздались высокий шепот и странное хихиканье. Госта не реагировал, Сванте — тревожно прислушивался.       — Что это?       — Тише… — Габриэль в момент сделался тенью, неслышно как оказавшись на пролёт ниже, тихий, лёгкий и очень злой.       — Что происходит? — Сванте ничего не понимал, но почему-то уверен был, что Госта знает. Госта только нервно бегал глазами и мялся, всё-таки встав на ноги, и у Сванте всё больше складывалось ощущение, что Скейпгот с ним общаться категорически не хочет.       Выпрямившись и замерев на пару мгновений, Габриэль пнул ногой дверь, ведущую к лифту.       — Ну-ка пошли отсюда! Альтушки чёртовы! — прокричал Габриэль, что есть силы стукнув сапогом по мусоропроводу, — Не на что тут смотреть!       Раздался громкий визг и мимо Габриэля к лестнице пулей бросились две девчонки лет тринадцати на вид. Не то, чтобы Сванте хорошо успел разглядеть — на них была странная неаккуратная одежда и нечто на лице, напоминающее корпспейнт. Тяжелая подъездная дверь хлопнула, пряча крик, смех и тяжёлый топот каких-то слишком тяжёлых ботинок.       Сванте нахмурился и уставился под ноги, рассматривая беловатые вкрапления в каменном полу. Ничего не понятно.       — Ненавижу лесбух… — прорычал Габриэль, подпирая дверь рюкзаком.       — Но… — Госта попытался что-то возразить, но Гостхантер схватил его за воротник и резко дёрнул на себя.       — Заткнись, трупик! — глянув ему в глаза так, что Сванте ни то испугался, ни то позавидовал, Габриэль огляделся, прислушался и схватил рюкзак. Открылась дверь чьей-то квартиры, — …Сваливаем!       Сванте перепрыгнул через перила и побежал вниз, но через половину пролёта заметил, что одна пара шагов стала тише и в конце концов исчезла. Хэллхорс остановился, вцепившись в перила, и ему в спину врезался Габриэль.       — Какого чёрта?!       — Где Госта?       Габриэль принялся лихорадочно крутить головой.       — Твою мать, чёртова дохлятина… Госта!!!       Сванте, совсем растерявшись и потеряв способность говорить, развернулся и побежал наверх.       — Здесь? — он понятия не имел, куда ведёт криво окрашенная дверь, но криво окрашенная дверь явно была чем-то, что могло было привлечь Госту.       Габриэль подёргал ручку лифтовой — закрыто снаружи.       — Госта, ты задрал придуриваться! — Гостхантер со злости стукнул по навесному замку и побежал наверх, — Нашёлся Дэд, мать твою!       — А за нами что, копы приедут? — у Сванте в коленях похолодело, когда он представил, что с ним будет, если о его досуге узнает отец.       — Да подожди ты… Госта!!!       У Габриэля заметно дрожали руки, когда он опирался на них, заглядывая за каждый угол и в каждую этажную дверь. Сванте ясно чувствовал, что творилось что-то совсем неладное, и дело было даже не в том, что Госте прямо сейчас грозила какая-то реальная опасность. Габриэль никогда не нервничал, и уж тем более, не нервничал за кого-то. Сванте не знал, переживает ли он за Госту вместе с ним, раз он стал таким исключением, или завидует ему оттого, что сам никогда и ни для кого никаким исключением не станет, и предпочитал слишком долго об этом не думать. Мысли длиной в четыре лестничных пролёта вполне хватило, чтобы испугаться собственной бессильной ярости.       — Госта!..       Каким-то чудом дверь, ведущая на крышу, оказалась не заперта.       — Да чего ты орёшь?! Сижу я. Нахрен вы вниз побежали, вдруг там засада?       — Повезло тебе, а теперь делаешь вид, что умный? — Габриэль, пытаясь отдышаться, пихнул Госту в плечо.       — Да иди ты на хер! — тот задорно рассмеялся, чуть отпрыгивая и закрываясь руками.       Ребята прикрыли за собой дверь и подошли ближе к краю.       — А тут неплохо, — Габриэль улыбнулся, как-то слишком для себя несвойственно. Не то чтобы Габриэлю в принципе было свойственно улыбаться, но сейчас он вообще не был похож на себя. В самом лучшем смысле не похож, — Свет что надо и вид красивый.       — Да. Очень, — Сванте заметно светился от счастья. Сейчас должно было произойти что-то невероятное, но в своих и без того слишком бурных фантазиях он не мог сформулировать это ни во что конкретное, никаким образом описать то, чего именно он ждёт. С момента, как Габриэль ему сказал, он стал ждать этого нечто больше, чем своего дня рождения, рождества и даже мидсоммара. Смотря сейчас на Госту, насчёт мидсоммара Сванте начинал сомневаться.       Холодное солнце подпаливало крышу знакомыми рыжими засветами и било Сванте в глаза, отчего от его друзей оставались только плоские чёрные тени.       — Нужно, чтобы было понятно, что я труп, — Габриэль развернул целлофановый пакет, в котором лежал уголёк и сел прямо на бордюр спиной к высоте. К нему подошёл Госта, с сосредоточенным лицом взял уголёк и разломил пополам. Сванте было протянул руку, чтобы взять кусочек тоже, но ребята не спешили.       — Я пришёл за тобой, — Габриэль по-настоящему страшно прищурился и тихонько зарычал.       — Ну попробуй, возьми, — Госта оскалился и бросил на Габриэля безумный взгляд.       У Сванте мурашки побежали.       Госта постукивал измазанными в саже пальцами по лицу Габриэля. Лицо Габриэля было совсем не похоже на то недовольно-нервное, с каким он рисовал на лице у Сванте. Сванте очень хотел верить в то, что додумывает глупости.       — А я тоже буду? — у Сванте начинали закрадываться сомнения. Он стоял и терпеливо ждал, наблюдая, как на лицах Габриэля и Госты вырисовывались черты не случившейся встречи со смертью.       — Что? — Габриэль, охваченный невиданным азартом, улыбнулся, подняв взгляд на Сванте.       — Трупом.       — Конечно будешь, — Габриэль подошёл к Сванте и, не успел тот обрадоваться, что увидит то самое нечто, намазал ему грязным пальцем на лбу перевёрнутый крест и отошёл.       — Хэллхорс, сфоткай нас! — Габриэль всунул Сванте в руки фотоаппарат и отбежал обратно на середину крыши.       Вдруг перестав чувствовать себя собой, Сванте взял в руки камеру. Повертел, потыкал кнопки — мало чем отличается от камеры отца. Справится. Госта и Габриэль были явно покрупнее неживых коней с ладошку и обладали намного большим количеством поз.       Когда Сванте поднял голову, Габриэль уже был завёрнут в чёрную простыню и густо поливался бутафорской кровью. Госта, отстранённо посмеиваясь, то и дело норовил попробовать её на вкус, явно надеясь на то, что та могла оказаться настоящей. Сванте хотел спросить «а как же я?», но промолчал. А он написал им песню. Придумал название группы. Готов был помочь каждому, был открыт к смерти и не перед чем бы не струсил.       — Чуть правее, чтобы свет был резкий.       Сванте посмотрел сквозь объектив. Госта, совершенно обычный Госта лежал, незаметно опираясь на локоть, и делал вид, что его держит в воздухе за волосы фигура в плаще, перемазанная кровью.       Кадр. Руки дрогнули уже когда он отпустил кнопку. Слава Сатане.       — …Слава Сатане! — зарычал Госта, пытаясь укусить Габриэля за плечо. Тот ловко увернулся.       — Кусок позёра! Тебя бы никогда не взяли в Чёрный круг! — Габриэль рассмеялся, подпрыгнул и ни на шутку крепко зарядил Скейпготу по голове.       — Да чтоб ты на стекло упал!..       Кадр.       Сванте присел на бордюр, глянул в камеру и вдруг обернулся себе через плечо. Горящий город под его невидимыми крыльями, горящий противно и без огня, как одна большая фальшивка. Противный бетон, который он не видел и никогда видеть не хотел, какие-то ни о чём не подозревающие люди внизу, только мешающие своим присутствием, и облака. Одно единственное облако, остающееся пыльно-синеватого оттенка в этом полупластилиновом рыжем свете. Сванте смотрел с крыши и чувствовал, как у него начинает стремительно съезжать его собственная.       — …А потом мы это распечатаем на поганом школьном принтере и развесим по всей округе. Либо как пропажа человека, либо как файл смерти. Отличная иллюстрация. Сванте! Поймай, как я подпрыгну.       Кадр.       «Что ты будешь делать, когда придёт время?»       Сванте отчётливо слышал чужой голос, резко не похожий на его внутренний.       «Что ты готов отдать за ничто?»       Красота истории, в которой ему нет места. Чужие лица на тех местах, где он должен был видеть своё. Слова усталости вместо ярких искр первого впечатления.       — Сванте, ты снимаешь?       Ещё кадр, чуть сбоку, чтобы солнце оставляло блик в левом уголке.       Сванте было плохо. Сванте стоял на ногах, говорил без запинки и щёлкал затвором, но Сванте ещё никогда так глубоко не чувствовал смысл слова «плохо».       «Убей-убей-убей-убей»       — Нет, не так, протяни руку, — все слова — не ему. Что-то важное и искренее, что он хотел разделить и чего ему не досталось. Он — за стеклянной стеной, совсем не похожей на тот древесный частокол, сомкнувшийся вокруг него мягкой торфяной поляной. Он не знал, что делал не так, прекрасно чувствуя, что если попросить о том естественном, что он видел со стороны, оно тут же потеряет ценность причастности. Как спросить у спящего, спит ли он.       «Тебя не узнали. Может, потому что узнавать некому?»       — Прикрой хлеборезку, стоишь вечно как лошадь сонная, — Габриэль шлёпнул Госту по подбородку, тот поджал губы, постоял так минуту и снова приоткрыл рот, — так, — Гостхантер указал пальцем на Сванте, — сейчас будет круто. Бери камеру.       Сванте стоял, как вкопанный.       — Ну? Сейчас солнце уже сядет.       В голове зазвенела тишина. Сванте выдохнул.       — Ну ребят, ну слушайте. У вас тут какая-то тусовка без меня, я нихрена не понимаю и мне неприятно, — ломать так ломать. Нечто, которое не помещалось ни под одно слово, всё равно ускользнуло.       — Да ладно, ещё разок, давай! — Госта уронил руки, как тряпичная кукла, и раздосадованно закатил глаза.       — Нет. Мне домой надо. Извините.       Хлопнула дверь, и никто уже не думал, стояли за ней злой лифтёр, сосед с активной гражданской позицией или полицейские со спасателями.       Госта взял камеру и посмотрел на Габриэля с едва различимым осуждением. Габриэль чувствовал.       — А почему мы реально его не… Ну… Почему мы не могли по очереди, или на таймер? — Госта не то, чтобы умел чувствовать вину, но прекрасно понимал, что что-то резко пошло не так.       — На таймер ракурс такой не сделаешь. Но не в этом дело, сечёшь?       — А в чём?       — Что? Да что он истерит? Да это ничего не важно. Это прикол, понимаешь? Прикол. Потому что весело.       Госта вздохнул и, весь поникший, посмотрел в объектив.       Кадр.

***

      — Как пофоткали?       В гараже было тихо: родители Габриэля завтра приезжали и нужно было искать себе новое место для репетиций. Все разошлись, остались только Габриэль и Лукс — им обоим слишком не хотелось быть наедине с собой.       — Сойдёт. Есть пара хороших кадров, но Госта… Госта как обычно, — Габриэль сидел на подвесном кресле, покачивая ногой и покачивая всю конструкцию. Слишком мило и аккуратно для гнезда настоящих блэкеров, но, тронь он тут хоть что-то — лишится дома, не то, что места для репетиций, — У тебя как? Не виделся со Снорре?       — Нет, — Лукса передёрнуло. Что, если Габриэль тоже знал? Впрочем, открытая аптечка на столе напротив неплохо отвлекала от тревожных мыслей.       — В чем дело? — Габриэль вдруг кивнул на руку Лукса, — …и без меня?       — Да не… Так, разборки личные, — Лукс устало вздохнул, наблюдая, как бинт пропитывается кровью из присохшей к предыдущей повязке раны.       — Опять этот ваш Кенай? — Габриэль небрежно глотнул пива. Дешевая гадость, наверняка Сванте стащил у своего бесхребетного дружка, — Он же съехал, ты говорил. Давно причём.       — Я ему ебало вскрою, — проворчал Лукс, затягивая бинт туже, чем следовало, — братец-медвежонок, блять.       — Слушай, если ты это сделаешь, ни ты, ни Калле не перестанете о нем меньше думать, — Гейб огляделся по сторонам, будто боялся, что кто-то подслушивает. Подслушивает, как он ведет себя как мягкотелый трус, — А тут ещё и статья за тяжкие телесные повиснет, ты же уже старый.       — Статья, не статья… Не пожалуется он, а то его самого шмонать начнут и найдут целую плантацию.       — А не много ли чести этому ублюдку? Искать его, говорить, морду бить… — Габриэль говорил нарочно небрежно, но Лукс видел, как сильно он переживал.       Лукс на мгновение замер, стиснув край бинта в кулаке.       — Думаешь, Калле примется его жалеть?       — Я ничего не могу сказать за Калле, — Габриэль начинал бояться, что случайно рассорит их. Об этом ли думали истинные блэкеры, вспоминая о своей группе? — И тебе обсуждать с ним этот вопрос не советую. Просто успокойся, выпей чуток, и иди гулять.       — А если я его встречу?       — Это уже паранойя. Или я пойду с тобой.       — А если он его тронет, пока я тут гуляю?! Если бы, не знаю… Если бы какой-то обмудок поколачивал Госту, пока ты не видишь, как тебе было бы?!       — А почему Госту?       — Ну ты… Ну вы же с ним… — Лукс мялся, боясь, что ошибся, — ты же знаешь, где у него какой пирсинг.       Габриэль сделал шокировано-отвращенное лицо.       — Чё?..       — Эй, эй, не кипятись, — Лукс потёр травмированную руку и исподлобья посмотрел на Габриэля, — я просто предположил.       — Да нужен он мне… Ничтожество, — Габриэль, сам не ожидая, вспыхнул, как только перед глазами вспыхнули кадры с крыши.       — А ты никогда не думал, что у него просто, ну… Интуиция хорошая? Какое-то чутьё эстетики и всё такое. Если кто-то когда-то это придумал, значит это может сделать ещё раз кто угодно.       — Это ты к чему? — Габриэль напряжённо прищурился.       — К тому, что он не приколист и не актёр, - Гостхантеру не нравился тон разговора. Настолько, что он не мог изображать обратное и просто отвернулся, делая вид, что что-то ищет, — Он совершенно искренний долбоёб. Чтобы так плохо играть, нужно быть гением, а этого за ним явно не наблюдается.       — Он поёт, а не играет. Причём паршиво. Думаешь, зачем нам Сванте?       — Я про образ, — Лукс прекрасно видел, что Габриэль хотел казаться циничнее, чем был на самом деле, насмотревшись на вынужденную циничность сполна у себя в медицинском колледже. Габриэль не вскрывал тела, но вскрывал души, поэтому ему было простительно. До какого-то предела.       — Копирует. Разве не очевидно?       — Если покопать, можно притянуть за уши всё, что угодно. Смысл-то в том, чтобы у нас у всех было что-то общее.       — А если покопать у него возле дома, можно найти джинсы, которые он зарыл там месяц назад и забыл. Ничего не напоминает?       — А тебе разве это не в кайф? — Лукс прищурился, поворачиваясь лицом к Габриэлю. Ему начинало надоедать.       Гостхантер долго молчал, немигающим взглядом уставившись на Лукса.       — Он забавный. Больше жалкий, — Габриэль, кажется, вспоминал Госту. Как тот шатается без дела, отказывается разговаривать, когда спрашивают, и творит какую-то хрень, — Но забавный.       — Каждый из нас, — он постучал пальцем по выбритому виску, — для другого — у себя в башке. Ты придумал себе Госту, придумавшего себя, не придумавшего ничего.       — У хорошего блэкера, — прошипел Габриэль, стискивая кулаки и пряча лицо за волосами. Разговор пошёл резко не туда, — башки быть не должно.