Сванте, который нигде не успел

      Сванте бросил рюкзак с тетрадями в угол. Отвратительный день. Отвратительный. Мало того, что ему прожгли паяльником любимую толстовку, так ещё и снова получил двойку по английскому. Решив залить горе какой-то копеечной цветастой дрянью, он позвонил Луксу с предложением встретиться, но тот ответил, что у него нет времени шататься без дела. Конечно, ни у кого не было ни на что времени, потому что они уже потратили его на то интересное, которое стало близко Сванте непростительно поздно. И Ингрид будет что-то говорить про то, что опоздать жить невозможно?       «Что ты будешь делать, когда придёт время?»       В голове шумело. Или это был дождь за окном?       — Чарли, место! — Сванте поймал пса за лапу, не давая себя опрокинуть. Чарли, виновато заскулив, сел на пол и склонил голову. Сванте тоже чувствовал себя виноватым, и совсем не из-за того, что потенциально расстраивал родителей своим вызывающим поведением и шлялся непонятно где без разрешения отца. Чарли — вот его вина, груз которой он не просил. Явление чуда, о котором просил не он. Сванте хотел любить Чарли, но любить его боялся. «Лучше бы мы купили ему эту чёртову лошадь!» — злился отец, когда Ингрид начинала говорить о том, что Микко нужны были поддержка и внимание. Обычно Сванте всегда соглашался с Ингрид, считая, что забота и внимание могли решить вообще любые человеческие проблемы, но в этой ситуации отец был совершенно прав. Работа у него тогда шла хорошо, да и держать было где, но отчего-то вопрос того, чтобы избавить Микко от корня его страданий, никогда не стоял — его просто не воспринимали всерьёз. Говоря о корнях, Корень тоже куда-то пропал. Просто растворился, будто его никогда и не было, и так легко, будто их со Сванте дружба ничего не значила. Признавать очередную правоту отца не хотелось, но приходилось.       «Что ты готов отдать за ничто?»       Школа в начале учебного года была такой многолюдной и грязной, что хотелось искупаться в антисептике. Сванте это было дико, потому как, придя в середине года, он не застал тех бездельников, кто приходил только после каникул и в честь больших праздников. Алиса сказала, что меньше, чем через месяц, все начнут по очереди болеть, ездить с родителями куда-то и ходить на дополнительные занятия в учебное время, и Сванте ждал, когда толпа в коридорах начнёт уменьшаться. Первым в числе занятых своими делами оказался Габриэль.       «Мне надо позвонить одному человеку, а сделать это я могу только в будние дни в первой половине дня по чётным числам.» — деловито заявил позавчера Габриэль, но на вопрос, что за человек и связано ли это с делами группы, Гостхантер отвечал сухим «потом расскажу». А потом шёл знакомым путём за гаражи, где его, наверняка, ждал Госта.       Сняв верхнюю одежду и ещё раз разглядев дыру на толстовке, Сванте отправился в ванную. Завязав волосы в хвост, он набрал в ладони воды и брызнул себе на лицо. Казалось, будто оно было облеплено слоем несмываемой пыли, и, сколько Сванте не тёр, она никуда не пропадала. На душе было такое же ощущение, и с ним тоже нельзя было ничего сделать. Пылинками были отдельные слова, то и дело проскакивающие в речи его друзей, из которых собиралось одно большое непонимание. Непонимание всё больше обрастало подобием себя и становилось Одиночеством.       На углу ванной лежал тупой нож, которым доставали вечно застревающую пробку из ванной. Сванте сел на корточки и с опаской прикоснулся к лезвию.       — Какой во всем этом смысл, если они никто не слышат? Зачем я вообще вылез из своего леса?!       Корни вековых елей, проросшие в его сердце, будто засыхали и рассыпались в труху. Ему становилось не в шутку страшно.       Сванте сел на край ванной. Отопление никто, конечно, не включал, и бёдра обожгло твёрдым холодом. Закрылся, спрятался, а мир снаружи всё равно никуда не делся, и ему в нём жить. И это не просторный свежий лес, где некому тебя осудить — это большой и странный клубок из людей, где всем тесно и все на это злятся.       «Убей-убей-убей-убей» — что-то очень знакомое, похожее на скребущий неестественный шорох. Оно не пугало, и даже наоборот — делало спокойнее, прогоняя из головы эхо школьных коридоров. Сванте никогда не думал, что будет ненавидеть всех вокруг, но снующие туда-сюда школьники не вызывали у него ничего, кроме раздражения. Они ведь только притворяются людьми, а на деле — просто ничего понимающие картонки.       В голове что-то крутилось, что-то неразборчивое, не пробивающееся через шепот заевшей несуществующей пластинки. Сванте принялся крутить в руках нож.       — «…И, по своей немилости, Нашёл себя потраченным; Сухие струпья извести, Следы кровавой ржавчины, — плевать, что они там снова скажут — он всё равно запишет, — Дерут мне глотку криками, Глаза мозолят, колются, И голова безликая Наружу мозгом просится, Проснётся с колыбельными Ушедших…»       — Сванте, ты там жив? — раздался ненавязчивый стук в дверь. Сванте едва не выронил нож. Рядом ходила Ингрид.       — Да, сейчас приду! — Хэллхорс ответил как только мог бодро и притих, чтобы лезвие в руке не стучало о край раковины.       Шаги удалялись, пока вовсе не исчезли, но Сване сбили. Его опять сбили. Он встал, походил по узкому кругу, взял с сушилки полотенце, свернул его, и положил туда, где сидел. Боль в костях отвлекала от другой боли. Боли, которая была правильной.       — «…Я кровью своей вывожу некрографию, Кусочек себя приложивши к письму…»       Сванте шатался в такт новым словам, злясь на то, что ничего не подходило, и до красных заломов от ногтей зажимал себе рот рукой, чтобы не закричать.       «У тебя этот зомби получается слишком милым, это не тру» — в голове отозвались слова Госты. Госта притворялся дурачком, но было в нём что-то такое, что вызывала ту злость, которую испытывали только в сторону того, кто полность осознавал то, что вредил. Госта не был дурачком, он был ложной смертью, как тогда, когда он валялся, делая вид, что насмерть ударился о тумбочку. Над ним стоило не смеяться, как смеются позёры над самой сутью смерти, а сторониться, принимая с честью его ядовитое существование.       — «…А за безликим свечением кафеля Я вижу лишь, — Сванте что было сил замахнулся, ударила в нос неразлившаяся кровь, мелькнуло перед глазами яркой чернотой, — тьму.»       И совсем тихо.       И никакого больше шёпота.       И отчего-то страшно стало, что он может не вернуться.       Сванте открыл глаза. Его нога была совершенно невредима, а нож, будто его отвела чья-то рука, торчал в подложенном на край ванны полотенце.       «Сванте!..»       Сванте бросился к зеркалу. Всё ещё он, совсем ничего не потерял. Отчего-то он подумал, что потеряет, а из-за плеча то и дело вырастала кривая колючая тень паранойи. Конечно было страшно. У него не было никого, кроме себя самого.       Нож превратился в плоское цветное пятно, оставленный в шкафчике под раковиной. Реки крови смотрелись круто, но Габриэль называл это глупым ребячеством, удивительно сходившийся в своем несогласии с Аке, Аке же — не судил никого, но говорил, что будут проблемы. Сванте понимал, что начинает слишком много вспоминать и думать.       Собираясь уходить, он зачем-то открыл ящик и снова посмотрел на нож. Пусть Госта делает. А у него своя бескровная призрачная смерть.

***

      — Тебя в среду не было, что-то случилось? Я на всякий случай сказала фру Сандберг, что у тебя болит голова, но, сам понимаешь… — Алиса убрала коробку из-под завтрака в сумку и внимательно посмотрела на Сванте.       — Да мы с ребятами… Репетировали, — Сванте не уверен был, насколько правдоподобна была его ложь и была ли она ложью вообще, учитывая то, что после ситуации с ванной он по причинам, которых сам не помнил, почти сутки не вставал с кровати, — Пробная запись. Совсем сырая.       Начался учебный год, и Сванте отчего-то был этому очень рад, даже больше, чем когда только сюда пришёл. Уже успела наступить осень, а на улице повсюду стало пахнуть кладбищем — сыро и туманно.       — А про что записывали?       — Да то, что я тебе скидывал.       — Я же не обидела тебя тогда? — Алиса захлопала глазами, заметив, что Сванте поник, — я не говорила, что твои стихи плохие, кто знает, может, как песня они заиграют совсем иначе.       — Да нет, у каждого своё мнение. Тебе не понравилось, значит понравиться кому-то ещё, — Сванте не хотелось быть нечестным, но ещё меньше ему хотелось признавать себя неудачником и жаловаться на то, что даже его братья по металу не оценили. Но раз не оценили те, от кого он больше всего этого ждал, значит искать поддержку надо было в самых неожиданных местах, — Кстати, слушай, я знаю, что ты такое не любишь, — Сванте будто ударили, когда он осознал мысль, что предавал собственную душу, приглашая на неё посмотреть того, кто заведомо не поймёт. Наверное, плохая была идея. Но раз это была его душа, почему она не могла быть сложна и многогранна? Если был Адский конь, безумный, жаждущий смерти и неразрывно связанный со Сванте Йонссоном, то почему было бы не быть просто Сванте Йонссону, хотя бы как дань всему его прошлому, которое в итоге и привело его к не-божественным откровениям, — но… Но может ты бы со мной сходила на концерт? Мы после обычно собираемся, едим в кафе и… Делаем что-то интересное, — Сванте вдруг смутился, представляя, как странно и двусмысленно звучало его предложение, — Ну, в смысле тусуемся, общаемся…       — Смотря когда. Боюсь, не смогу, — Алиса вздохнула с задумчиво-печальной улыбкой. Сванте стало жутко, — я перевожусь в британскую школу по обмену. Буду фотографировать тебе настоящих уэльских пони! — девушка совершенно беззлобно засмеялась, но Сванте стало обидно так, будто над ним жестоко поиздевались.       — А как ты… Как у тебя получилось? Почему вообще решила? — Сванте точно помнил, что прогуливал не настолько много, чтобы пропустить объявление о программе обмена, а потому происходящее ставило его в тупик перед высеченном из гранита вопросом «как?». В граните Сванте предпочитал видеть, конечно, не вопросы, а убранство кладбища.       — Возможности. Да, у нас прекрасный город, прекрасная страна, и я за всё всем здесь благодарна, но пора двигаться дальше. Я поступила на престижную программу по социологии. Обещай, что будешь участвовать во всех опросах!       Сванте понимал всё меньше и терялся всё больше. Люди из столовой расходились, делая помещение пустым и похожим на сон, а бутерброд со страху становился на вкус как ломтик пластилина.       — Обещаю… — он искусственно улыбнулся, — это… Это очень жаль, что ты не придёшь. Я попробую сделать запись.       — Но я ещё не уехала! Это будет через одиннадцать дней. Если концерт в пределах следующей декады — я схожу с тобой. А кто играет?       — Ну… Мы. У моего… У меня… — Сванте впервые и очень не вовремя задался вопросом, кто же из них пятерых главная некрошлюха, и нервно усмехнулся, — у нас с друзьями блэк метал группа. Мы выступали в клубе недалеко отсюда. Когда дальше — не знаю, очень сложно договариваться, да и не я этим занимаюсь.       — Ух ты! — Алиса засияла на глазах и бойко подскочила, перегибаясь через стол, — это такой интересный опыт! А вы что играете? Как AC/DC? А ты гитарист?       — Ну… — Сванте почесал затылок, понимая, что не слышал ни одной из их песен, — нет. Я вокалист, у нас ещё есть второй вокалист, это… Это пение не очень похоже на человеческий голос. И оно всё звучит максимально отдалённо от человеческого. Представь шум ветра, воды, листьев, усиль его в сотни раз и подчини законам ритма.       Алиса что-то очень увлеченно искала в телефоне.       — …Это то, что обычно люди представляют, когда слышат слова «тяжёлая музыка». Крики, перегруз, слова злости и отчаяния. Но это совсем не то, чем кажется на первый взгляд. Блэк метал очень… Романтичен, — наверное, на эту тему намного лучше порассуждал бы Габриэль, ненавязчиво рекламируя блэк метал обыкновенной «той девчонке», но Гостхантера здесь не было, и поэтому Сванте сам формулировал как умел, — Некоторые тексты раннего блэка — самое романтичное, что я когда-либо читал. Там про надежду, про созерцание статичной красоты, про природу, про честность, про…       — «За совершённое в 1993 году убийство гитариста блэк-метал-группы Mayhem Эйстейна Ошета (Евронимуса) Варг Викернес был приговорён к 21 году лишения свободы.» — процитировала Алиса, с выражением легкого отвращения на лице быстро листая страницу, — «нацизм, сатанизм, организация против христианства в Норвегии…» Сванте, ты серьёзно в этом всём?       — Да, — Сванте остался недоволен тем, что в его голосе было недостаточно уверенности, — я часть блэк метала. Я пришёл туда сам таким, какой я есть до сих пор, но он много для меня значит.       — Ты жжешь церкви? Я не то, чтобы была верующей, но…       — Да не жгу я церкви! — Сванте сказал это слишком громко и нервно посмотрел по сторонам. Никто не слышал — все ушли.       — А, ну окей, нормально, — Алиса развела руками и откинулась на спинку стула, — у всех такая фаза бывает.       — У всех? — Сванте настороженно нахмурился, — я не встречал никого с такой… — он поморщился, — «фазой».       Сванте не страдал той маниакальной жаждой уникальности, какую проявлял Габриэль, когда его раздражал Госта, но ему стало действительно обидно, что его сравнили с теми, для кого это было образом и временной ничего не значащей игрой.       — Потому что ты вряд ли общаешься с шестиклассниками. Такой кризис переживается в двенадцать-четырнадцать лет. Ты хочешь бунтовать, ты хочешь быть не как все, ты идёшь против общества… У моей племянницы так, она стала панком.       — Если бы я хотел выделиться — я бы просто покрасил волосы в зелёный!       Алиса закатила глаза.       — Слушай, я за тебя переживаю. Это пройдёт, не бойся. Ты найдёшь гармонию с собой и забудешь эту жуть как страшный сон. А я буду тебе писать… Сванте? — Сванте, надев капюшон, уставился на свои колени и замер, так, что не видно было его лица, — Ну Сванте! Всё наладится, надо мыслить позитивно. Говорю же, оно пройдёт, когда наиграешься. Пройдёт же, ну? Выше нос!       Сванте промолчал, боясь сорваться.

***

      Надо было выдохнуть.       Сванте решил пойти пешком, сделав большой круг через площадь. Ингрид сказала, что скоро будет праздник кого-то там, и в рамках него будут проводиться соревнования по беготне с собакой. У этой дисциплины было какое-то конкретное название, но Сванте так заинтересовался, что правила участия увлекли его куда больше тонкостей импортной лингвистики. Ингрид сказала, что знает меньше самого Сванте, но тоже хочет попробовать, и теперь он направлялся куда-то в здание администрации записываться. Возможно, слишком много записей было на одного Сванте Йонссона в этом месяце, но после недавнего разговора с Алисой он решил принять участие в международной экологической олимпиаде. Габриэль ненавидел всех экоактивистов, не умея отличать их от хиппи и от любителей кэмпинга, а потому Сванте хранил тайну. На всякий случай, и от родителей тоже, чтобы не питали на него слишком много ненужных надежд. Два дня ушло только на то, чтобы разобраться, как и куда подавать заявление, но Сванте уже заранее был уверен в успехе и видел себя где-то в Стокгольме с той самой интересной жизнью успешного студента, каких обычно рисовали в буклетах. Да, это не очень шло деструкции стремления к смерти, но даже самым крутым блэкерам надо было что-то есть и на что-то записывать свои альбомы. Стать взрослым, но не потерять себя — вот поступок сильного человека, над которым не властно время и прочие мерзкие условности земного существования. А вот признавать, что к этим мыслям его привела обида на Алису, находилось где-то вне всех моральных кодексов.       — Эй! Конина!       Сванте аж подпрыгнул от неожиданности, услышав с соседней улицы эхо крика барабанщика. Он остановился и помахал Калле рукой.       — Здорова! Ты чё тут делаешь? — Калле перебежал дорогу и, крепко пожав Сванте руку, пошёл дальше вместе с ним.       — Привет! Да так, хочу записаться на соревнования со своим пёселем. Будем на празднике выступать.       Надпись на объявлении с красочным рисунком лабрадора с медалью гласила, что беготня с собакой называлась «аджилити».       — Чё, прям тут? — У Калле на лице появилось подозрительное подобие отвращения.       — Ну да, — Сванте нервно огляделся вокруг, потихоньку начиная понимать, что ему лучше было ничего не рассказывать, — Прям тут.       — Это же городская администрация!       — Ну да, — Сванте упорно не понимал, в чём проблема.       — Тут напротив церковь! Но церковь хрен с ней — ты представь, какой отпечаток это наложит на твой сценический образ.       — Не могу представить, честно, — Сванте подошёл ближе и вчитался в объявление. Кажется, нужен был ветеринарный паспорт, а он даже не знал, как он выглядит, — я тренировал Чарли, хочу показать его умения, что такого?       — Мать моя Сатана, ты совсем ку-ку? — Калле всплеснул руками и постучал себе по голове, тараща глаза на Сванте, — это — тоже сцена. И без корпса каждого из нас никто не узнает, конечно, это ж так сложно! У Госты вон вообще три пары одинаковых штанов с одинаковой дыркой на жопе и одинаковыми следами от травы. Ты что, не боишься, что тебя узнают?       — Нет, не боюсь, иначе зачем нам кричать не своим голосом и рисовать не своё лицо поверх своего?       — Ты должен оставаться верен себе и не подыгрывать обыденности. Да это тупо опасно! Думаешь, нас кто-то за почту по головке погладит?.. Ладно. А ты кстати Габриэля скоро увидишь? — Калле выдохнул и перевёл тему. Впрочем, этого было достаточно, чтобы Сванте начал нервничать.       — Завтра на уроках. А что?       Калле принялся рыться в рюкзаке.       — Он тут кантовался у меня и забыл свой… Дневник? Не знаю, не заглядывал, но он туда постоянно что-то пишет и сторожит как дракон свои цацки.       Сванте с удивлением взял в руки книгу в потёртой зелёной обложке. Габриэль, конечно, любил точность и помнил, кажется, вообще всё, если это касалось близких ему вещей, но чтобы писать дневник? Первый же и закричал бы, что это для школьниц-лесбиянок.       — А почему сам не отдашь? — Сванте слишком ясно почувствовал, как на него надавила ответственность. У него была тайна Ловца Призраков, ещё и не по его собственной воле.       — Ссыкотно потерять. Я туда-сюда, тот тут то там. Если у мамки забуду — кирдык и мне, и этой книжонке. Она кажется начала догадываться, что я за мелкими не слежу.       — А за ними надо следить? Они сами друг за другом следят, и вообще самостоятельные на вид…       — Ты разве видел Олле?       Ребята сели на лавочку и принялись наблюдать за прохожими. Сванте — с добродушным интересом, Калле — с болезненной настороженностью.       — Ну да, только не знаю, кто из них кто, они вдвоем подошли к нам с Гостой.       — Так это не Олле, это Фрауд, дружбан Пелле. Олле ещё в школу не ходит, засранец… Он мне диск Вифлеема грохнул! Тот самый, от которого у того немецкого школьника мозги расплавились!       — Сочувствую… — Сванте вертел в руках дневник, и, казалось, что обложка у него жгла руки, — Кстати про Габриэля… И вообще про нас — как решилась ситуация с некрошлюхой?       — Сама рассосалась. От почты всё отмыли почтальоны, или бабки, хер знает… А на концерте нас видно плохо было, и вообще они пришли не на нас смотреть.       — Не на нас? — Сванте очень искренне удивился. Настолько, что почувствовал себя беспомощным.       — Ты же в курсе, что такое разогрев?.. А, ну ладно, оттянулись и хорошо. Ты где тогда весь вечер был, кстати? Лукс чуть не подрался с Секстоном.       — Секстон? — переспросил Сванте. Звучало не очень прилично, — кто это?       — Да так, какой-то приятель Гейба, тоже гитарист, только играть не умеет, а его уже звали выступать где-то в приличном месте. Ты такое пропустил! Представляешь — Лукса выбесить! Это невозможно, жопой Сатаны клянусь.       Сванте стиснул челюсти. Стоило ему отойти буквально на полчаса — и случилось что-то интересное. Едва ли Сванте чётко понимал, какой интерес представляла из себя несостоявшаяся драка Лукса с каким-то непонятным гитаристом, но уверен был, что это было куда веселее, чем париться в одном гробу с Гостой.       — Прикольно, — всё, что смог выдать Сванте, прежде чем они поднялись с места, — пойдём чипсов купим?       — Ну погнали, у меня как раз мелочь есть.       Нормальных мероприятий в приличных местах, очевидно, не предвиделось. Они ничего не делали, не знали, куда идут, и наверняка с каждой репетицией оно всё будет становиться более и более вялым. Сванте будто чего-то ждал, и ждал, и смотрел, как мимо проходят шансы, до которых он мог дотянуться прямо сейчас. До которых он хотел дотянуться, но отказался из гордости, чтобы не бросать себя и не быть некрошлюхой.       Уходя, Хэллхорс с тоской обернулся на нарисованного лабрадора. Сванте не знал, что между смертью и жизнью нужно выбирать.

***

      — Мужики, вы как хотите, а меня рубит, — Калле почесал щёку, зевнул и, шаркая тапками, отправился в комнату.       — Ну… Надеюсь, вы не станете драться за диван, — Лукс выглядел ещё более уставшим, чем обычно. Как он сам пояснял — новая нелюбимая работа, ещё и по специальности; Сванте не очень понимал, но очень сочувствовал, и про себя боялся, что через года два сам превратится в Лукса, а с непривычки сил и времени не останется вообще ни на что, — я тоже спать лягу.       — Рано же ещё, — Сванте уныло пялился в телевизор, следя не столько за происходящим, сколько за траекторией падения осколков чипсов.       — Спокойной ночи, не бойся, мы тихо посидим, — Габриэль что-то записывал на клочке бумаги. Сванте, вспомнив про дневник, потянулся к рюкзаку, но его отвлекла лёгкая рука, коснувшаяся его плеча.       — Пошли на кухню, а то мешать будем.       Вечер вообще проходил как-то тухло. Они не слушали музыку, не разрисовывали друг друга, не устраивали репетицию жертвоприношений и не делали всего того, что Сванте сформулировать не мог, но в существовании чего не сомневался ни минуты. Лукс и Калле просто взяли и пригласили их с Габриэлем посидеть у них на хате, встретив их после школы. Сванте позвонил Ингрид, чтобы отпроситься, с трепетом ожидая хоть какого-то подобия возражений, но всё снова шло так, как будто было делом более рутинным, чем почистить зубы утром.       — Знаешь, я горжусь тобой. Правда, — Габриэль вскинул крашеные брови и холодно улыбнулся одними губами.       — Гордишься? Тем, что я научился петь? — Сванте обрадовался, да так, что чуть не уронил сковородку себе на голову.       — Тем путём, который ты прошёл, ещё и за такой короткий срок. У меня на это ушло три года, если не больше, — Габриэль тихо закрыл дверь сел за стол.       — Жрать охота, — вздохнул Сванте, ныряя в холодильник. Какие-то непонятные тарелки одна на другой и несколько яиц неопознанного срока годности. Калле сказал, что можно есть всё, что они найдут в холодильнике, Лукс — добавил, что это нужно делать с осторожностью.       — Я говорю, ты очень точно всё понял и стал одним из нас. Я поражаюсь, как ты можешь так понимать смерть. И вкус у тебя прекрасный. Ты слушаешь классику не потому что так положенно, а потому что находишь там то, что тебя цепляет. Не то, что позёры, которые лепят себе в плейлист весь альбом, не слушая и слушать не собираясь, просто чтобы было. Пальцем показывать не буду, — Гостхантер вздохнул, то и дело поглядывая на Сванте и будто оценивая реакцию, — ну и петь — это ты отдельно молодец. Оно звучит, знаешь…       — Яичницу будешь?       — Господи, ну что ты со своей яичницей… — Габриэль тихо зашипел, покачивая ногой, — Буду. Ты меня с мысли сбил. Про тебя, между прочим.       Сванте замер с недовольно-озадаченным видом, перебирая в руке яйца. Отец, кажется, что-то говорил про сравнение божьего дара с яичницей, но сейчас и без всех поговорок было очевидно, что Сванте вёл себя как раз как какой-то скучный среднестатистический гражданин, предпочитая возвышенным разговорам какой-то простенький незначительный вопрос.       — …Так вот. Ты прошёл путь блэка очень быстро, и, думаю, видел всё, что мог увидеть по чистой случайности или по наитию, — У Сванте глаза заблестели. Кажется, что-то происходило, — А теперь… — Габриэль открыл холодильник и достал оттуда голубое блюдце, на котором лежал небольшой кусок сырого мяса, — Ты должен пройти через отвращение.       Сванте смотрел прямо в лицо Габриэля, вглядывался в детали, пытался уловить малейшие движения мышц, но никак не мог избавиться от ощущения того, что у Габриэля сейчас лица не было. Это было совсем не то «не было лица», какое он увидел в зеркале в тот день, когда нашли Микко; это была не трупная маска и не призрачная пустота — это было совершенно обычное человеческое лицо, в котором нельзя было узнать ни то, что какую-то эмоцию — даже самого Гостхантера.       — Что это? — Сванте взял блюдце и понюхал. У мяса был резкий сладковатый запах сырости и хвойных опилок. Тёмно-красное, влажное, чуть покрытое инеем, похоже на сгусток кровавых слёз. Сванте не то, чтобы много разглядывал сырое мясо, но оно будто отличалось от всего привычного, что он мельком видел раньше.       — Мясо. Ешь, не бойся. Не протухшее.       — Ну подумаешь — мясо. Ингрид вчера котлеты делала и я живой ещё, — Сванте начинал подозревать, что что-то тут было не так, а потому старался храбриться как только мог, — поджарим и съедим.       Габриэль прищурился, с пафосом скрестив руки на груди.       — Это конина, — он сделал паузу, с наслаждением и болью от собственного сочувствия наблюдая, как меняется выражение лица Сванте, — ешь.       Хэллхорса в мгновение затрясло.       — Да ты… Да ты шутишь… Где ты её вообще достал?! — у Сванте колени сводило так, как будто он пил что-то очень крепкое.       — Поймал, забил, принёс тебе… На блюдечке с голубой каёмочкой, — Гостхантер дьявольски улыбнулся, — Чтобы ты окончательно принял свою тёмную душу.       — Это уже перебор! — Сванте сделал шаг назад и тут же замер. Если уйдёт — снова всё потеряет. Эта мысль уже настолько приелась, что Сванте перестал осознавать моменты, когда она его посещала.       — Другого пути нет, — покачал головой Габриэль, забирая у Сванте блюдце, пока тот его не выбросил сгоряча, — Ты не можешь себя убить, потому что тогда потеряется всякий интерес твоего существования. Но ты можешь довести себя до такого отчаяния, что почувствуешь эту смерть при жизни. Концерты, обиды, мелкие неудачи, «Некрошлюха» — это всё ничто. Послушай, что у тебя… — Габриэль подошёл к Сванте вплотную и положил ледяную ладонь ему на сердце, — здесь. Чей голос там? Что он шепчет? К чему он стремится так, что отчаялся найти в мире живых? Вот оно, — Габриэль стиснул мясо пальцами и они в мгновение покрылись красной влагой, — твоё стремление. Твой провал в ад. То, что стелется пропастью за твоей спиной.       Габриэль провёл пальцами по губам Сванте. Его руки пахли железом и кровью, как скошенная трава. Сванте от запаха этой пресыщенной свежести не смог вздохнуть. Не видь он прямо сейчас Габриэля, не чувствуй он всего того, что чувствовал — решил бы, что тому просто не понравилась заинтересованность Сванте в эко-активизме и что это была просто попытка проучить. Сейчас, садясь коленями на грязный кафель, понимал, что это был самый настоящий ритуал. Моргнул пару раз — и вот уже Габриэль сидит рядом на корточках, расставляя на полу свечи, а у него самого в руках снова то самое блюдце.       У Сванте кружилась голова, хотя он точно не пил. Изнутри по вискам бил адский топот в три такта, тем более неровный, чем дольше он смотрел на мясо. Казалось мясо, тёплое не от радиатора у стола, а от живой ещё не успевшей остыть крови, тоже пульсировало каждый раз, как невидимое копыто ударялось о могильную землю.       — Ладно, — Сванте превратился в тень. В мрачную бесформенную фигуру, осунувшуюся, опустившую плечи, без лица, голоса и памяти. Сванте охватила такая дикая безвыходная тоска, что он не смог держать блюдце в руках, Габриэль, заметив, подхватил без мгновения упавшую посуду. Нечто, что лежало сейчас на тарелке, ещё меньше недели назад могло быть другом Микко. Микко погиб от того, что мечтал быть к нему ближе, и близости этой достичь не мог. Сванте не стал даже пытаться, отчего Микко было до сих пор не спокойно, даже там, где так хорошо, что невозможно вернуться. Что могло быть ближе, чем поглощение? Он должен сделать это. Он должен всё это прекратить.       Габриэль сложил ладони, держа на них кусок мяса, и поднёс к лицу Сванте. Сванте тяжело дышал, пытаясь убрать перепачканными в мясном соке руками волосы с лица, и смотрел. То на Габриэля, то на огонь, то на неживую плоть.       Резко вдохнув, Хэллхорс схватил Габриэля за запястья и упал лицом в его ладони. Габриэль запрокинул голову, издав холодный смешок, и принялся наблюдать, как последние капли крови, по чьей-то неосторожности оставшейся в мышце, смешивались со слезами Адского коня. Адский конь ел сам себя, разрывая зубами мягкое чуть тёплое мясо, так рьяно, что прикусывал его пальцы, глотал, почти не прожёвывая, давился и кашлял. Когда в руках Габриэля ничего не осталось, Сванте поднял голову и, не смотря ему в глаза, встал на ноги.       «Это конина. Ешь.»       Сванте резко почувствовал, будто голову разрывало изнутри, а пульс и давление подскочили раза в два. Он попытался сделать пару шагов к раковине, но его повело.       « — Что такое? — Сванте с опаской сел на корточки рядом с конём и увидел, что он плакал как человек. Плакал, редко моргая пушистыми ресницами, а в чёрных-чёрных глазах отражалось его собственное лицо. Сванте засмотрелся и ему померещилось, что в глазах коня было отражение Микко. С испугом отвернувшись, он заметил у забора перчатку из коричневого флиса.»       — Мне что-то… Мне что-то… — Сванте попытался что-то сказать, но рука, мокрая от ледяного пота, соскользнула со столешницы. Он со всего размаха ударился об неё лбом, тихо вскрикнул и, проглотив слёзы, выпрямился. Дышать было нечем и воздух горячий, — Гейб, это же… — Сванте хотел было спросить у Габриэля, обманул ли он его, сказав, что это именно конина, но его внезапно вырвало прямо на пол.       — Сванте! Ты чего?! — Габриэль спешно затушил свечи в углу и бросился к приятелю. Тот, пытаясь отойти куда-то, поскользнулся на пережёванном мясе и упал на спину, приложившись головой об батарею, — чёрт, чёрт, чёрт… Лукс!!! — Габриэль суетился, пытаясь переложить Сванте в какое-то человеческое положение, но тот не реагировал, пускай и оставался в сознании.       — Да что тут у вас твориться?! — прибежали Калле и Лукс. Габриэль, не сразу заметив, что Сванте открыл глаза, лихорадочно ощупывал его затылок на предмет крови.       — Заблевать хату, даже не бухая, это надо уметь конечно… — проворчал барабанщик, то ли с уважением, то ли с отвращением поглядывая на чуть живого Хэллхорса.       — Да я в порядке… Не волнуйтесь вы так… — Сванте, не будь он в состоянии полного шока, заметил бы, что на лицах ребят не было и тени волнения, — нормально всё, я… Перенервничал просто. Или давление. Или…       Стоило ему моргнуть, как все куда-то разошлись. Будто исчезли, так, как исчезают те, кого никогда на свете и не было. Сванте сел на кафель, поджав ноги, и очень старался не закрывать глаза и не вслушиваться в стук с улицы.       Так хотелось сделать так, как сказал Габриэль. Пережить отвращение; не физическое, духовное. Понять, что его предали все, кого он считал братьями по духу, убили как человека, как своего друга, и оставили шататься рядом с собой проклятой призрачной тенью. Хотелось сделать так, как сказал Габриэль, выйдя на улицу, внимая луне и звёздам, но надо было искать тряпку.       И всё снова заново. Все разочарования. Это ли не смерть?