Сванте, который нигде не успел

      — Ну, мужики, сейчас позориться будем, — проворчал Калле, сражаясь с постоянно заворачивающися в трубочку огромным плакатом.       — «Твой зомби-парень съел твой член…» Господь Сатана, мы что, в пятом классе? — Габриэль выразительно похлопал по треснувшей коробке с диском, в которую усилиями кривых рук Госты была всунута плохо пропечатавшаяся бумажка с трек-листом.       — Хорош, и так все на нервах, — проворчал Лукс, отвлекаясь от настройки оборудования.       Госта, как самый длинный, помогал клубному технику мотать провода. Габриэль, отложив диск, ушёл в дальний угол повторять партии. Сванте, же как рождественская ёлка, просто стоял посреди помещения и пялился на кислотно-рыжий фонарь над сценой.       — Если бы мы хуи не валяли три месяца, может не было бы таких нервов. И если бы кто-то, — последнюю фразу Калле выразительно прокричал в сторону Габриэля, — не тормозил весь процесс, нам бы не пришлось прихуячивать гитарное соло к записи вручную!       Габриэль что-то прошипел, явно недовольный тем, что как-то очень тихо и незаметно все обязанности лидера группы отошли Калле. Калле даже договорился снять на запись гараж, а Габриэль лишь заботился о том, чтобы Лукс не узнал, что это был гараж их с Рейптайлом ненавистного бывшего соседа. Калле даже добыл у отчима на работе кучу забавного реквизита в виде поломанной мебели и кучи пустых дисков, а Габриэль лишь нашёл фотографа в лице младшего брата Янне. Калле даже выбрал название альбома и нарисовал обложку, а Габриэль лишь принёс своё безвольное тело играть концерт. Другими словами, пока Гостхантер пытался найти нового барабанщика, старый барабанщик пытался сделать из себя нового Гостхантера.       Лукс и Калле обрывками знали, что произошло не так давно между Хэллхорсом и Гостхантером, и молча радовались, что они вообще согласились выступать вместе. Габриэль был слишком упрям, Сванте — слишком боялся потерять шанс. Вернее, не столько потерять конкретно этот, сколько не найти идентичный.       Сванте, лёжа после неудавшегося убийства у себя под кроватью, много размышлял над тем, куда они все пойдут, когда погаснет свет в каком-то очередном занюханном клубе у чёрта на рогах. Чёрт являлся ему во сне, но эти сны не делали ничего яснее, пускай и подкармливали его безумие приятной лёгкой щекоткой у основания черепа.       Это была ночь на кладбище. Серо-зелёный свет, плоские чёрные палки деревьев, шершавые надгробия и мягкие кочки свежевскопанной земли. И голос у него за спиной. Некто ходил за ним попятам, а Сванте не мог ни обернуться, ни остановиться, но все указывало на то, что некто, пускай Сванте не мог никак его узнать, был его другом. Пытался признать в нём Габриэля или Калле — нет, не похожи. Корень, Аке… Нет. Некто явно был ему хорошим другом, они говорили по душам, смеялись, вспоминали то, чего не было, но Сванте никак не узнавал его. Просыпаясь, Сванте горько тосковал. Казалось бы, такая глупость — по тому, чего нет, по каким-то чужим воспоминаниям, чужим друзьям и чужим памятным местам, но тоска эта была настолько реальнее, чем всё, что он переживал о своих друзьях по эту сторону, что оставалось только хранить молчание и ждать, пока его снова заберут погулять. Сегодня за ним никто не пришёл, но все шепотом ветра и снежной пылью на щеках пожелали удачи, когда он утром уходил из дома.       Ему желали удачи, но конечно никто не говорил, что будет. То ли потому что человеческая воля была сильнее даже призрачной интуиции, то ли чтобы не ломать волнительную тайну. Волнительная тайна всякий раз, как Сванте думал о том, как будет после концерта смотреть в глаза Габриэлю, грозилась исчезнуть навсегда. Они записали мало, у них всё ещё было впереди, вот только никакого «впереди» Сванте не видел. «Впереди» было недостижимо далеко, а всё, что было вокруг, он уже изучил и увидел, настолько детально, что вот-вот — и больше не будет никакого драйва, когда выходишь на сцену, не будет надежды на какое-то непонятное чудо, спрятанное в звоне в ушах, не будет ничего особенно в их самой злой в мире музыке, и не будет до слёз болезненно казаться, что от него что-то спрятали.       Пускай и зарекался это делать, Сванте украдкой посмотрел на Габриэля. Лицо Гостхантера уже было густо вымазано корпспейнтом, закрывая расплывшийся ещё со времени ругани с отцом синяк. Тот не стал ничего говорить самому Сванте, пытаться искать его родителей или что-то выспрашивать у Гейба, но от этого делалось ещё страшнее от его слепоты и жестокости. Делалось бы страшнее, если бы Сванте не разочаровался в Габриэле.       — Здорова, пацаны! — среди монотонных звуков, слившихся в тишину, раздался громкий мальчишеский вопль.       — Сдрисни отсюда, только тебя не хватало! — Калле запустил в брата пустой бутылкой, — чего надо?       — Да пришёл пожелать удачи, — Пелле спрятал руки в карманы и шаркнул ногой, — Вы одни нормальные во всем нашем мрачном дурдоме.       На тот концерт, о котором Лукс рассказывал Сванте, он ходил с Пелле, и тот, судя по всему, тоже был не в восторге.       — Это оскорбление? — из-под мотка проводов вылез Госта.       — Да ты гонишь, да я никогда! Вот где уже сидят эти позёры, — мальчик прочертил себе большим пальцем по горлу и вытаращил глаза, — Я это… Лукс, дай на басу побряцать.       — Потом как-нибудь, не последний раз, — Лукс, насколько бы сильно не убеждал всех в обратном, нервничал не меньше остальных. И не меньше остальных понимал, что в его словах было мало правды.       — Как тебя вообще пустили? — спросил Госта.       — Я ему за мамку расписку написал, а ещё тут не будет некрошлюх, — Калле нервно поправил волосы, — Какая жалость, не так ли, блять?       — Пфф, — Пелле загоготал, — мы сегодня со своей.       Сванте стоял и молчал, вслушиваясь в происходящее, и выводы из речи Пелле складывались такие, что выходило, что его отвратительно разыграли, но ни уточнять, ни что-то предъявлять он не собирался. Вероятно, у Пелле была знакомая некрошлюха. Вероятно, эта самая некрошлюха тусовалась с Фраудом и пыталась взять Сванте на слабо, чтобы выиграть время для побега из дома. Вероятно, плевать было этим троим на их группу.       — Ну а как вы, что вы, кто с вами играет? Я там плакат снаружи видел чужой, скукота какая-то. Вот вроде лого крутое, но какое-то никакое, ничего про них не скажешь. Вроде тру, но будто спиздили у всех одновременно.       Брату Калле не отвечали, но он не сдавался.       — Но может хоть музло не отстой. А вы кстати своё играете, или каверы?       Сванте на мгновение отвлёкся от своих мыслей, чтобы позавидовать упорству пацана.       — А если каверы, сыграйте диссекшн! Прям очень хочется. Или вообще что-то из такого, ну… — Пелле принялся деловито щёлкать пальцами, то ли правда подбирая слова, то ли передразнивая Габриэля.       — Ты не уйдёшь, пока не дам, да? — Лукс усмехнулся и протянул мальчику гитару. У того глаза загорелись ярче, чем вся подсветка на сцене, — недолго только, чисто для настроя.       Мальчика не смущало даже то, что усилитель был выключен.       — Вот и помер деда Йон, — прокричал Пелле отвратительным срывающимся гроулом, — Да и хуй остался с ём, — он замолчал с крайне напряженным выражением лица, — На него поклали хер, — зажужжали струны и снова повисла пауза, пока мальчик ломал пальцы, пытаясь их переставить, — Потому что он не Пер! Он охуенный блэкер был, А дальше я не сочин…       — Дай сюда, — за спиной Пелле бесшумно появился Габриэль и отобрал у него бас, — и давай иди отсюда, мешаешься.       Под ледяным взглядом Габриэля начинала ходить по струнке даже самая отпетая шпана, и даже Госта откуда-то брал последние мозги и начинал вести себя условно нормально. Сванте, наверное, восхитился бы, если бы умел кем-то восхищаться, и подчинился бы, если бы мог кому-то настолько доверять, кроме себя.       — Нечего уже тянуть, как сыграем — так и сыграем. Не пойдёт — пойдём в другом направлении.       Чтобы не завязалась перепалка на весь оставшийся вечер, Габриэлю никто не ответил, только дверь за Пелле жалобно скрипнула. Сванте не хотел идти ни в каком другом направлении, не освоив то, что они делали сейчас: да, их первый альбом весь целиком был похож на зомби, слепленного из разных тем и поджанров, но разве не в этом была его прелесть? Лукс говорил, что на такое вредно смотреть со стороны, но с какой стороны Сванте не глядел — всё равно было круто. Кроме ракурса, когда он смотрел в глаза своим братьям по блэку.       — Нормально сыграем, — вздохнул Лукс, заканчивая настраивать усилитель, — хорошо всё будет.       — Давайте шустрее, сейчас уже народ припрётся, — Калле спрыгнул со сцены и деловито посмотрел в зал. Сванте тоже посмотрел, так, как смотрели в лицо смерти.

***

      Концерт закончился два часа назад.       Лукс включил магнитофон и сел обратно за столик.       «…It's a rainy day Yeah the sun will shine»       Отчего-то у всех было ощущение, что происходит что-то нехорошее, но никто об этом не говорил. Лукс переглядывался с Пелле, тот — несвойственно растерянно бегал глазами и молчал. Калле глушил третью кружку пива, Госта — гадал, как в него столько влезало, царапая пальцами и без того обшарпанный край стола.       Сванте закрыл глаза, вспоминая, что было с ним два часа назад.       Госта улыбнулся, постучал пальцами по микрофону и зловеще зашипел. По залу прокатился воодушевлённый гул. Они выступали вторыми, Габриэль не прогадал — те, кто пришёл послушать первых, ещё не ушли, но к ним уже успели присоединиться те, кто хотел встать поближе к сцене, когда начнётся коцент основной группы.       — Отчаянно прячась от темноты, — Госта встряхнул волосами так, что они полностью закрыли его лицо, — не забывайте, что намного страшнее неё…       — Полуденный ужас! — Сванте встал под фонарь, отблёскивая засвеченными до белого волосами, как солнце в зените.       Обоих колотило, но везло с тем, что только друг в друге они это и замечали. Они переглянулись огненными всполохами в глазах и Сванте первым выдохнул слова.       Госта опоздал, когда пришла его очередь. Габриэль и Лукс пошли по кругу, делая вид, что так и надо. Сванте, все ещё изображая солнце, шатался по сцене, а у него самого перед глазами мелькало пустое поле под белым небом, и будто после каждого шага он зависал в воздухе, хватая яркие-яркие засветы.       — …Midday horridness, Midday horridness! — рычал Госта, сгибаясь так, будто ему в живот выстрелили. — Can immovable sky leads me? — Сванте закрыл глаза и поднял голову, утопая в шуме, — I see the light but I don't see the the sun I turn my head and can't understand… — Дальше была какая-то грамматическая ошибка, которую ни Сванте, ни Госта не придумали, как исправить, и замяли максимально невнятным агрессивным переходом. Получилось круто. Слишком круто, чтобы за это не заплатить.       — Хорошо сидим, — зачем-то сказал Сванте, покачивая головой в такт странной тревожной музыке. Пару раз моргнул, прогоняя туман перед глазами, и потянулся за бутылкой какого-то безымянного виски.       — Внатуре, — пробормотал Госта с видом таким, будто обрабатывал какое-то нереальное количество впечатлений, что сильно шло вразрез с раздражённо-скучающим лицом сидящего рядом Гостхантера.       Сванте закрыл глаза и его будто под воду бросили. Бас бил в грудь крупными волнами, он слеп от вспышек и руки дрожали так, что вот-вот и выронит микрофон.       — My heart is trembling when I see How ordered beauty is fearful: Then the fair world denies me, — слишком мягкие слова для слишком брутальной мелодии. Медленно, тяжело — сам Сванте почти задыхался, не успевая вдыхать между растянутыми гласными, а Госта то ли держал его за плечо, то ли держался за него сам, — And a dim sun becomes my soul A dim sun, Pale twin of the moon, The bloodless death A dim sun… — Сванте упал на колени, пропадая из-под света, и уже не помнил, задумывал он так сделать, или оно вышло само. Госта не подхватил его, но подхватил слова. Как играть в мяч. Как обычно, Сванте поймал, но пропустил упавшее куда-то в ад сердце.       — …So kill me for boon, — Госта тоже проваливался, но все никак. Недостаточно были тяжелы мысли, и слишком крепко его здесь держали, — Feel my last breath!       «It's a rainy day It's a rainy day»       Говоря честно, ощущение, что происходило что-то нехорошее, было даже у Габриэля, который, при всей своей серьёзности, уверен был, что ничего по-настоящему из ряда вон выходящего в их захолустье бывать не могло.       …Сванте не считал минуты, но считал удары Калле по тарелкам. В три такта, как скачут кони. Что-то бормотал, будто кто-то говорил за него, дёргая как куклу за нитки, пытался справиться с собственными руками, жужжащими от напряжения. В какой-то момент всё будто стихло, а на плечи Сванте вдруг легли холодные руки. Погладили по щекам, пощекотали ледяным ветром затылок. Собственный голос раздваивался и отдавал эхом, растекался, укутывал, как деревья вокруг лесной поляны.       — «He’s the only who endears, — на глазах Сванте вдруг проступили слёзы, то ли от яркого света, то ли от осознания, что этот свет скоро погаснет, — I will never see the tears What’s so sincere and so lively Marks his graceful face with smears.»       Толпа внизу сливалась со стенами клуба, превращаясь из человеческого сборища в подобие деревьев в лесу. Другие слова его же песни достались Госте. И пускай. И пускай. Это не то, о чём нужно было говорить со стороны.       — «Crying blood, I don’t regret Be with me, my sweet Undead! In eternal life we dying, Haunted hearts don’t know the end.»       Свежий вздох. Последний взгляд сверху вниз. И дальше — только гул отпущенных гитарных струн.       «It's a rainy day It will turn out right It's a rainy day…»       — Бля, Лукс, — первым не выдержал самый младший, — вырубай отстой, — «страшно».       — Да ладно, пусть играет, — пробормотал Сванте. Госта, держась за его плечо, неловко закивал. Остальные не реагировали.       Лязг двери чёрного хода заставил всех вздрогнуть.       — Пацаны, мы закрываемся!       Лукс выключил музыку.       — А чё так рано? — Калле неестественно повернул голову и уставился на сотрудника клуба.       — Два часа уже. Давайте, а то до полудня сидеть останетесь!       Ворча и спотыкаясь в полутьме о ножки стульев, ребята собирались. Габриэль и Лукс водрузили себе на плечи чехлы с гитарами, Калле страдальчески покивал арендному барабану, а Сванте просто пытался не потерять глазами выход, пока в поле зрения туда-сюда маячил Госта. Интересный вечер. Только спать хочется.       На улице было лучше. Плетясь где-то позади что-то недружелюбно обсуждающих Калле и Габриэля, Сванте считал снежинки, медленно падающие ему на лицо. Если прищуриться — снежинку будет не отличить от звезды. И скуку от интереса. Как много людей вообще пришли сюда просто поглазеть, потому что этот концерт был первым, что подвернулось на вечер? Сколько из них вообще знали, что такое блэк? Конечно, даже если не знали, они могли проникнуться именно благодаря этому концерту, но Сванте не знал никого, у кого с экстрим металом была любовь с первого взгляда. Или просто он не верил, что может сделать что-то, что настолько сильно отзовётся у кого-то в душе. Как много было групп, таких, как они и намного лучше? Каким несчитанным количеством каждый день выходили песни, похожие на те, какие пели они? Что отличало его стихи от миллиардов подростковых почеркушек? Впрочем, снежинки тоже были похожи одна на другую, но при рассмотрении выяснялось, что все они уникальны. А ещё только одна конкретная могла упасть тебе в глаз в неровный час, из-за чего споткнешься и упадёшь с обрыва. Чем дольше Сванте смотрел на снежинки, тем больше ему казалось, что ничего вокруг, кроме этих самых снежинок, не существовало. Он чувствовал себя бесконечно уставшим: от фальши шумной толпы, от друзей, которые не считали его другом, от безразличия родителей и больше всего — от самого себя. Снежинки были холодными и мёртвыми, а Сванте прекрасно помнил, что в Аду было холодно и лошади.       Сванте смотрел на снежинки, как вдруг его от души хлопнули по плечу.       — Эй, Сванте! — взгляд Пелле выражал что-то среднее между воодушевлением и растерянностью, но Сванте по привычке принял это за тихий пьяный угар.       — М? — сам Хэллхорс был не в лучшем состоянии. Выпил, устал от шума, разморило духотой тесного клуба и просто было от чего-то бесконечно грустно.       — Вы охрененно отыграли! Можно с тобой ещё как-нибудь потусить?       Сванте фыркнул, когда одна из снежинок попала ему в нос. И ещё раз, когда поверить в слова пацана не удалось.       — Очередной прикол, типа ты фанат моих песен, а потом ты просто поржёшь над тем, как смешно я купился? — Сванте застеснялся и спрятал руки в карманы куртки.       — Что? — Пелле будто действительно забыл, каким способом сбегал из дома, когда Сванте выступал его нянькой, — Да блять, нет!       — Да ладно, — На самом деле, Сванте совсем не хотел отказываться от предложения потусить, знать бы только наверняка, шутит этот стероидный дурачок или нет.       — Не гоню, правда! — клялся, что всё-таки не шутит, — мы с Фраудом ещё другим пацанам про тебя рассказали, весело будет.       — А что вы собираетесь делать? — у Сванте наконец-то были все моральные права спрашивать, как жить эту жизнь: ещё не вышел из образа обитателя раскопанной могилы.       — Завалимся на хату к Нильсу, посмотрим Уличных акул и Черепашек ниндзя, пожрём какой-нибудь дряни с энергосами, поиграем в стаканчики и врубим самой жести так, чтобы у соседей штукатурка посыпалась, — Пелле деловито закатил глаза, перебирая в голове все доступные дома у его недавнего приятеля развлечения, — можно ещё пошвыряться резиновой уткой. И постреляться на нёрфах. Или звонить кому-то в дверь и убегать! Ещё петарду в мусоропровод…       — Петарду можно тебе в жопу, мне мать голову отвинтит, если ты ещё что-то выкинешь, — непонятно каким образом это услышал Калле. Пелле в ответ только засмеялся, а Рейптайл, уже не обращая на брата внимание, пренебрежительно посмотрел на Сванте, — а ты, я смотрю, себе равных по развитию нашёл.       Как только все замолчали, вернулось ощущение того, что происходит что-то нехорошее. Конечно, дальше по улице заканчивались фонари и район был не самый приятный, а атмосфера в их группе была такая, что все буквально готовы были переубивать друг друга из искренней (Сванте надеялся) ненависти, но дело было явно не в этом. Словно дул какой-то замогильный ветер, словно за кем-то пришли. Не за Сванте, это точно, он бы почувствовал, как его зовёт призрак. Не за Гостой, он слишком просился. Не за Калле, он слишком боялся. Не за Луксом, он был слишком мудрым. Не за Габриэлем, его не было.       — Ну и где эта выпивальня, географ хренов? — Сванте впервые за вечер решил подойти к Габриэлю, ещё и подколоть его, ещё и его же собственными словами.       Габриэль проигнорировал. Сванте ещё раз позавидовал упорству Пелле.       — Да вот же! — Лукс указал рукой на неприметную вывеску на другой стороне дороги.       — «Вайфая нет, притворяемся, что сейчас 1995», — прочитал Госта, изо всех сил потянув себя за уголок правого глаза.       — Прикольно, — хмыкнул Калле, первым переходя дорогу.       — Ерунда, — ожидаемо фыркнул Габриэль. Снова раздражённый, усталый и ничего не чувствующий — Сванте, не случись всего того, что случилось, обязательно бы его пожалел.       Наверное, Корень был довольно мудрым человеком, а та ветреность, за которую его осуждал Сванте, на самом деле была просто смирением. Друзья правда приходили и уходили, а у Хэллхорса оставался только Сванте. Он сам с собой никогда не ссорился, а даже если сталкивался с трудностью — решал её, не пытаясь приказать одной части себя убить другую. Жалко только, что не сходил на собачьи соревнования с Чарли. Жалко только, что считал себя слишком взрослым, когда был в седьмом классе, и не играл с Микко в лошадок, в тот последний год, когда он хотел играть в них не в одиночестве. Но при этом и жалко было, что сорвался его первый концерт с Айс Мортем. Что Габриэль оттолкнул его, когда сам же впервые и предложил порисовать на его лице. Что они с Луксом на прошлой неделе не досмотрели фильм, потому что ещё одного такого вечера у них не будет. Что не пошёл на праздник лета со своим призраком.       Когда они уже заходили, перед компанией внезапно вырос официант.       — Ребята, документы можно?       Госта гордо достал из кармана жилета водительские права. Остальные принялись лихорадочно рыться в рюкзаках.       — А я дома забыл, — выпалил Пелле, разводя руками.       — Извини, тут до вас уже человек десять семиклассников «дома забыла». Нет документов — нет места.       — Бля, — Пелле почесал затылок, постоял немного, и вышел на улицу. Сванте отчего-то пошёл за ним.       — И… Что будем делать? — спросил Сванте, как-то слишком переживая за ситуацию.       — Ну не пустили — значит не пустили, — мальчишка хорохорился, делая вид, что ему не обидно, — больно надо. Сидят там пафосные псевдоирландцы, и без них нажрусь если захочу. А ты… Чего стоишь?       — Да не знаю, думаю вот… — Сванте явно колебался, поглядывая то на мальчика, то сквозь дверное стекло на то, как усаживались остальные.       — Да не парься ты, — Пелле пожал плечами и печально, как не старался улыбаться, посмотрел на Хэллхорса, — останься тут, а с тобой ещё соберёмся, ну… Ну с мультами и трешаком, помнишь я говорил. Щас всё равно поздно, а к Фрауду больше одного человека не пускают. Да и бабка у него мнительная, решит что ты какой-нибудь растлитель малолетних…       — Ну ладно, — Сванте вздохнул, слишком сильно огорчённый ситуацией. Почему-то совсем не хотелось оставаться в компании своих некрошлюх, — значит с мультами. У тебя дивидюшник? Могу что-то прихватить, у меня был Скуби-ду и остров вампиров, кажется.       — Ага, тащи, — Пелле закивал, — Не в последний раз же видимся!       Сванте отчего-то было до дрожи тревожно, а почему — не мог предположить даже приблизительно. Он выдохнул морозный пар, поправил шапку и потянулся рукой к дверной ручке. Когда схватился — тревога на мгновение превратилась в панику и больно ударила по голове. Пока пытался оправиться, Пелле развернулся и пошёл к остановке. Сванте посмотрел ему вслед.       — Не в последний.

***

      После четвёртого стакана разговоры резко начали заходить куда-то не туда.       — Бля, а она такая дура, вот прям блять я никогда таких отбитых дур не встречал, ещё и ссыкло полное, и прям нахуй она уверена была, что я из их шайки ебать… — Калле, вытаращив глаза, уцепился Луксу за шею и с выражением рассказывал ему разной степени мерзости страшилки про какую-то Хельгу и её «веганутую подружку», Лукс кивал, периодически уточняя, кем они приходятся их бывшему соседу-торчку, а Габриэль, делая вид, что он тоже участник разговора, брезгливо хмурился в такт.       — Почему Габриэль говорит, что любое твое выступление выглядит как кавер на Мэйхем? — Сванте ещё со времён неудачной регистрации на форуме беспокоил вопрос, что такого криминального для не-души трушного блэкера делал Госта, что Габриэль ругал его последними словами, но ответа он так и не получил.       — Мне легче было согласиться, чем что-то доказывать, — Госта по-дурацки заулыбался, но в его глазах читался странный испуг, и говорил он тише, чем обычно, — Доказательства для лохов. Пусть Габриэль доказывает. Душный как офисный планктон, — пробормотал он, залпом выпивая что-то из стакана Сванте.       Обернувшись на Лукса, Сванте вспомнил, о чём они говорили. Блэк был прекрасен как раз тем, что любой, зная самую малость, мог придумать весь блэк одной только своей головой.       — С чем-то действительно проще согласиться. Не на самом деле, а так, чтобы просто уйти от темы.       — А ты?       — М? — Сванте не понял. А ещё пиво после виски было очень лишним.       — Ну, у тебя так было? Чтобы согласился?       — Ага… С родителями.       — Ты говоришь им, что тебе всё это, — Госта выразительно замахал руками, — не нравится?       — Я делаю вид, что их жизнь и решения меня не интересуют, но мне паршиво так, что дома появляться не хочется.       — А что случилось?       Таиться перед таким человеком, как Госта, смысла не было.       — Они решили завести нового ребёнка и назвать в честь моего младшего брата, который повесился этой весной.       — Чего, серьёзно? — Госта вытаращил глаза, — Я думал всякие там «нормальные» люди суеверные и не называют никого в честь мертвецов. Мне второе имя дали в честь дедушки, но мой дедушка ещё жив!       — «Нормальные» люди намного страшнее нас, потому что не осознают ценность смерти. Им это страшно, — Сванте опрокинул ещё и стиснул зубы, — Теперь у нее будет новый ребенок. Новый Микко. И будет точно получше предыдущего.       Госта кивал все с тем же глуповато-сочувствующим выражением лица и аритмично хлопал Сванте по спине.       — Ты думаешь, они тебя больше не любят?       — Я понимаю, что они меня никогда не любили. Заботились — да, но не любили. Ни меня, ни Микко. Ни нового выродка.       — У меня с дедушкой тоже грустно, — Госту как заколодило рассказывать про дедушку, и Сванте едва не засмеялся, настолько не к месту по-детски это звучало, — Раньше я был его любимый внучок, а теперь просто сын подонка, который бросил его дочь.       Когда говоришь по душам, должно было становиться легче. Но Сванте отчего-то становилось всё паршивее.       — Мы все дети Сатаны. Он-то нас никогда не перестанет любить, — Сванте уже перестал делать вид, будто балансирует между подколом фальшивой искренностью и просто шуткой. Сванте уже устал делать за всех.       Официант открыл узкое окно под потолком. Из окна подуло снегом. Снег растворялся в свежий ветер. Свежий ветер нёс его к остальным. Подойти, сдернуть всех на самое крутое на свете приключение… Да какие там самые крутые на свете приключения? Только зря расстраиваться и тратить нервы. Псевдопенсионер, агрессивный параноик, несамостоятельная жертва транквилизаторов и Габриэль. Но глупым и жалким в глазах остальных почему-то был сам Сванте.       Хэллхорс чувствовал, что ещё пять минут — и он попытается повторить то, что случилось дома у Габриэля.       — Ты куда? — всполошился Госта, когда Сванте встал из-за стола и потянулся за курткой.       — Покурить.       — Тебе хоть дать сиж… — Госта похлопал себя по карманам, — Сванте! Ты же не куришь!       На улице шёл крупный снег. Снег собирался сухой крупой в складках капюшона, будто это был и не снег вовсе, а могильная земля. Могильная земля, которая, как бы Сванте не сопротивлялся, тянула его туда, откуда всё началось. Не на барахолку, не под кровать, где валялся тот самый проигрыватель, не на парапет на площади, где он столкнулся с Габриэлем, а в лес. Весь лес рос на могильной земле.       Сванте шёл, растирая щёки то ли от снега, то ли от слёз. Шёл на заплетающихся ногах, не зная, куда, как обычно шли на свет, но только наоборот — подальше от фонарей.       В один момент Сванте ослепило и всё его тело онемело от сильного удара. Его сбила машина.       — Эй!..       Сванте сидел на дороге и смотрел в круглые глаза нижних фар старенькой дакии. Старенькая дакия гудела и светилась розоватым, а ещё плавала туда-сюда, слишком ясно напоминая Сванте о том, что самостоятельно подняться он не сможет.       — Пацан! — из машины выскочил коренастый мужчина средних лет и подбежал к пострадавшему, — Живой?       — Нет… — пробормотал Сванте, упираясь руками в колючий грязный снег.       — Чего? Чего говоришь? — водитель суетился, не зная, что делать со сбитым парнишкой.       — Я, мать его, хочу сдохнуть! — Сванте попытался отползти, но под коленом заскользило и он распластался прямо посреди дороги, — я очень хочу сдохнуть!       Мужчина, не найдя в багажнике аптечку, принялся поднимать Сванте почти за шкирку, ругаясь и проклиная всё на свете.       — Потом, потом, милый. Давай потом, — мужчина нервно шмыгал носом, пытаясь поставить пострадавшего ровно, — болит что-то?       — Нет, я в порядке, — промычал Сванте, и в какой-то момент, непроизвольно заваливаясь на плечо водителя, крепко обхватил его руками и зарыдал.       — Ну что ревёшь? Ну что ты ревёшь? Что у тебя случилось? — мужчина как мог тряс Сванте, но тот не унимался, — Вон смотри какая луна красивая, не ночь — красота, с чего тебе помирать? Рождество недалеко! Иж собрался… Может тебе скорую вызвать?       — Не надо! Не надо скорую! — остатками здравого сознания Сванте понимал, что ничего хорошего не будет, если его в таком душевном состоянии подберут медики и он окажется в психушке, и это был один из немногих случаев, когда к паранойе отца и Габриэля (и когда их паранойи сходились!) он предпочитал прислушиваться, а не поступать нарочно наоборот.       — Как знаешь, но может… Ты хоть не ударился?       Мысли перескакивали одна на другую, терялись, путались, и снова повторялись. Сванте смотрел на пар, расплывающийся по тусклому электрическому свету, и вспоминал осенний туман. Лёгкий, сырой и свежий, такой, какой любил Микко. Чтобы когда вдыхаешь — и хочется чего-то ждать. Сванте бы тоже хотел — хотя бы ждать за компанию, хотя бы наблюдать за кем-то для себя важным и радоваться его ожиданию, но ждать Сванте уже опоздал.       — Нет… Это всё фальшивка… — бормотал он, отпуская водителя и отходя на пару шагов назад, — это всё глупая фальшивка! Они все меня обманули!       — Точно не ударился?       — Да не ударился! Это всё равно всё ерунда! Это всё фальшивка!       Рассудив, что парнишке уже лучше, мужчина поспешил отойти и сел обратно в машину.        — …А теперь даже этого не будет! — плакал Сванте, едва волоча ноги в сторону ближайшего фонаря, — теперь у меня ничего не будет!       Когда Сванте обернулся, никакой машины уже не было, а вместо фары светила яркая-яркая декабрьская луна. С чёткими краями, небольшая и круглая, отдающая цветом сиреневатого тумана — будто её нарисовали. Будто кто-то нарисовал самого Сванте, будто он был просто чьей-то очень злой выдумкой.       Он сам в мире блэка ничего из себя не представлял. Всевидящим оком и его путеводной звездой был Габриэль, а теперь он исчез, оставив его одного посреди пустыря. Впрочем, он уже так делал, и совсем не метафорически. Впрочем, Сванте согласен был признать поражение, слишком ясно понимая, что то, что случилось тогда, ему действительно понравилось, правда дело было едва ли в наркоте, которую так боялся Ловец Призраков. Небезразличие, интрига опасности, когда не знаешь, что случится через минуту, когда всё происходит так быстро, что нет времени думать, и когда — всё происходит без твоего участия. Когда не надо лезть вон из кожи, пиная мир вокруг себя как ленивую старую лошадь.       Через секунду забыв, зачем, Сванте достал из кармана телефон. Повертел, полистал страницы меню и вдруг заметил, что не было сети.       — Чёрт бы побрал эту дыру, — ворчал Хэллхорс, щёлкая крышкой телефона в попытке достать оттуда симку. Досталась и упала в снег, — вот же срань. Да что ж такое! Кто придумал этот чёртов блэк?! — Сванте скалился, копался в снегу замёрзшими пальцами и ничего не находил. Встал, выдохнул морозный пар, и принялся шариться в карманах. Новый косяк там вряд ли появится, да и не нужно было, но вдруг что-то интересное? Нашёлся старый картхолдер. Внутри — бумажки с заправки из того дня, когда они с родителями переезжали, и старая симкарта. То что надо. Кое-как приладив её куда нужно, Сванте перезапустил телефон.       Он шёл дальше вдоль дороги, не понимая, ни где он конкретно, ни хотя бы где остался бар. Вроде бы ещё сотню метров назад был город, а уже — снова какая-то дорога в глуши, тревожно похожая на ту, где его недавно выбросил Габриэль.       «Хоть знаю, как домой идти.» — произнёс про себя Сванте и чуть не споткнулся, пытаясь похлопать фантомного собеседника по плечу. Фантомный собеседник, судя по всему, то ли не любил алкоголь, то ли ещё не пришёл в себя после попадания под машину, но беседу поддерживать не хотел. Неужели его шутки не нравятся даже призракам?       Вдруг в кармане зажужжало. Сванте остановился, на всякий случай оглядевшись на предмет машин, и достал телефон. Смс-ка от Корня, судя по всему, отправленная тысячу лет назад, ещё задолго до переезда.       «Да не парься ;)»       — Ещё бы тут париться, — проворчал Сванте так, как будто Корень его слышал, — тут минус лютый. Да и как вообще… — Сванте замер и ещё раз посмотрел на отправителя, — что?.. Корень? — он стоял и покачивался, как сосновая ветка на ветру, и заплаканными глазами таращился в телефон, — Корень… — в груди больно закололо. А тогда, до того, как у него появилось восхищение Смертью, существовал ли он? Чем жил, что любил, что делал, с кем водил дружбу? — Корень! — всё так же гулял в лесу, всё так же наблюдал за знаками вокруг. Хотел посмотреть мир. Хотел съездить в парк развлечений. Собирал коллекцию веточек и обёрток от лакрицы. Подолгу разглядывал старые комиксы про храброго воина. Любил животных. Любил делать с Ингрид поделки и придумывать интересное для них с Микко. Дружил с Корнем. Дружил с Корнем…       — Корень, привет, — Сванте едва не заплакал, когда гудки в трубке оборвались задумчивым «алё», — Я потерялся.       — Чего… Сванте, ты? Ты откуда?       — Да я не знаю, откуда. С пацанами гулял, ушёл от них и потерялся.       — М-м-м, ясно… А чего за пацаны?       — Ты их не знаешь.       — У… Ну ладно, а чего у тебя рядом?       — Да ничего особенно, — Сванте на всякий случай ещё раз огляделся. Новых ориентиров не появилось, — Дорога. Тачка меня немного сшибла, но я нормально.       — А чего за тачка?       — Да не знаю я… Помоги выйти! Ты тут знаешь всё, ты везде всё знаешь! — Сванте улыбнулся сам себе, вспоминая, как они вместе зимой катались на картонке, а весной искали лягушек и кидались грязью. Как Корень давал ответ на любой вопрос, что не спроси, и как на него можно было всегда положиться.       — А ты иди за фонариками, — расслабленно ответил шепелявый голос, успевший стать почти незнакомым. Корень всё ещё знал всё, — куда-то и выйдешь. А там дальше скажешь, что где и я там это… Того. Найду тебя, усёк?       Сванте покивал.       — Усёк, спрашиваю?       — Да усёк, усёк… Я иду сейчас, откуда пришёл… Тут холм просто, резко свет теряется.       — Свет теряется, а ты не теряйся, — Корень засмеялся, и Сванте по ушам ударили помехи, — ты же теперь тьма! Мне Ингрид всё рассказала. Кстати, с прибавлением. Ты повиси пока… Деньги кончатся — сам перезвоню. У тебя теледва?       Наверное, Сванте готов был сейчас простить все грехи всему миру сразу. Всю жестокость и всю глупость, лишь бы снова вернуться туда, откуда начал. Лишь бы снова смотреть на всё с восхищением и страхом, лишь бы снова чувствовать от меньшего и желать большего. Лишь бы снова пережить то, что переживают впервые и что он пережить не успел. Лишь бы Корень снова стал его лучшим и единственным другом.       — Ну? — спустя десять минут снова раздалось в трубке. Сванте так сильно свело лицо улыбкой, что он ответил очень далеко не сразу.       — Иду… — по левую руку оставался паб, в котором сидели, а может быть уже и нет, его братья по блэку. Ну и Сатана с ними, он не пропадёт теперь. Походил кругами и вернулся, — тут пивнушка, а впереди остановка.       — Что на остановке написано?       — «Ледяной отель». Автобус 501.       — А другие?       Теперь всё будет как раньше. Теперь у него будет Корень.       — Нету.       — Ну вот вставай спиной туда, где огоньков больше, и жди, когда в ту сторону поедет.       — А ты навстречу поедешь?       — Выйду из дома как приедешь, а то чёт лень туда пилить.       — А автобусы ходят вообще?       — Да не знаю, однажды он приедет, вон уже утро скоро. Я вообще спать собирался, ну это…       — А, — Сванте не успел отнять телефон от уха, когда громко всхлипнул, — ладно.       Корень услышал, помолчал, посопел. Сванте старался не плакать, хватаясь за последнюю надежду.       — А тебе хреново что ли? Ты там не знаю, анекдоты почитай. Я бы помог чем, но… Ну это. Ну всё-таки я тебя не знаю.       На другом конце провода воцарилась тишина.       — Сванте? Сванте? Алё?       Над головой светило тусклым неровным светом. Луна, волшебная похоронная луна, на которую с таким упоением смотрел Сванте, треснула.