Узы мести

      Лучи едва вышедшего из-за горизонта солнца понемногу заливали вершины старинной крепости. Карс спал под белым покрывалом скрипучего, как хрупкое стекло, снега, образовавшего пушистые шапки на крышах базальтовых домов. Торговцы на рынке только начинали раскладывать гранаты, скромные ёлочные веточки, которые привезли из леса специально к празднику. Кто-то принёс коробку старых стеклянных игрушек, подобных тем, что были ещё в советских домах в соседней Армении. Ближе к полудню, под солнцем снег начинает немного искриться, словно разбросанный сахар. Дети уже катаются на санках у реки Арпачай, смеются, сбивая снег с веток. К магазинам понемногу собираются люди, чтобы успеть выбрать символические подарки близким вроде сладостей, перчаток, мыла в коробочке, шалей (конечно, если не считать конфет и игрушек для детей). У мясника тоже очередь из желающих купить говядину или баранину к празднику. По всему городу слышен запах печёного теста: готовят катмер, чёрек или домашний хлеб, пахнущий дымом из тандыра. Несмотря на то, что Новый год здесь не считался традиционным праздником, поскольку не был религиозным и консервативная часть населения относилась к нему с настороженностью, были и те, кто охотно его праздновал. Светская часть общества с удовольствием украшала дома, радовала детей подарками, по возможности ставила хотя бы небольшую ёлку или хотя бы украшенную лентами ветку в вазу. С приближением темноты на город опустилась особая тишина.       В особняке Асланбеев царила предновогодняя суета: одухотворённая Султан самолично расставляла новый сервиз на столе, Миран с Фыратом возились возле ёлки, развешивая на неё конфеты, пока Генуль никак не могла подобрать место на ёлке получше для своей новой хрустальной балерины (которая уже была третьей по счёту. Сколько бы каждому из них ни разрешали каждый год выбирать по одной новой игрушке на ёлку, Гёнуль снова выбрала хрустальную красавицу в пышной юбке и пуантах). Элиф же прилипла к экрану телевизора, где по какому-то армянскому каналу уже начинался праздничный концерт. Что бы она там понимала?       В воздухе витал аромат специй, корицы, обжаренного мяса и тёрпкого гранатового соуса. Снег за окнами делал эту предвечернюю суету особенно уютной, словно сам мир замер в предвкушении часов, когда семья соберётся за большим столом. Азизе спустилась на кухню, проверить процесс подготовки к праздничному ужину. — Ай Аллах! Сколько времени? Уже почти семь, а вы до сих пор копаетесь тут? Бейза будто ужаленная, отшатнулась от стола и испуганно метнулась взглядом к часам над дверью. Её лицо вытянулось в изумлении, а губы раскрылись от удивления. — Ханым, да ведь ещё только пятый час, не пугайте так, ради Аллаха! Азизе на долю секунды растерянно замерла. Она тут же с невольной поспешностью перевела взгляд на циферблат. Стрелки действительно едва пересекли черту пятого. Мгновение молчания повисло в воздухе и вместе с ним странное ощущение неловкости. Лицо Азизе побледнело, а в глазах промелькнула быстрая досада. Но не желая выдавать внутреннюю растерянность, она резко выпрямилась, будто отряхивая с себя это наваждение и уже сухим и строгим голосом произнесла. — Пускай. Тогда объясни мне, почему до сих пор не готовы те блюда, о которых я просила? Где долма? Слоёные булочки с брынзой? Бейза застыла на месте, глаза ее на мгновение округлились и она растерянно посмотрела на хозяйку. — Простите, Азизе-ханым… но Вы не говорили об этих блюдах. По крайней мере я не слышала. — Не слышала? — Азизе подняла голос на полтона, не крича, но уже с той интонацией в которой обычно скрывалось предупреждение. — Тогда может, стоит наконец прочистить уши, Бейза? Кухня замерла. Эсма, которая заходила с подносом полным посуды, остановилась на пороге, обменялась коротким полным сожаления и понимания взглядом с Бейзой. Она мягко кивнула ей, намекая чтобы та не спорила и Эсма сама выберет удобный момент чтобы поговорить с ханым. Обычно, хозяйка не позволяла себе таких вспышек. Она была требовательной, но сдержанной. Однако, в последние недели как она приехала что-то изменилось. Её настроение стало изменчивым, как зима за окном: то тишина, то буря и каждый день кто-то новый оказывался под её горячей рукой. Бейза опустила глаза и тихо ответила. — Я исправлюсь, простите. Сделаю всё, что скажете. Азизе отвернулась, скользнув взглядом по многочисленным кастрюлям, полуготовым блюдам, наполненным мискам и припасам, ожидавшим своей очереди. — Хорошо. — снисходительно улыбнулась она и уже сдержаннее добавила. — Я хочу, чтобы все было готово к семи. Не позже! Когда Азизе закончила с последними распоряжениями на кухне, за окном вдруг раздался звук остановившейся машины: приглушённый визг шин по утоптанному снегу, хлопок дверцы, шаги. Едва до ушей донёсся этот шум, как навострившая уши Генуль, будто с пружины, вскочила с кресла. Её глаза широко раскрылись, лицо просветлело ожиданием и она в один миг рванула к окну. Щёки залились румянцем, локоны разлетелись за плечами. Не успевшая и слова вымолвить, Азизе только провела глазами за её стремительно упорхнувшим к двери силуэтом. Женщина, не успев даже спросить, куда та умотала, покачала головой с лёгкой улыбкой. В доме тем временем послышался голос вернувшегося Суата, который по просьбе Эсмы докупил кое-каких продуктов. Он говорил что-то с теплотой и добродушием, а затем зашелестел полиэтиленовый пакет. Через пару минут Генуль вернулась с горстью мандаринов в ладонях. В её красивых глазах уже не было той искры. Она с грустной улыбкой молча раздала фрукты остальным ребятам и лишь несколько мандаринов аккуратно выложила на деревянную тумбочку возле ёлки. Азизе пригладила локон на виске внучки и погладив её по плечу, спросила. — Что случилось? Разве можно быть такой грустной в праздник? Гёнуль замялась, вспомнив как мама велела не доставать бабушку расспросами о господине Насухе. Почему запретила было совсем неясно, хотя Миран спустя некоторое время, когда тоже понял что дело было не в какой-то деловой поездке в другой город, признался ей что они с бабушкой могли просто-напросто поссориться. — Подумала может дядюшка Насух решил нам сделать сюрприз и приедет к празднику. — нерешительно призналась она и с надеждой заглянула бабушке в глаза, ведь знала что та часто не могла устоять, когда заглянешь ей прямо в глаза и о чём-нибудь хорошо попросишь. — Может ещё не поздно! Возможно он уже вернулся в Мидьят и успеет приехать к нам хотя бы завтра. Давай позвоним ему… — завидев как погрустнела бабушка, Генуль взяла её за руку. — пожалуйста. Азизе молчаливо кивнув, всё же сдалась. С одной стороны ей не хотелось чтобы дети расстраивались, как-никак они, похоже, привязались к Насуху. А с другой, не готова была говорить с ним. Совсем не представляла что скажет ему. Да и Насух до сих пор не позвонил, возможно его поездка в Адану и вовсе продлилась. Во всяком случае Азизе оставила ему записку…ведь оставила же? Ну нет, она точно помнит как оставила записку в их с Насухом комнате…или так и не оставила? В последнее время Азизе начинала недоверять своему несчастному разуму. Генуль вспыхнула, словно огонёк свечи, её глаза засверкали, а губы разошлись в широкой, нетерпеливой улыбке. Пару раз радостно хлопнув в ладоши, она взяла пару мандарин и вложив их в руку бабушки, с сияющим видом попросила. — Почисти, пожалуйста. Только не спеши, я сейчас! И прежде чем Азизе успела что-то ответить, девочка уже понеслась к телефону. Генуль была почти уверена что Насух-ага возьмёт трубку, ведь бабушка сама вряд-ли пробовала ему звонить.       Никто — ни мама, ни сама бабушка, ни Бейза не объяснили им почему бабушка выходит замуж за человека, которого не любит и с которым едва знакома. Одна лишь Эсма попыталась донести что Насух-ага женился на их бабушке, чтобы помогать им, ведь якобы без мужчины очень тяжело вести хозяйство. Господин Насух действительно оказался хорошим человеком и к тому же, кажется, по-настоящему полюбил их бабушку. Окончательно Генуль в этом убедилась, когда они приехали в дом Насуха-аги. То, как он смотрел на неё, улыбался и обнимал, такое Гёнюль видела только в фильмах, что смотрела её мама. И она не ошиблась в своих догадках! Как-то раз, когда они с Мираном и Фыратом играли в прятки, Гёнуль решила спрятаться в кабинете дядюшки Насуха. Он как раз сидел и работал там, когда она попросила его помочь ей спрятаться. Перед тем как залезть в шкаф и обложится пакетами, Генуль сама не поняла как спросила у господина Насуха правда ли что бабушка нравится ему. Тот не сразу понял что она от него хотела и выдал что-то вроде: «она дорога мне также, как вы все». Тогда Генуль пришлось уточнять, что она имела ввиду настоящую любовь, когда обнимаются, ходят за руку и иногда целуются. Дядюшка Насух в тот момент, кажется, забыл о своих бумажках и спросил откуда это она такое взяла. Ну она и не нашла ничего лучше, чем сказать что на его лице же всё написано (мама всегда так говорит, когда она пытается её обмануть или утаить что-то и Гёнюль всякий раз становится трудно продолжать увиливать). В тот же миг лицо дядюшки Насуха сделалось до того удивлённым и растерянным, что девочка с трудом сдержалась чтобы не рассмеяться, особенно когда он провёл рукой по своему лицу. Кажется все они мальчишки одинаковые, даже если им далеко за…интересно а сколько Насуху-аге лет? Тогда господин Насух назвав её «маленькой лисой», помог спрятаться в шкафу получше и с хитрой улыбкой взял с неё обещание чтобы она ни за что не выдала его и это было их маленьким секретом. Посему решив, что влюблённые не могут долго друг на друга злится, Генуль надеялась что они с бабушкой поскорее помирятся. Да и ведь правда будет здорово, если дядюшка Насух приедет. Может быть они все вместе слепили бы снеговика, сыграли в снежки или посидели вечером у сверкающей огнями ёлки, да много чего ещё можно придумать!       Генуль сняла трубку, аккуратно набрала цифры по памяти. Прислонив трубку к уху, она затаила дыхание. Гудок… ещё один… Но трубка по-прежнему молчала, кроме сухих, бездушных гудков. Один, второй, третий… десяток. Казалось, тишина в ней становилась всё глухее, тяжелее. Никто не отвечал. Спустя ещё пару попыток Генуль медленно положила трубку. Как вдруг за окном грянул один, второй, третий взрыв и за ним, будто эхо по снежным улицам, прокатились десятки разноцветных всполохов. Небо над Карсом разрывалось праздничными искрами, что вспархивали, как хрупкие цветы и медленно осыпались, угасая в морозной вышине. Миран с Фыратом услышав это, ринулись к выходу с воплями радости. Кто-то выскочил прямо в тапочках, кто-то с полупустой чашкой чая в руке. За воротами слышались свист и смех соседей, кто-то махал рукой в сторону фейерверков, кто-то, не стесняясь, выкрикивал пожелания Нового года, смешанные с восторженными возгласами. В этом веселье не хватало только Элиф. Азизе вернулась в дом и в тусклом свете, пробегая взглядом по кухне и коридору, вдруг заметила как под столом, среди ножек стульев, съёжившись, сидела Элиф. Девочка крепко прижала лицо к коленям, обхватив себя руками. Склонившись, Азизе осторожно протянула к ней руки. — Ягнёнок мой, это всего лишь фейерверк, не бойся, слышишь? Это просто праздник. Пойдём, посмотрим вместе, хочешь? Элиф какое-то время не поднимала головы. С тех пор как попала с родителями в ту злосчастную аварию, девочке не так давно перестали снится кошмары, но она по прежнему боялась громких звуков. Родной мягкий голос бабушки успокоил Элиф. Она протянула руку и всё ещё подрагивая, выбралась из-под стола. Они с бабушкой подошли к окну. Девочка встала на цыпочки, но окно оказалось слишком высоким для её маленького роста. Азизе инстинктивно хотела было приподнять её, но тут же почувствовала тяжесть в спине и плечах. Малышка, видно, подросла. Женщина с улыбкой опустила девочку на пол и сказала, чуть запыхавшись: — Как быстро ты растёшь, Иншаллах. Выросла как, так легко не подниму уже. — Это ты просто кашу с утра не доела, бабушка. — щурясь от света за окном, шмыгнула носом Элиф. Они обе засмеялись и Азизе пододвинула к окну деревянную табуретку. Она помогла девочке подняться, придерживая её за плечи. Та встала, уцепилась за раму и прижалась носом к холодному стеклу. Снаружи небо вновь расцвело золотом, рубином, серебром. Элиф замерла в изумлении, а в глазах её отразился огненный дождь. Увлечённо сияя глазами, Миран наперебой рассказывал Фырату о функциях новенького трансформера, щёлкая защёлками, поворачивая части корпуса, будто демонстрировал сложный боевой механизм. При этом не забывал украдкой бросать взгляды на полицейский набор Фырата, сравнивая, оценивая и явно не мог определиться, кому из них двоих повезло больше. А рядом Генуль, вся во власти сладких девчоночьих мук выбора, рассматривала новый гардероб прилагающийся к кукле Барби. Та самая Барби, которую попробуй ещё достань. Азизе до сих пор помнила, как случайно увидела её в витрине магазинчика в одном из стамбульских районов и недолго думая, зашла и приобрела. И сейчас, глядя на светящееся лицо внучки, она мысленно благодарила судьбу, что не прошла тогда мимо. Элиф же прижалась щекой к плюшевой шерсти своего большого пушистого медведя, расправляя его шикарный бант на шее. Азизе вдруг почувствовала, как защемило сердце. Перед внутренним взором всплыли образы собственных сыновей — ещё совсем юных, с озорными глазами. Как-то раз, на один из праздников, они с Нихатом подарили им футболки с эмблемой Фенербахче — их любимой футбольной команды. Ахмет тогда не расставался со своей футболкой. Носил её в школу, на улицу, даже за обеденный стол садился в ней. В этот же момент в груди Азизе мимолётно отозвалась болезненно-тёплая надежда что Джихан с Хазаром наведаются к отцу и скрасят его одиночество, даже если он всё ещё не в Мидьяте.

***

Суат припарковал тёмную машину у бордюра напротив главного входа в офисное здание и бросил короткий взгляд на свои наручные часы. Чудесно! Он как раз успевает заскочить в химчистку за вещами Султан-ханым, что было как раз по дороге. Азизе-ханым всё равно не вернётся раньше, чем через час. Мужчина уже было потянулся за ключом, чтобы завести машину, когда боковым зрением увидел знакомую фигуру. Азизе-ханым быстро спускалась по лестнице и по её резкой походке и по тому, как она закинула на плечо сумку, Суат сразу понял, что что-то не так. Интересно, чем этот Эмре-бей, успел испортить ей настроение? Хотя, в последнее время кажется это теперь можно сделать на раз-два. — Возвращаемся домой. — не останавливаясь, сухо отрезала ханым. Суат поспешно вышел из машины, открыл перед ней заднюю дверь. Молча бросив сумку на сиденье, Азизе села в машину. Закрыв дверь, он повернулся за руль и посмотрел в зеркало заднего вида. Её озадаченное лицо уже было опущено в блокнот. Азизе-ханым быстро листала страницы, то останавливаясь, то раздражительно перебирая пальцами по одной из них. Всю последующую дорогу в салоне стояла тишина, не считая хруста снега под колесами и монотонного шуршания печки в машине. Суат молчал за рулём и лишь иногда поглядывал на хозяйку в зеркало. Обычно, после отца главенство в доме переходит его сыновьям или брату, если таков имелся, а то и даже зятю. Потому, когда на работу его принимала Азизе-ханым, не взирая на наличие троих сыновей и недовольство старшего сына по поводу его кандидатуры, Суат даже немного растерялся. За немало лет работы в доме Асланбеев, он успел заметить что госпожа Азизе не шибко разговорчивая особа, однако, обладала крепким словом и нередко была весьма категорична в своих суждениях и решениях. Иногда Суат забывал что говорит с женщиной. Когда он отвозил хозяйку по делам, случалось она заговаривала с ним о всяких мелочах и никогда не забывала спрашивать об успехах Махмуда, которым он теперь опекался. Часто он же и передавал ханым недовольства и пожелания остальных работников, что были у него в подчинении (видите ли они побаиваются её, особенно когда она была не в духе). Случалось, когда Суат заставал её мило щебечущей с Эсмой, которой она часто доверяла свои мысли и казалось бы ничего удивительного, но в такие моменты он вспоминал что Азизе-ханым такая же женщина со своими маленькими радостями и горестями. — Прошу прощения… — тихо, почти обыденно повернулся Суат через плечо. — Разве Вы не должны были сегодня встретиться с Эмре-беем? Взгляд ханым мгновенно упёрся в него через зеркало. Пронзительный, не гневный, но что-то среднее между усталым и недовольным. — Завтра встретимся. — коротко ответила она. Суат кивнул и не проронил больше ни слова. Двигатель гудел ровно, а за окнами снова начинал падать тихий, обволакивающий город снег. Проехали уже несколько кварталов, когда в зеркале заднего вида мужчина заметил, что ханым похоже задремала. Суат сбавил скорость. Теперь он вел осторожно, почти бесшумно, приглушая смену передач и стараясь объезжать даже небольшие ямы на дороге. Но вдруг, не поднимая головы, Азизе подала свой немного хрипловатый голос. — Суат, выключи печку, пожалуйста. И…открой немного окно. Он сразу оживился. — Слушаюсь, ханым. Печку он прикрутил к минимуму и осторожно нажал на кнопку стеклоподъемника и холодный воздух тут же скользнул в салон. Когда машина плавно остановилась у ворот особняка, Суат заглушил мотор и не спеша вышел. Снег усеивал землю тонким, хрустящим слоем, а под ним предательски поблёскивал лёд. Зима в Карсе в этом году была особенно капризной: то ливни, то морозы и всё это оставляло после себя дороги, по которым страшно было идти. Посему Суат открыв Азизе-ханым двери, протянул свою руку, чтобы она, не приведи Аллах, не подскользнулась. Несмотря на то, что с утра они посыпали весь двор пеплом. Женщина медленно вышла с машины и странно пошатнулась. Но Суат удержал её, вовремя подставив свою руку. — Осторожно, ханым. Вы в порядке? — почтительно произнес он и заметив, что она так и замерла на месте, прикрыв глаза, он неуверенно предложил. — Может Вас проводить? Азизе перевела на него взгляд в котором сверкнула слабая искра благодарности. Она кивнула почти незаметно и сделав глубокий вдох, будто пытаясь собрать себя обратно в одно целое, вымолвила с натянутой, но спокойной улыбкой. — Нет, всё в порядке. Наверное немного укачало. Я дойду сама, не беспокойся. Суат отпустил женскую руку, но не спустил своих глаз до тех пор, пока ханым не вошла в дом.       Попросив Эсму заварить кофе, Султан устроилась в гостиной, аккуратно подложив под спину подушку и с удовольствием вытянула ноги. Она предвкушала утро с горячим кофе, хрустящей баклавой и новой серией любимого сериала. Как хорошо, что повтор серий крутят и утром следующего дня. Но идиллию внезапно нарушил звук открывающейся входной двери. Султан удивлённо обернулась, ведь с тех пор как свекровь уехала, прошло от силы полчаса. Почти сразу же, вытирая руки об фартук, выглянула Эсма и обеспокоилась не забыла ли ханым что-то. На что Азизе отмахнулась словами якобы встреча не состоялась. Её лицо сделалось бледным, голос выцветшим, блеклым и до боли уставшим. Медленно стянув с плеч тяжёлую шубу, она попыталась повесить её на крючок, но промахнулась. Пальцы дрожали, словно не слушались и вся её фигура, обычно собранная и властная, теперь казалась хрупкой, даже жалкой. И тут будто в замедленной съёмке свекровь чуть пошатнулась и если бы не Эсма, успевшая подхватить её под локти, она бы, вероятно, осела прямо там у вешалки. Игнорируя слабые отговорки Азизе, Эсма осторожно, но настойчиво помогла ей дойти до дивана в гостиной и аккуратно усадила. Та села, словно опускаясь в туман. Султан смотрела на неё с нарастающим беспокойством. Состояние свекрови давно уже вызывало тревогу у всех домочадцев и Султан без колебаний поддержала предложение Эсмы вызвать врача. Не дай Всевышний она действительно заболела и потому уехала с Мидьята (интересно, Насух-ага вообще в курсе где находится его жена?), а теперь просто никому не признаётся. Не потому ли она запретила всем расспрашивать о причине её возвращения Карс и тем более, упоминать Шадоглу? Вот поди и думай временно она сюда явилась, или навсегда и что в конце-концов стряслось. Но из тех слухов, что долетали до ушей Султан, происходящее совсем не нравилось ей, ой не к добру был отъезд Азизе. Неужели весь этот брак с Шадоглу и был её игрой, тем, что она продумала с самого начала, или же терпение Насуха лопнуло и между ними что-то таки произошло? Что же у них могло стрястись, что свекровь, черт побери её самонадеянную гордость, умалчивает, не желая признавать проигрыш? Когда-то Султан, чего греха таить, подумывала о том чтобы Азизе оказалась на её месте, чтобы этот Насух Шадоглу поколотил её разок-другой и глядишь поубавилась бы её спесь. Почему-то тогда эта мысль не казалась ей такой дикой и страшной.       В начале всей этой истории с местью Султан готова была только посочувствовать господину Шадоглу, который не подозревал в какую ловушку угодил с этой женитьбой на Азизе. Хотя Насух не создавал впечатление круглого дурака и наверняка не спешил всецело доверять этой женщине. По всей видимости игра Азизе зашла слишком далеко, ибо судя по всему, Насух остался совершенно неравнодушен к Азизе. Ему стоило опасаться её не тогда когда он взял её в жены, а когда её хитрости проникли в его сердце. По правде говоря, Султан сложно было понять почему Азизе не оставила свои мысли о мести во благо будущему. Стоит признать что союз с господином Шадоглу не самая плохая затея. Султан ещё бы поняла, если бы Насух действительно видел в Азизе лишь выгоду, скажем, материальную.       Помнится в начале их приезда в Карс Султан случайно застала их перепалку. Насух настаивал на финансовой помощи в содержании особняка Асланбеев на время их пребывания здесь. На что Азизе ответила что-то вроде того, что они ещё не в таком плохом положении чтобы брать его подачки. Насух оскорбился заявив что не хочет жить в их доме подобно приживалке, он же мужчина как-никак. На что получил ответ от Азизе что это её брак с ним оскорбителен. Эта женщина точно была либо самоуверенной или сумасшедшей. Она явно верила что одолеет Шадоглу, ни сколько не боялась гнева Насуха. Страшно было представить как долго у того выйдет сохранять терпение на все её выпады. Да и в самом деле, он был едва ли не единственным кто мог выдерживать эту женщину.       Азизе не сразу поняла что случилось, будто на какой-то миг в глазах погас свет и она потеряла контроль над своим телом. Казалось словно все силы разом покинули её, даже протестовать против настоятельств Султан вызвать врача не было сил (не хватало ещё детей напугать). А торохтящая над ухом суетливая Бейза и вовсе раздражала. Голова гудела, воздух стал тяжёлым и мутило буквально от всего: от шума вокруг, от причитаний и режущего глаза света. Собственное тело казалось таким тяжёлым и неподьемным. Было дурно настолько, что даже пальцем шевелить не хотелось. По всей видимости у неё снова упало давление. С тех пор как родила Али такое было не в новинку. Закрыв глаза рукой, Азизе так и сидела почти не двигаясь. Как вдруг послышался весёлый топот ног спускающихся по лестнице. Миран растерянно застыл в паре шагов от неё, улыбка сползла с его лица. — Бабушка, что с тобой? — А, Миран. — подняв голову, Азизе попыталась улыбнуться и протянула к нему руку, приглашая сесть рядом. Мальчик тут же прильнул к ней. — Чем вы там занимаетесь, милый? — Мы спасали наш штаб от зомби. — Миран неуверенно обнимающий её руку, внезапно обхватил её за талию и отчаянно прижался к ней, положив голову на грудь. Вдруг женщина ощутила как горячие слёзы Мирана обожгли её. — Миран, ты что плачешь? — она немного опустила голову набок, чтобы взглянуть в его лицо. — Бабушка, я не хочу чтобы ты ушла от меня также, как мои мама с папой. Эти слова прошили её насквозь. Азизе медленно вдохнула, чтобы сдержать дрожь и не поддаться накатывающей волне боли, которую знала не хуже за этого мальчика, вынужденого пережить её слишком рано. — Не плачь попусту, лев мой. — прошептала она, ласково поглаживая по волосам. — Ничего такого нет. У меня просто давление упало. Когда наконец туман в голове начал рассеиваться, и тошнота отпустила хватку, Азизе медленно поднялась с места и Миран тут же взял её под руку, чтобы помочь дойти. Улыбнувшись, она чуть сжала его ладонь в своей и другой рукой крепко взялась за перила лестницы, стараясь держаться уверенно, уж вешаться на Мирана ей совсем не хотелось. Как бы она ни настаивала не волноваться и продолжать играть с ребятами, Миран сидел рядом с ней до тех пор, пока врач не переступил порог их дома.       После визита врача Азизе и правда стало легче. Один укол каких-то витаминов и успокоительного — и всё внутри будто отключилось. Тревоги, мысли, страхи всё потонуло на дне тяжёлого сна. Проснулась она уже в вечернем полумраке. За окном темнело небо, размытое в серо-синих тонах уходящего дня. Туман, что окутывал её сознание последние недели, понемногу рассеивался, но на смену ему пришли сотни беспорядочных, шумных навязчивых мыслей, как птицы, вспорхнувшие в испуге.       Азизе всё думала, почему Насух так противился её расспросам, за что так злился: всё же за то, что обошёлся так с Айше и сыном, или что изменял Назлы, а может он…действительно причастен к пожару? Она никогда не думала об этом, пока Фирузе не намекнула ей и с тех пор не могла перестать думать об этом. Нет-нет, это уже слишком! Насух как тогда, так и сейчас мог быть кем угодно: трусом, лицемером, пустозвоном. Кем угодно, но не кровожадным и хладнокровным убийцей, который мог хоть как-то приложить руку к такому. Но тогда это сполна объясняет почему он боится этой истории прошлого как ошпаренный… Если даже спросить у Насуха, правда ли он хоть как-то причастен, как ей жить потом с этой правдой? Разве человек, у которого есть сердце, сделает такое? Ладно она…но разве можно было так поступить с ни в чём не повинным дитям? Со своей частичкой. Если бы только не было этого прошлого…если бы только их знакомство с Насухом произошло в другой жизни. Азизе ужаснулась собственной мысли, что преследовала её с тех пор, как она вернулась в Карс. Откуда только это ей в голову взбрело?! Как можно переступить через память своего несчастного малыша?! Разве такое забывается? Кто знает, может, вдали, рядом с семьёй ей удастся забыть обо всём и о Насухе. По своему отъезду Азизе оставила ему короткую записку о том, что ей надо разобраться в своих чувствах и чтобы он не искал её. Судя по тому, что Насух до сих пор не объявился, даже не позвонил, он либо оставил её в покое и дал возможность сделать выбор, либо затаил обиду.       Как же ей надоело делить это всепоглощающее чувство любви со страхом, обидой и виной. Азизе до сих пор не понимала как все эти чувства могут уживаться в одном сердце. Это же сердце по сей день не могло найти покой, казалось даже если она скроется на краю света, буря внутри не утихнет. Как странно… Когда-то Азизе думала что счастье не приходит к ней потому что Насух так и не расплатился за содеянное. Но какова она должна быть эта расплата, чтобы стало легче? Почему облегчение не приходит? Она много раз спрашивала себя, что должно произойти, чтобы обрести покой. И ответа её разум не находил. Азизе укуталась в свою шаль и почти зарылась в одеяло. В последнее время она никак не могла согреться по ночам — тело знобило, словно снаружи бушевала зима, а внутри пронизывающий, тревожный холод. Иногда её пробивал настоящий мандраж, будто что-то глубоко внутри бунтовало, рвалось наружу, не находя выхода.       Однако, сейчас впервые за долгое время, она почувствовала, как в груди вместо тяжести начинает пробуждаться чувство голода. Только Азизе решила спустится на кухню, чтобы поискать что-нибудь перекусить, как следом за ней послышались шаги. — Бабушка! Тебе ведь уже лучше? — негромко позвал её Миран, выглядывая с двери своей комнаты. — Гораздо лучше, дорогой. Вот как раз собираюсь что-нибудь перекусить. А ты чего это не спишь ещё в такое время? Прищурившись и заулыбавшись, мальчишка почесал свой затылок. Совсем как покойный Мехмет, когда ему надо было что-то попросить у неё. — Да мне не спится что-то. Я услышал твои шаги и подумал… — замявшись, пробормотал он. — А можно мне с тобой посидеть на кухне? Может и для меня чего вкусненького найдётся. — Ну пойдём. — кивнула Азизе, обняв внука за плечи. Едва они вошли на кухню, как свет лампы ласково залил комнату мягким золотистым светом. Эсма, заканчивая уборку, принялась хлопотать у плиты, уже заваривая им чай и разогревая всё, что осталось с сегодняшнего ужина. Усевшись на стуле, Миран поджал одну ногу, устроив её поперёк сиденья, как он любил, со стаканом чая в одной руке и печеньем в другой. Он дожёвывал вторую печенюшку, быстро запивая её сладким чаем. Хотя так хотелось побыстрее продолжить рассказ, если бы бабушка не запрещала говорить с набитым ртом. — Так вот, после того как Суат прокатил нас на лопате по снегу, позвонил Хазар. Ну который старший сын господина Насуха, помнишь? Азизе на миг замерла, задержав чайник на весу. Она подняла на Мирана напряжённый взгляд. — Помню. Зачем он звонил? — Ну не знаю. Мне показалось он просто ошибся номером, или не дозвонился в дом Насуха-аги. — он пожал плечами и его лицо засияло довольной улыбкой. — Но мы поболтали немного. — Ясно. О чём говорили? По правде говоря, Мирану очень бы хотелось познакомиться с Хазар-беем. Несмотря на то, что знал об этом человеке только из рассказов окружающих, ему неожиданно было интересно с ним разговаривать. Заметив любопытство бабушки, мальчик охотно решил поделиться. — Он спросил у меня чем я увлекаюсь, как учусь, какие у меня любимые предметы в школе и есть ли у меня друзья. Я рассказал ему про Фырата, Генуль и Элиф. А ещё о том, как мы приезжали к ним в гости и как дядюшка Насух подарил мне телескоп. — воссторженно жужал Миран и вдруг усмехнулся. — Хазар-бей сказал, что его брат Джихан обзавидовался бы такому подарку, представляешь?! — Может быть. Подарок действительно хороший. — сдержанно улыбнувшись, хмыкнула Азизе. — Я ещё ему про нашу ёлку рассказал и про Новый год. — мальчик вдруг изменился в лице. Его радостное лицо помрачнело, он устремил взгляд в пустоту и подпёр голову рукой. — Хазар-бей говорил, что они в последний раз наряжали ёлку, когда ему было столько же, сколько и Элиф. Тогда они вроде в Стамбуле жили. А у нас в городе не праздновали, потому что его бабушке не нравился этот праздник. Даже когда его брат родился не праздновали Новый год. А потом…когда их с Джиханом мамы не стало как-то не до этого было. — Миран тяжело вздохнул и неуверенно добавил. — Я пригласил Хазар-бея к нам в гости. У нас же ёлка, настоящий праздник…но он сказал что у него много дел. Поджав губы, Азизе ободряюще похлопала Мирана по коленке. — Ничего страшного, мой хороший. Думаю твоё приглашение уже порадовало его.       Удивительным образом Миран сочетал в себе черты всех людей, которых она любила. Немало он перенял от Мехмета, а именно улыбку с прищуром и взгляд (быть может потому что его растил Мехмет и мальчик копировал его), а напористый темперамент мальчишке достался именно от деда (думается уж явно не от Хазара, насколько Азизе была наслышана о нём). А ещё… Аллах, Азизе наверное никогда этого не забудет. Когда Миран только появился на свет, Азизе не брала его на руки. Зато Мехмет был вне себя от счастья и если бы мог, то возился бы с мальчиком больше чем Дильшах. Когда Азизе впервые заглянула к Мирану в кроватку и он обратил на неё свой чистый невинный взор, так посмотрел что у неё что-то перевернулось внутри. Этот взгляд был так похож как у её погибшего малыша Хазара. Нет, конечно, внешне они с Мираном были совершенно не похожи. Но тот первый обмен взглядом, когда она по-настоящему, до дрожи в душе осознала что некогда будучи юной девушкой, теперь стала матерью безащитному человечку. Когда в то же мгновение узрела настоящее чудо, которое ниспослал Аллах, позволяя женщине привести в этот мир новую жизнь. Сердце замирало от счастья, когда она смотрела на малыша что был плодом их с Насухом любви. Хазар был наибольшей драгоценностью, которую простая девушка Айше когда-либо имела и могла иметь. Вот так в одно мгновение к ней сквозь года ворвалось то, что она похоронила вместе со своим сыном.       

***

      Телефонный звонок застал Азизе в тишине позднего вечера, когда дом уже затих. В трубке звенел захмелевший от счастья голос Ханифе. После поздравления с наступившим Новым годом и расспросов о том, как дела у племянников и у неё самой, Ханифе поведала, что вскоре выходит замуж. Сестра болтала взахлёб, рассказывая, как Кемаль встал на одно колено, как дрожали у него руки, как на её собственные глаза навернулись слёзы, а потом не сходила улыбка (впрочем, по словам Ханифе, «наверное более глупая и счастливая улыбка была разве что у Кемаля»). С неукротимой радостью Ханифе то и дело торохтела о том, как уже присмотрела платье с пышными рукавами и жемчужинами на лифе, а ещё как будущий муж пообещал, что их свадьбу снимут на камеру почти как в кино, чтобы их детям и им самим была память. На последних словах, на которых даже голос младшей сестрёнки стал тише, Азизе готова была поспорить что та зарделась на том конце провода. Она слушала Ханифе и не могла поверить, когда её сестра из маленькой девочки, что боялась темноты и всякий раз просила посидеть с ней подольше или хотя бы не тушить лампу пока не уснёт, превратилась в молодую женщину, которой предстоит испытать первое настоящее чувство любви, а там гляди и материнства. Свадьбу планировалось сыграть весной, но перед этим Кемаль настаивал что «хочет сделать всё как полагается и со своей мамой попросить её руки». Ханифе заметно стушевалась и обмолвилась по телефону, что ближе неё — Азизе у неё никого нет и Азизе уверила её, что они с Насухом устроят достойную помолвку и примут у себя Кемаля с его матерью и сестрой, которая ни за что не пропустит такое событие, тем более что Ханифе хорошо с ней поладила. Да, Азизе не сказала сестре о том, что уехала от Насуха…не смогла. Разве уместно рассказывать о своих бедах, когда Ханифе преисполнена надеждами о своей новой счастливой жизни. Как бы там ни было, Азизе сама справится с этим и с Насухом или без проведёт достойную помолвку для Ханифе и непременно будет помогать в новом жизненном этапе, как и раньше.       Когда они с Ханифе закончили разговаривать, Азизе ещё долго сидела, глядя в никуда. Слова Ханифе как порадовали, так и принесли необъяснимое опустошение. Где-то глубоко в душе вдруг снова всплыло странное ощущение будто вся собственная жизнь проходит мимо и краски этого прекрасного мира если не исчезли, то отдалились. Это как каждый день видеть солнце и не иметь возможности согреться в его лучах, так и оставаясь тенью…тенью чужих радостей. Тогда в том давнем пожаре Всевышний вернул с того света её тело, а душа навеки так и осталась под землёй. Если бы ещё и её сердце по-настоящему было каменным, жилось бы наверное гораздо проще. Раньше Азизе не думала об этом даже в самые тяжёлые дни. Прожитые ли года послужили причиной таким мыслям? Грудь сдавило чувство вины. Разве можно быть такой неблагодарной за то, что Всевышний уже дал тебе! И у половины людей нет, не было и не будет того, что есть у неё. Только вот легче не становилось ни от этого осознания, ни от того что, переступив через своё слепое сердце, бросила всё к чёрту и приехала к родным. Азизе давно чувствовала как в ней самой что-то изменилось. Конечно, она давно больше не та девушка в душе которой лето, но уже и не та женщина в сердце которой извечная стужа. Только видимо ни к одной из этих частей себя ей уже не вернутся и что осталось на месте этих частей, кем она была теперь Азизе и сама не знала.       Ночь вновь казалась чрезмерно длинной и тихой. Азизе никак не могла найти себе места. Одеяло казалось слишком тяжелым, подушка чересчур мягкой, а воздух липким и удушающим, хотя в комнате не было жарко, а за окноми вовсю царствовала зима. Она безуспешно крутилась с боку на бок, отчаянно ища хоть какую-то позу в которой это тянущее, противное ощущение на спине, что разрасталось с новой силой, хоть на миг отступило бы. Старые шрамы снова давали о себе знать и так всякий раз когда надвигалась жуткая непогода. В такие моменты казалось ей мешала не только одежда, но и собственная кожа. Раздражало буквально всё. В каждый такой раз она не знала, куда девать себя, куда уйти от тела, ставшего клеткой. Нихат, помнится, не мог понять причину её состояния и предлагал показаться врачу или выпить таблетку. Но от такого едва ли было спасение как, скажем, у других людей у которых на погоду крутит ноги или болит голова. Бывало, конечно, удавалось уснуть, но мало того что сон был тяжелым, так ещё и ощущение на утро было, будто ты проспала всю ночь на гвоздях.       Азизе тихо вздохнула, глядя на пустующее место в постели рядом с собой. Когда эта напасть возвращалась, Насух тепло улыбался ей, прося не бесноватся и тянул в свои объятия. По началу он, правда, удивлялся что такое бывает, что зажившие раны могут беспокоить, но неизменно укладывал её голову на своей груди и медленно, почти невесомо поглаживал по спине и плечам. Осторожные прикосновения стирали с её тела следы боли, которую не могли забрать ни врачи, ни годы, ни таблетки. Они могли так лежать и говорить о всякой ерунде, смотреть телевизор или просто делить одну тишину на двоих. И только когда она начинала дремать, Насух чуть сильнее обнимал её за плечи и не отпускал до тех пор, пока она окончательно не засыпала. Раз было она спросила не устал ли он, на что получила ответ «разве я могу устать от того, чтобы прикасаться к тебе и любить тебя» и Азизе больше не спрашивала подобного, а всякий раз лишь крепче обнимала его, позволяя нескончаемой благодарности литься через эти объятия.       Азизе поднялась с кровати, где в полусонной задумчивости пролежала больше часа и не желая более поддаваться наваждению воспоминаний, решительно направилась в ванную. Пробравшийся холодок защекотал босые ноги, слегка отрезвляя. Женщина медленно опустила руки в прохладную воду, надеясь смыть с себя эту тягучую горечь и хоть на миг освободить душу от воспоминаний. Когда она на несколько секунд взглянула на собственное отражение, Он вновь восстал перед глазами. Насух снова возник позади неё. Спокойный, с тем же влюблённым взглядом, от которого у неё земля уходила из-под ног. Когда ему не нужно было никуда уезжать, он сидел позади, отложив газету и бывало засматривался как по утру она прихорашивалась у зеркала. Азизе то и дело ловила его полный довольства и какого-то тихого счастья взгляд, от чего на губах каждый раз невольно проскальзывала смущенная улыбка.       Женщина свесила голову и тяжко вздохнула. Нет, ну как может этот человек быть убийцей?! Разве может быть ложь или выгода в этой любви с его стороны? Имеет ли смысл преследовать какие-то нечестные намерения, когда она больше не простая молоденькая девчонка, а над ними не нависло неодобрение его родителей? Тогда, когда все вокруг предсказывали ему новые беды с началом их брака, Насух продолжал верить в обратное и искать путь к её сердцу. Разве такого человека назовёшь трусом? Когда выдерживал бурю внутри неё и сталкивался с чувствами, которые порой пугали её саму, был снисходителен к её ненависти и разделял боль, такого человека тоже уместно ли считать трусом? Как тогда он же мог так поступить с ней в прошлом? Как одно и то же сердце решилось на такое, не дрогнуло ни разу? Почему?       По утру, когда самочувствие немного улучшилось, Азизе расположилась в кабинете. Сосредоточиться было трудно, мысли всё равно блуждали в другом направлении, но она упрямо перебирала бумаги с фирмы, надеясь вернутся в прежнюю колею. Внезапно в тишине раздался глухой звук подкатившей к воротам машины Насуха. Сердце Азизе сбилось с ритма. Она резко подняла глаза от бумаг и в ту же секунду, не отдавая себе отчёта, так быстро вскочила на ноги, от чего снова слегка закружилась голова. Азизе вдруг поймала себя на мысли, что всё это время ждала его, ждала когда он приедет за ответами…ведь сама не готова была предстать перед ним и не знала когда бы сумела решиться заговорить. Раскрыть своё истинное лицо означало перечеркнуть всё, что между ними произошло с тех пор, как они поженились. Если заговорит, прошлое вернётся, как буря, и унесёт с собой всё. Но разве не этого она хотела? Чтобы разразившаяся буря унесла с собой покой Насуха также, как и ей все эти года не было покоя.       Осторожные шаги неторопливо поднимались вверх по лестнице. Ручка двери дёрнулась и Азизе затаила дыхание, сердце едва не выскакивало из груди. Однако, в дверях появился не он. Высокая, сдержанная фигура в строгом пальто и с лёгкой тенью утомления на лице — это был Эмре. Чёрт, как она могла забыть, что у Эмре такая же машина как и у Насуха! Его появление словно сдуло ту зыбкую тревогу, как внезапный сквозняк гасит пламя свечи. Женщина ощутила облегчение… и в то же мгновения странную досаду. Но, как всегда, собравшись, она выпрямилась и сдержанно, вежливо улыбнулась. — Эмре-бей. Не ожидала Вас увидеть. Проходите. — Азизе жестом пригласила его сесть напротив. Эмре молча кивнул и опустился в кресло напротив, привычно осматривая кабинет оценивающим взглядом. — Чаю или может быть кофе? — Нет, не стоит утруждатся. — мягко, но решительно отозвался Эмре, откинувшись на спинку кресла и устроив ногу на ногу. — Я хотел убедится что у Вас всё в порядке, поэтому я ненадолго. Азизе подняла на него глаза поверх бумаг, а затем едва уловимо сжав губы, задала встречный вопрос. — А почему Вы решили, что у нас есть какие-то проблемы? — почти с вызовом полюбопытствовала она. Уж слишком хорошо она знала Эмре, чтобы не уловить подвоха в его визите. Он никогда не приезжал просто так. — Причины для беспокойства не было бы, если бы ваша семья вернулась в Мидьят как полагается. — в его голосе не было ни беспокойства, ни особой теплоты, лишь спокойная, почти деловая нейтральность. Слова Эмре повисли в воздухе, заставив женщину нахмурится. — Не совсем Вас понимаю. Что Вы хотите сказать? Эмре на мгновение умолк. Он снял свои очки в толстой тёмной оправе, точно сбросив невидимую броню, потёр уставшие глаза. Затем, вернув себе привычную собранность, он устремил свой холодный взгляд прямо на Азизе. — Я хочу надеяться, что причина твоего пребывания здесь заключается лишь в том, что ты, как и подобало сделать с самого начала, поставив Шадоглу на место, решила покончить с этим браком. На мгновение в лице Азизе что-то изменилось. Взгляд помутнел, губы чуть дрогнули. Но она поспешила скрыть это за ироничной усмешкой, пряча нарастающее в груди волнение. — Мы действительно должны сейчас об этом говорить, дорогой Эмре-бей? — У меня нет намерения совать нос в чужое дело, но… — он сделал паузу, подбирая слова помягче. — Я хочу быть уверен, что этот Насух Шадоглу не сделал ничего дурного. — Ничего такого нет. — отрицательно мотнув головой, бросила Азизе. — Я уже говорила и ещё раз повторюсь, что Вам стоит поменьше слушать сплетни. Некоторое время Эмре молчал, как будто переваривал что-то внутри себя, напряжённый и сосредоточенный. Затем медленно наклонился чуть ближе и его взгляд, стальной, прямой, без всякого лукавства, впился в её лицо. — Только не говори что ты ему поверила. — неотрывно глядел он на неё в упор. — Азизе, этот человек прикрываясь обычаем, украл твою гордость. Сын этого человека позарился на честь твоей невестки и погубил твоего сына. Разве ты забыла? Азизе тяжело вдохнула, будто грудь сдавила невидимая плита. Перед её мысленным взором возник тот, кого не хотелось выносить на свет чужих разговоров, несмотря ни на что. Человек, чьё терпение сломило её гнев, этот ворчливый мужчина, что возвращал ей улыбку своими шутками, обнимал, когда опускались руки и каменела душа. Целовал и в дни уныния, и тогда, когда она теряла себя. Насух, который даже в злости находил в себе силу оберегать её. Но Эмре не хотелось этого говорить, в этом не было никакого смысла и вряд-ли он поймёт её. Глаза обдало жаром подступающих слез. — Что ты хочешь от меня? — неодобрительно сверкнув глазами, спросила она с холодным недовольством. Эмре перевёл дыхание, чуть отвёл взгляд, будто сдерживая что-то острое на языке и попытался смягчиться. Его голос стал тише, спокойнее, почти примирительным, но в нем всё равно звучала твёрдая уверенность в правильности своих слов. — Послушай… Я просто хочу, чтобы ты была более бдительной. К тому же… — он немного замешкался, но затем поднял на Азизе внимательный взор. — моё предложение до сих пор ведь в силе. Захочешь — заберём детей и уедем отсюда. Замечая, что этот разговор всё больше приходится женщине не по нраву, Эмре всё же выжидающе умолк. В конце-концов, он же не зовёт её бросаться в любовный омут, до потери головы как в дешёвых дурацких романах. Азизе слушала, но совсем не слышала его. Он же говорит ей о другом — о нормальной и настоящей жизни! Почему она в который раз отказывается от стабильности и надёжности? Зачем выбирает жить в пламени, которое её же и сжигает? Зачем она так усложняет свою жизнь? Когда эта женщина успела стать такой…легкомысленной, куда подевались её воля и здравый ум? Азизе на миг прикрыла глаза, желая укрыться от боли, которую сейчас, возможно, причинит другому. Тому, кто заслуживал совсем иного. Внутри задребезжало тяжёлое, щемящее сожаление. Человеку, которого она уважала, на чьё мнение действительно опиралась, кому доверяла в непростых ситуациях. Почему из всех мужчин, которых она когда-либо встречала, её сердце не приняло его? Это было бы хорошим выбором, правильным, мудрым, безопасным…но не честным, не настоящим. Удивительно, но раньше Азизе разделяла его закоренелый рационализм…или ей хотелось верить что разделяет, ведь это могло уберечь от разбитых надежд, осколки которых по сей день травят душу. Открыв глаза, она посмотрела на Эмре. Несмотря на печаль и сожаление, которые она и не пыталась скрыть, голос её зазвучал спокойно и твёрдо. — Эмре, мой ответ не изменился. Ты знаешь. — Азизе едва заметно улыбнулась, но в этой улыбке радости совсем не было. — В личной жизни у нас разный путь. Эмре нахмурился, его лицо стало жёстче. — Это чувство разрушит тебя. — с толикой назидания строго отрезал он. — Посмотри до чего этот человек довел тебя. В какое состояние ты пришла из-за него. — мужчина окинул её взглядом, в котором вспыхнуло негодование, но не злое, а скорей горькое, обиженное. Где-то в глубине мелькнула тень разочарования. Азизе тяжело вздохнула, не в силах вынести груз этого разговора и в этот момент Эмре не удержавшись, признался. — Я совсем не узнаю тебя… — Знал ли ты вообще меня? — почти себе под нос, произнесла Азизе, больше как размышление, но слова прозвучали вслух. Она поднялась со своего места и подошла к окну. Эмре словно не сразу осознал, что она сказала. Но потом его плечи заметно опустились, как будто вся сила, всё внутреннее сопротивление вдруг покинули его. — Чем же мне тебе помочь? — глухо спросил он. Видимо ему по прежнему не на что надеяться, хотя всё ещё хотелось быть рядом. Обернувшись, Азизе посмотрела на него с теплом. — Ты и так сделал для меня более, чем. Я всегда буду благодарна тебе за всё, что ты сделал. Но если ты хочешь… если можешь… помоги мне довести дело с фирмой до конца. Этого будет достаточно.       Один из январских вечеров в Карсе выдался особенно тихим, в особняке Асланбеев царила мягкая полутень. Вместе с сухим снегом, что как пепел, медленно кружился в воздухе и исчезал, не коснувшись земли, за окнами разлился тусклый янтарь уличных фонарей. Азизе устроилась в своём любимом кресле, закинув ноги набок и накрыв их тёплым пледом. Рядом на низком столике лежала стопка неоткрытых писем с фонда, прочтение которых откладывалось на неопределённое время. Азизе открыла первое письмо, затем другое. И с каждым новым листом перед ней вырисовывалась странная картина. Помимо писем от коллег, письма пришли и от простых женщин с натруженными руками, с судьбами, в которых хватило бы боли на целую библиотеку. Одни писали со слезами благодарности, рассказывая, как фонд вытащил их из безнадёжного положения. Другие ещё только жили в страхе, не зная, хватит ли сил уйти. Но почти каждое письмо, независимо от темы, неизменно содержало восхищение её мужеством и тем как она сумела поставить Насуха Шадоглу на место. В их обществе совсем не было принято чтобы женщина учиняла месть, тем более против мужчины, к тому же против такого влиятельного, как Насух. Женщины писали, что если такого человека как Насух Шадоглу можно приземлить, то уж на их мужа, дядю, зятя — обыкновенных рабочих и вовсе найдётся управа. Они буквально выражали ей поддержку за то, как она бесстрашно воздала справедливость за свою семью и за то, что Насух взял её в жёны, как разменную монету. Правда, Азизе не совсем понимала что именно они имели ввиду и в чём заключалась её «воздание справедливости». Она всё глубже погружалась в строки. Голоса множились, сливались в хоровой приговор, вынесенный её мужу без суда и следствия. Его обвинили во всём: в том, что женился на ней по расчёту, руками своего сына погубил её сына, её саму превратил в трофей. Разве Насух, который ни разу не обидел её в этом браке, заслужил все эти обвинения?       Азизе опустила письмо на колени и замерла, прижав ладонь к груди. Внутри всё горько и неспокойно заныло. В груди поднялось что-то горячее, сбивчивое, колючее. Это не было ни удовлетворением, ни победой. Не было и праведной гордости, которую, как ей казалось, она испытает, когда все увидят настоящее лицо Насуха Шадоглу. Напротив, ей было тревожно, тяжело, почти мучительно. Как будто эти строки незримо разрывали её на части. Почему от этих писем было так невыносимо? Приподнявшись, женщина налила себе немного воды из графина, но не смогла сделать и глотка. Внутри всё дрожало.       В коридоре было прохладно, пол скрипел под шагами, словно затаив дыхание. Азизе остановилась у знакомой двери и на миг замешкалась, прежде чем толкнуть её. Комната встретила её тишиной, как старый друг, что хранит воспоминания, но не спрашивает о причине твоего исчезновения. Это была их с Насухом комната, где они проживали во время своего прошлого приезда. Несмотря на то, что эта комната теперь казалась чужой, всё же воздух здесь был знаком — пропитан их когда-то общими вечерами, его запахом, голосом, теплом. Азизе прошла внутрь, словно на цыпочках и взгляд её затравленно блуждал, пока не наткнулся на стул у окна. На спинке висел пиджак Насуха. Как можно было его не заметить и забыть здесь на столь видном месте? Женщина подошла ближе и осторожно провела пальцами по ткани пиджака, что казалось всё ещё хранил тепло рук своего обладателя. Она несмело взяла его в руки и хотела было положить в шкаф, спрятать от глаз, но вдруг заколебалась. Пальцы крепче сжали ткань. Азизе опустилась в кресло, всё ещё держа пиджак в руках, а затем прижалась щекой к его плечу. — Госпожа Азизе, Вы здесь… — робкий голос Эсмы прозвучал неожиданно, эхом выныривая из пустоты. Азизе вздрогнула всем телом, словно её выдернули из сна наяву. Пальцы судорожно сжали ткань пиджака. Как же она не услышала приближающихся шагов? Хотя в последнее время всё стало как в тумане: звуки, люди, время. Она не замечала, как день сменялся ночью, как за окнами то сыпался снег, то капало с крыш. Всё будто теряло границы. И даже сейчас она не могла сказать, как долго сидела в этой комнате. Пять минут? Час? Вечность? Всё внутри было в такой путанице, что Азизе и сама не знала, где теперь реальность, а где только эхо пережитого. Эсма замерла на пороге, глаза её округлились от неожиданности. — Простите… я увидела, что свет горит. Подумала может кто-то забыл выключить. — извиняющимся тоном пролепетала она. Но Азизе не отреагировала, её пустой, отрешённый взгляд был устремлён в никуда. — Ханым? Азизе медленно повернула к ней голову, как будто вынырнула с глубины. В глазах её что-то дрогнуло и вдруг совсем беззлобно, почти растерянно она произнесла. — Думаешь я схожу с ума? Эсма, готовая провалиться сквозь землю, неловко застыла. Неужто Азизе слышала слышала все те глупые шушуканья, которыми обменивались Бейза и Султан-ханым? Первое время по приезду в Карс Госпожа Азизе не садилась во главе стола, как было до того, как они с Насухом-агой приехали вместе. А ещё некоторое время она, наверное по привычке, просила ставить лишние приборы, с чайным стаканом, даже с его любимым плоским блюдцем. Только через пару дней кто-то осмелился убрать лишний прибор без разрешения. Раз было Азизе разговаривая по телефону с каким-то коллегой, записала адрес в блокноте, а потом, вернувшись домой с раздражением, негодовала, что тот назвал неверное место. Это при том, что Эсма собственными ушами слышала, что названный адрес был правильным, но ханым от чего-то записала совсем другой. Теперь оставалось только надеяться, что она не замечала, как шептались за её спиной. Неловко прочистив горло, Эсма всё же заставила себя заговорить. — Что Вы, как можно. Я думаю что Вам нужно больше отдыхать. — Какой уж тут отдых… — вздохнула Азизе. На её плечи легла гнетущая тяжесть. — Наверное даже после своей смерти, находясь под землёй не получу спасительного забвения. Что бы я не делала, легче не становится. Если бы могла, то вырвала бы собственное сердце своими руками и выбросила в самое глубокое море. Эсма с самого начала догадывалась о причине такого состояния ханым. Она никогда не бралась судить Азизе, разве посмела бы после того что та для них с сыном делала. Но в глубине души она не разделяла той неумолимой жажды расплаты с которой эта женщина живёт столько лет. Жажда, которая каждый день отравляет и губит её изнутри. По рассказам госпожи Азизе, Эсма представляла Насуха-агу иначе. Он виделся ей трусливым, лицемерным, скользким и бессовестным человеком. Таким, который коварно прятал свои пороки под мнимыми благородством и добропорядностью. Когда господин Шадоглу собственной персоной предстал в их доме, Эсма сопоставляла то, что слышала от ханым. Пыталась мысленно накинуть на него ту самую маску мерзавца, но она не держалась, то и дело соскальзывала. Насух-ага порой бывал жёстким, нервным, со своими причудами, однако, не тем, кем ожидалось его увидеть. Тогда же Эсма вдруг поймала себя на удивительной мысли, что не может судить этого человека также, как не могла судить Азизе, несмотря на всю сложность её характера и всякие разговоры других людей, которые почти ничего о ней не знали. Вскоре, увидев КАК ханым смотрела на своего новоиспечённого супруга, как менялось её поведение, Эсме всё меньше казалось что дело было лишь в обычае и мести. Так не смотрят на человека, которого ненавидят. Так смотрят на того, кого пытаются разлюбить и не могут. — Простите… мне казалось Вы с Насухом-агой…пришли к какому-то общему согласию. — вырвалось с уст Эсмы, что глядела на Азизе исподлобья. В первый же день своего возвращения она запретила всем расспрашивать у неё о случившемся и в особенности о господине Шадоглу. Потому совсем не хотелось столкнуться с её гневом. Молчание между ними повисло, как натянутая нить и всё же Эсма собравшись с духом, осмелилась задать вопрос, что уже давно вертелся у неё на языке. — Неужели Вы рассказали ему обо всём? — Нет. Сердце болезненно ёкнуло. Эсме не хотелось думать, что то взаимопонимание, которое возникло между Азизе-ханым и Насухом-агой было частью какого-то плана. Но тогда если они сумели сблизиться несмотря ни на что, что мешает ханым открыть ему правду? Как-никак он был уже не тем легкомысленным юношей. — Это не моё дело, но возможно, если Вы увидитесь с ним и… — Увидится?! — вскинулась Азизе. — Возможно поговорив и рассказав обо всём, Вы отдадите причинённую боль. — объяснила Эсма. — Вернёте всё, что на душе. А дальше жизнь покажет. С этими словами она ушла, оставив Азизе наедине со своими мыслями. Когда за Эсмой закрылась дверь, в комнате воцарилась такая тишина, что Азизе слышала собственное дыхание. Пальцы сжались на ткани пиджака, что всё ещё лежал у неё на коленях. Она не могла понять стало ли ей легче или тяжелее после слов Эсмы. Всё же, когда она напомнит о прошлом, даже неизвестно что будет страшнее: если Насух струсит, начав оправдываться и отнекиваться, или если не увидит своей вины вовсе, а то и может посмеётся что Айше снова открыла для него свое сердце после всего…но кто знает, быть может он раскается, по-мужски признает свою вину и скажет что жалеет, попросит прощение. Оледеневшая душа вдруг запылала, сердце задрожало в груди. Это конечно не вернёт Азизе ни сына, ни молодость, ни усопших близких, не повернёт время вспять. Однако, даст понять что её любовь не была такой напрасной ни в прошлом, ни сейчас и возможно откроет им обоим совершенно новый путь. Только вот вероятнее всего их дороги разойдутся, ведь Айше осталась в прошлом и Азизе, которую он полюбил перестанет существовать. Ничто как прежде не будет. Эсма права, надо поговорить с Насухом отдать ему свою боль. В противном же случае, может, когда он проявит своё лицо ей станет легче и её перестанут грызть сомнения…сомнения в том, что её ненависть оправдана и заслужена несмотря на то, что он делал сейчас. Что она не напрасно его ненавидит. Тогда её сумасшедшее сердце остынет. Она обязательно об этом подумает завтра после того как съездит в фонд.       Следующим днём ей предстояло уехать в фонд на заседание соучредителей, которое проводится каждый год и предполагало решения некого рода важных формальностей вроде: обсуждения результатов года и отчетности по расходам, пересмотр бюджета, утверждения благотворительной кампании на зиму и прочее. Как только собрание подошло к концу Азизе поспешила скрыться в своём кабинете, что встретил её ее молчаливым уютом. Старые османские окна с цветными вставками впускали внутрь мягкий зимний свет, падавший на деревянный стол, заваленный бумагами. Развесив свою шубу на вешалке, Азизе принялась проверять бухгалтерские отчёты и подписывать годовой финансовый отчёт вместе с меморандумом о распределении средств.       Время проходило незаметно. Только легкое похолодание в воздухе подсказывало, что день близится к ночи. За окном уже опустилась темнота, на стеклах проступили тени от кованой решётки и отражался свет от лампы на столе. Медленно потянувшись, Азизе провела холодной ладонью по лбу. Голова понемногу начинала раскалываться, как это бывает после чрезмерной сосредоточенности. Женщина потёрла глаза, что уже пекли от от бесконечного потока цифр, почерков и бумаг, а затем достала маленькое зеркальце из сумки и взглянула на своё отражение, чтобы убедится что тушь не размазалась. Как вдруг в дверь уверенно постучали. Два сухих, настойчивых удара, за которыми не последовало ни секунды колебания. Азизе подняла взгляд от бумаг, насторожившись. В дверях кабинета появилась невысокая, чуть сгорбленная фигура старейшины Карса. Он стоял в проёме, опираясь на свою выточенную из тёмного дуба трость, словно и она несла часть его авторитета. Его лицо было нахмуренным, в морщинах притаилась странная тревога, а в тёмных глазах читалась не только обеспокоенность, но и жёсткость человека, привыкшего принимать решения, от которых часто зависела чужая жизнь. — Бурхан-Ага? — не скрывая удивления, Азизе тотчас поднялась со своего места и протянула господину руку для приветствия. — Чем обязана Вашему столь позднему визиту? К добру ли? Его появление озадачило Азизе. Что понадобилось такому уважаемому господину в этот поздний час, что он самолично пришёл к ней, а не позвал её на встречу уж, если на то пошло. — Я бы предпочёл не беспокоить тебя в такой час, — оперевшись одной рукой на свою трость, старейшина крепко пожал ей руку и не дожидаясь позволения, сел в кресло напротив. Он вонзился в неё долгим, задумчивым взглядом, таким пронзительным, что Азизе стало неуютно. — Я никогда не забываю сделанное мне добро. И теперь, учитывая последние события, я позабочусь о защите вашей семьи. Возможно мне стоило вмешаться ещё тогда, когда поднялся вопрос о браке, но ты сделала свой выбор. Собирая бумаги на своём столе по стопкам, женщина бросила короткий взгляд на гостя. — Простите, но о чём Вы говорите? Я, признаться, совсем Вас не понимаю. — Дай Аллах всем такую смелость. — хмыкнул он. — После того, что ты сделала, по прежнему ходишь с гордо поднятой головой, не оглядываясь. Брови Азизе поползли вверх, на её лице мелькнула непонимающая, почти растерянная улыбка. — А что же я сделала? Старческие глаза, в которых сгустилось время, округлились. — Оставь эти отговорки. — недовольно произнёс господин, видимо посчитав, что она пытается заговорить ему зубы. — Ты женщина умная, но не забывай что имеешь дело не с каким-нибудь деревенским простаком, а с Шадоглу. Не сегодня так завтра Насух выйдет из тюрьмы и расквитается с тобой за свою растоптанную честь. Азизе не поверила своим ушам. Услышанное казалось диким, противоестественным, это никак не могло касаться Насуха. Она растерянно моргнула глазами и побледнев, переспросила. — Из тюрьмы? В каком смысле? Бурхан-ага недоуменно нахмурился, точно с какой-то чокнутой говорил. — Мне тебе ли рассказывать, что мужья делают со своими жёнами за свою растоптанную честь?! — не сдержавшись, повысил он голос. В голове Азизе все перемешалось. Так вот откуда эти сплетни, вот почему Насух ни разу ещё не позвонил сюда. Она зажмурилась, на мгновение склонила голову, прижав ладони к вискам. Неожиданно сердце сдавило такой беспощадной острой хваткой, что женщина инстинктивно прижала ладонь к груди. В глазах на миг всё поплыло, а в ушах зашумело. Что это? Сердце? Но у неё никогда не было проблем с сердцем! Однако, тело не лгало. Оно знало, что чувства, загнанные внутрь, когда-нибудь находят себе выход и ей стоило бы помнить об этом. Когда Азизе снова подняла глаза, господин по прежнему глядел на неё. Его взгляд не был враждебным, скорее молчаливо суровым. Не стоило бы забывать, что он старейшина города и в поиске справедливости, никогда не забывает об обычаях. Так всё же, он пришёл напомнить ей об её участи? Дать какой-то приговор? Сложив руки на рукоять трости, Бурхан-ага медленно откинулся на спинку кресла и в его голосе появилось уставшее, как вечернее солнце, неожиданное тепло. — В этом городе все внимают моему слову и до тех пор пока ты здесь тебе и твоей семье ничего не угрожает. Но как только твоя нога переступит черту Карса, моё влияние теряет всякую силу. — уязвлённо проговорил он. — Я готов дать вашей семье убежище, но я бессилен против того что может ждать тебя за пределами этого города. Азизе долго сидела в молчании. Мысли вихрем носились в голове, но не складывались в ясный ответ. Будучи хранителем равновесия в городе, Бурхан-ага мог бросить её в пламя обычаев и ей грех было его осуждать за это, ведь жизнь её одной была ничем по сравнению с его авторитетом перед всем городом. Препятствуя обычаю, он мог легко потерять уважение среди горожан и жертвовать своей властью было бы глупо. Однако, он встал на её защиту и причину Азизе никак не могла понять. — Вы совсем не обязаны в это вмешиваться и ставить под удар свою репутацию. — вздохнув, тихо произнесла Азизе. — Что такое моя жизнь против тех усилий, которые Вы прилагали десятками лет, чтобы быть там, где Вы есть сейчас? Если Вы беспокоитесь за фонд…он был до меня, и дай Аллах, ещё долго послужит на благо людям после меня. — Да ты что, не понимаешь, женщина?! Люди Насуха найдут тебя и тогда тебе останется молиться, чтобы твоя кончина была без мучений и их руки не добрались до твоих детей. Они выбросят тебя к ногам твоих близких как бесчестную. — жёстко выпалил господин, нарочно не выбирая слов, чтобы Азизе наконец осознала всю трагичность и сложность ситуации в которой она оказалась. Никто не мог, не смел и не пытался оспорить даже приговор старейшины о наказании, если таково было провозглашено, а отказываться от помощи такого человека и вовсе могло расцениться как верх неуважения и оскорбления. Неудивительно что он вспыхнул. Азизе решительно выпрямилась и твёрдо произнесла. — Насух не сделает такого. Его рука не поднимется на это. — она до сих пор поверить не могла что они говорят о Насухе. Даже в самые худшие времена, когда их отношения были натянуты мысль о подобной жестокости никогда не закрадывалась в её сердце. То, что сказал Бурхан-ага, звучало как абсурд или дурной сон, в который её силком втолкнули. Господин нахмурился. Складка между его бровей углубилась и в тёмных, почти угольных глазах мелькнуло искреннее недоумение. — Если ты так уверена в его благородстве, зачем же тогда упекла под решётку? — Я? Я ничего не делала! Произошло какое-то недоразумение. — сбивчиво проговорила Азизе, уже размышляя как поступить дальше. — Но эта ситуация непременно разрешится. Старейшина неодобрительно покачал головой. Его глаза полыхнули гневом горечи. — Ты или рассудком повредилась, или слишком самоуверенна. Но ни то, ни другое не к добру. Ничего не решится. Как ты не понимаешь! После нанесённого оскорбления он не станет тебя слушать и разбираться. Ты даже рта не успеешь раскрыть прежде, чем тебе настанет конец. — Тебе ничего не остаётся, как принять мою руку помощи, а уж я не позволю Шадоглу вершить здесь своё правосудие. Сердце Азизе переполнилось благодарностью. Слова этого сурового человека тронули её до глубины души. — Моим благодарности и уважения к Вам нет предела, Бурхан-ага. — она с почтением коротко кивнула и тёплая улыбка засияла на её лице. — Если бы Аллах дал каждому мужчине хотя бы кроху Вашего милосердия и благородства, тогда не было бы ни одной бедствующей женщины. Всевышний не оставит Ваши старания напрасными. Но господин снова рассердился. — Я по-твоему притащился сюда, чтобы ты показывала мне своё безрассудное упрямство и напускное бесстрашие?! — он раздосадованно стукнул тростью по полу и Азизе вдруг осенило. Это была злоба бессилия. Видимо Бурхан-ага нарочно пришёл лично, понадеявшись что ей не станет духа, глядя ему в глаза, отказать. Азизе отчётливо разглядела ужас в глазах аги. Можно было подумать, что её отказ привёл в бешенство его честолюбие, но это был ужас бессилия, ровно такой же, как у отцов, которые не могут защитить своих детей. А Бурхан-ага заботился о благополучии горожан не меньше, чем о благополучии своих детей. Азизе отчасти понимала его праведный гнев. Когда ты имеешь власть и возможность помочь, а кто-то отказывается или твоих сил оказывается мало, ты испытываешь натуральную боль. В такие моменты каждый раз спрашиваешь у своей совести «Как предстанешь перед Всевышним, с какой душой, как ответишь ему если он спросит почему ты не помог когда мог это сделать. Когда тебе было дано всё для этого, а ты не сделал». Отец часто говорил ей что если человеку дана какая-то сила, значит так Всевышний хочет помочь другим через тебя. И если ты можешь, то ты просто обязан помочь. То, что Азизе обрела материальные возможности и попала в фонд, было ничем иным, как волей Аллаха. Её руками он явно хотел помочь тем, кто нуждался и Азизе грех было не воспользоваться тем, чем наделил её Всевышний.