Узы мести

      Насух оставил Азизе дома не только в целях безопасности, но и потому, что в Мидьяте у неё были дела поважнее, чем тащиться с ним в Адану. Когда Коркут заграбастал фирму Асланбеев и Азизе с помощью Бурджу таки прижала ему хвост, тот резво принялся избавляться от улик своей неправомеоной деятельности уже на фирме Асланбеев. Эмре, будучи с головой на плечах и коему по старой памяти подчиняются большинство сотрудников, стал правой рукой Коркута и он же «помог» Коркуту подчистить следы. Точнее подкинул копию компромата одному из подленьких сотрудников, что позволило приспать бдительность взвинченого Коркута, когда тот прогнал предателя с фирмы. Несмотря на то, что Коркут, занятый тем как не сесть в тюрьму за свои делишки, убрал лапы от дела Асланбеев, Азизе, согласно уставу, по прежнему не могла вернутся к управлению фирмой. По крайней мере, до следующего собрания директоров. Эмре, который с разрешения Азизе временно стал во главе управления, обещал помочь ей влиться в порядок дел снова и как придёт время вернуть ей все полномочия. Посему теперь Азизе была занята тем, что вместе с Эмре возвращали прежний порядок на фирме. Дай Аллах этот человек сдержит слово.       Но не успел Насух наладить свои дела с апельсиновой рощей, как назревала новая беда. С утра к нему пожаловали полицейские и стали толдычить о подозрении в убийстве Мехмета Асланбея и каких-то доказательствах. Насух пытался возразить, уверяя, что сам немедленно выдвинется в путь и приедет в участок на своей машине, без лишнего шума. Но полицейские были непреклонны и повезли его с собой в Мидьят. Спасибо ещё наручники не напялили! Явно произошла какая-то ошибка, которая вскоре решится. Заботило только одно — он никак не мог предупредить Азизе о случившемся. Оставалось надеяться что надолго его не задержат и переговорив с полицейскими в участке, его вскоре отпустят.       Спустя полдня езды, Насух оказался в кабинете с облупленной штукатуркой и тусклым светом, падавшим из мутного окна. Посреди кабинета стоял тяжёлый деревянный стол, за которым расположился следователь. В воздухе витал стойкий запах дотлевающих в пепельнице сигарет, въевшийся в стены и мебель. Следователь поднял голову от лежащих перед ним бумаг и улыбнулся, сложив руки на столе. — Ас-саляму алейкум, ага. Не ожидал что мы увидимся с Вами здесь. — Валейкум ассалам. — кивнул Насух и недовольно пригладил усы. — Я, признаться, тоже не понимаю по какому праву ваши люди притащили меня, как последнего преступника и заявляют о каком-то подозрении в убийстве. Следователь неторопливо взял сигарету из пачки и с ленивой тщательностью закурил. Пламя зажигалки на мгновение выхватило из полумрака жесткие черты его лица, затем потухло и остался только медленно вздымавшийся под потолок сизый дым. Он откинулся на спинку стула, вдумчиво выпустил струю дыма и как будто между прочим произнес. — Прошлое, знаете, оно как некоторые люди, бывает слишком навязчиво. Помните Мехмета Асланбея? — его голос звучал подчеркнуто ровно и прежде чем Насух успел ответить, следователь как-то двусмысленно добавил. — Люди вот до сих пор шепчутся, что Шадоглу причастны к его гибели. В груди Насуха что-то неприятно сжалось. Как же надоело мусолить эту тему, которая преследовала их семью как назойливая муха. — Пусть говорят. Людям лишь бы языком трепать! — стиснув зубы, бросил он. — Я, кажется, уже давал показания, что моя семья не имеет никакого отношения к семье Асланбеев. Почему мы возвращаемся к этой истории? На мгновение в комнате воцарилась тишина, только гулкий тик старых настенных часов сопровождал разговор. Следователь, будто дожидаясь этого вопроса, сделал ещё одну затяжку, затушил сигарету в переполненной пепельнице и чуть подался вперёд. — Потому что в кабинете Вашего дома мы нашли пистолет. — сделав паузу, он достал из ящика пистолет в прозрачном пакете и удерживая паузу чуть дольше, добавил. — Пистолет, которым убит Мехмет Асланбей. Насух замешкался. В него вцепился внимательный взгляд следователя, который оценивал каждое его движение и выискивал правду. Представить только можно как все последующие оправдания будут глупо звучать. Чёрт! Надо было избавится от того треклятого пистолета. Ведь когда у них с Азизе, так сказать, наладились отношения, он забрал пистолет с фирмы и оставил дома, намереваясь избавиться от него раз и навсегда. Однако, попросту забыл. Возможно стоило бы отдать его Азизе, но… Насух подумывал о том, чтобы поговорить с ней о смерти Мехмета и попытаться объяснить ей, что он сам до конца не знает, что произошло в ту ночь, но ему глубоко совестно, что её сын в рассвете своих лет лежит в могиле. Он не рассчитывал что Азизе забудет такое, однако, надеялся что гнев уступит милосердию и любви во благо будущему. Следователь уловил смятение Насуха и вежливость на его лице стала ещё холоднее, чем прежде. — А знаете, что ещё мы нашли? — безжалостно продолжал тот и не дожидаясь ответа, из папки на столе извлёк лист бумаги и положил перед Насухом. Его собственное чистосердечное признание, написанное когда-то в отчаянии, чтобы положить конец бесконечным разговорам и в случае чего защитить Хазара. — Вот это. Это ведь Ваш почерк и Ваша подпись? — Да, я писал. Но это… — замнувшись, глаза Насуха снова метнулись к листу, а затем он тяжело выдохнул и честно ответил. — Я написал это, чтобы закрыть рот сплетникам. Чтобы мою семью не таскали по грязи. — «Закрыть рот сплетникам», хм…это поэтому Вы женились на Азизе Асланбей — матери убитого? Это было тоже ради чести? Или чтобы её месть не коснулась вас? — На что Вы намекаете, комиссар?! — резко вскинув голову, сердито прищурился Насух и едко поинтересовался. — Даже если и так. Жениться нынче — это нарушение закона что-ли? — Нет, конечно, только… Но Насух не дал ему договорить, грубо оборвав. — Вы вместо того, чтобы пересказывать глупый трёп сплетников и задавать дурацкие вопросы, копошась в деле моей семьи, лучше ответьте мне, что сподвигло полицию рыться в моём доме? — Так поступил донос на Вас. Вследствие чего полиция нанесла визит с обыском в ваш дом. — спокойно пояснил следователь. Насух не поверив своим ушам, озадаченно нахмурился. — А кто донёс-то? — Увы, этого я не могу сказать. — развёл руками следователь и медленно поднялся со своего места. Он обошёл стол, положив руки на спинку своего стула и наклонился ближе к Насуху. — Всё же, откуда у Вас пистолет, которым убито Мехмета Асланбея? Как он у Вас оказался? Запахло жареным и Насух отчётливо понимал, что ничего вразумительного сейчас не придумает после столь утомительного возвращения в Мидьят. Нежели в суматохе ляпнуть что-то, что не пойдёт на пользу, было бы разумнее помолчать. — Без своего адвоката я больше ничего не скажу! — отрезал Насух. — Насух-ага, Вы понимаете, в каком положении находитесь? У нас есть заявление, орудие убийства. У нас есть признание, написанное Вашей рукой. Хотите сказать, что всё это нелепое совпадение? — Я уже всё сказал и без адвоката больше ничего не буду объяснять. Следователь медленно вернулся за свой стол. Он придвинул к себе бумагу, взял ручку и сухо произнёс. — Значит, так и запишем: «Подозреваемый отказался от дачи показаний». Но тогда у суда будет только одно — это Ваше признание и пистолет убитого. — он оторвал взгляд от бумаг и поднял глаза на Насуха. — Вы понимаете, что в таком случае Ваши шансы выйти отсюда нулевые? Насух сжал кулаки, но ничего не ответил. Несколько долгих секунд следователь изучал его реакцию, словно искал трещину, через которую можно проломить оборону. — Молчите. Это тоже ответ, Насух-ага. Но пока Вы молчите, складывается впечатление, что Вам есть что скрывать. Что ж… Раз Вы решили ждать адвоката — ждите. А пока у Вас будет ночь, чтобы хорошенько подумать. Может, к утру вспомните новые детали. — следователь на мгновение отвлёкся от своей писанины и кивнул конвоиру. — Уведите. Вместе с остатками терпения рухнула и бравада Насуха. Ему не послышалось? Неужто его сейчас как крысу запрут в клетке?! — Подождите! Куда?! — всполошился он, бросая неодобрительный взгляд на конвоира. — Разве нельзя поехать домой под подписку о не выезде или что-то вроде того? — Боюсь в Вашем случае этого сделать нельзя. Пока побудете у нас.       Насуха подвели к пустой камере, которая была не более чем три на два метра и впихнули туда без лишних слов. Сырой холод бил от голых стен, пробираясь под одежду. Воздух был тяжёлым, спертым, пронизанным запахом ржавого железа и сырости. Смешиваясь с этим, где-то в глубине тянуло затхлостью дешёвого табака и чем-то резким, напоминающим хлорку, которой тщетно пытались перебить запахи.       Тело гудело от напряжения и долгой дороги в Мидьят. Насух сел на одинокую железную лавку у стены и уставился в одну точку. В голове зашумело: обрывки мыслей роились, сталкиваясь друг с другом, но ни одна так и не сформировалась до конца. Все мысли тут же рассыпались как песок сквозь пальцы. Насух не знал сколько так просидел прежде, чем тишину нарушил стук в дверь. Маленькое окошко с металлической заслонкой открылось с лязгом и в камеру просунули миску с едой. Это, кажется, было что-то вроде пресного супа из чечевицы и кусок чёрствого хлеба (спасибо, что не сухаря). Насух едва съел пару ложек, откусил кусок хлеба, запил крепким чаем с горьковатым привкусом и только тогда его взгляд упал на руку. На его обручальном кольце проглядывалась тонкая трещина. Как оно могло лопнуть, несмотря на своё хорошее качество? Это было очень плохим знаком… А что если с Азизе приключилась какая-нибудь беда! Смутная тревога снова пробралась в сердце, сковывая в свои безжалостные тиски. Как и тогда перед отъездом в Адану. Насух взялся за голову и пытался унять внутреннюю дрожь. Дурак! Зачем он оставил Азизе одну! Совершенно одну! (хотя есть ли на этой земле человек, кому бы он доверил свою любимую?) На этого Эмре, который почти не видит дальше своего носа, и подавно надежды нет. А если в том, что он торчит здесь замешан Коркут? Он мог бы, если не упечь под решётку, так напакостить в отместку на то, как они обвели его вокруг собственного носа. К тому же, отсутствие Насуха было этому ослу только на руку, если он задумал свести счёты с Азизе, а то и со всеми Асланбеями (ну не совсем же у него фляга свистит чтобы его руки потянулись к детям?!). Эта мысль ударила как ледяная вода. Сердце заколотилось где-то в горле. Насух принялся колотить дверь, чтобы ему дали позвонить домой или хотя бы поговорить со следователем. Как он раньше не вспомнил о Коркуте?! Но всё было тщетно — пока идёт следствие все звонки запрещены, да и рабочее время следователя давно закончилось. Что же, если в дом приходили с обыском, то Азизе должна знать об его задержании и наверное попытается дать ему весточку…наверняка она уже раз десять позвонила ему в Адану. Если его не выпустят в ближайшее время, остаётся надеяться, что она приедет к нему и они скоро увидяться, ну и эта идиотская ситуация решится быстрее.       С каждым витком эти вопросы становились тяжелее и беспокойнее, не давая ни минуты покоя. В какой-то миг, чтобы не сойти с ума, Насух поднялся и подошёл к углу камеры, где стояла ржавая раковина. Он зачерпнул ладонями воду и плеснул себе в лицо. Холод ледяной воды чуть отрезвил, но тревогу не снял. Вернувшись к лавке, Насух сложил свое пальто и подложил под голову вместо подушки. От жёсткой узкой лавки ломило спину, а каждый поворот отзывался тупой неприятной болью. Под потолком тускло горела лампа, не мигая и не гаснув. Её слабый и мутный свет разъедал глаза, мешая укрыться во сне. Ночь тянулась бесконечно, как будто время остановилось в этой камере.       На утро прибыл его адвокат Оркун-бей. Первым делом он принялся расспрашивать Насуха как обращались с ним этой ночью (не били ли, не морили ли голодом. Как объяснил адвокат, в таких случаях можно зафиксировать жалобу). Затем выяснял что именно показывали на допросе, какие улики и какие задавались вопросы и что на них отвечал Насух. По словам Оркун-бея, эти подробности помогут ему выстроить линию защиты. На вопрос о свидетелях, которые могут подтвердить его алиби, Насух тут же попросил адвоката связаться с Азизе и поделился своими соображениями о том, что его могли бы подставить. Оркун-бей, всё это время молча слушавший, наконец выпрямился и негромко, но веско произнёс. — Когда я ознакомился с материалами дела подробнее, мне стало известно, что донос сделала Фирузе Четтинкая, которая работает в вашем доме. — Как это? — озадаченно нахмурился Насух. — Зачем ей это делать? На мгновение между ними повисла тишина, адвокат будто выбирал, стоит ли продолжать. Но потом, встретившись с его глазами, он почти вонзился в Насуха взглядом и сдавленно, но отчётливо сказал. — По её словам, это была просьба Азизе-ханым. Одной фразой адвокат вышиб воздух из его лёгких. Насух аж отшатнулся. — Ты, адвокат-бей, следи за своими словами! О моей жене говоришь. — Насух сжал кулаки, сдерживаясь чтобы не поколотить этого адвокатишку, слывшим одним из лучших. Он наклонился ближе, всматриваясь в того и резко переспросил. — Это никак не могла быть она! Может Вы что-то напутали? Но Оркун-бей уверенно помотал головой. — Здесь что-то нечисто. — с жаром произнёс Насух. — Надо ещё раз поговорить с Фирузе. А ещё лучше спросить обо всём Азизе лично, да и дело с концом. — Не будьте столь опрометчивы. Каждая деталь важна. — спокойно проговорил адвокат, несмотря на то что его плечи потяжелели. — Ради Аллаха! Зачем Азизе это делать…тем более сейчас. Да ещё и поручать подобное какой-то прислуге. — Насух раздражённо махнул рукой. — Вы тратите и своё, и моё время попусту. Это чистейшей воды какая-то подстава. Гнев Азизе давно прошёл, чтобы она решилась на такое. Но какой-то детали в этом дурацком пазле не хватало и какой Насух никак не мог понять. Жизнь точно решила поиздеваться над ним. Оркун-бей ещё что-то говорил про условия его содержания тут, какие-то правила и ещё что-то там, но честно говоря, Насух уже слушал в одно ухо. Кажется, на время, пока идёт разбирательство, его из-за нехватки мест теперь переведут в обычную общую камеру, однако, в статусе подследственного.       Из этой липкой паутины собственных мыслей Насух вышел тогда, когда его завели в новую клетку. Это помещение казалось не менее тесным и низким, чем предыдущее. Вдоль стен в два яруса стояли металлические койки, покрытые тонкими матрасами. За деревянным перекошенным столом, одну из ножек которого подпёрли газетой, сидели трое мужчин и, по всей видимости, играли в карты. Один, самый старший на вид, раскачивался на табурете, лениво кидая карты. Другой держал сигарету в зубах и постукивал пальцами по столешнице, а третий, самый молодой, ссутулившись, воровато вглядывался в свои карты. До появления Насуха эти гиены преспокойно занимались своими делами, теперь их взгляды одновременно впились в него. Насух не имел никакого желания с ними как-либо контактировать и потому найдя свободную койку, расположился там, молча раскладывая постель. — Мужик, ты кем по жизни приходишься? Больно лицо твоё знакомо мне. — вдруг окликнул его хриплый прокуренный голос старшего сидельца и заметив что ему не горят желанием отвечать, добавил. — Ты я погляжу при деньгах. Значит с воли халяву хорошую будут слать. Надеюсь хлебушек не зажмёшь? — Чего? — поморщился Насух. — Я здесь ненадолго и с помощью Всевышнего скоро выйду. Поэтому у меня нет ни малейшего желания с кем-либо здесь водить дружбу. — Тут все ненадолго, а потом плачут, что не водились с нужными людьми. — усмехнулся тот, ковыряясь в зубах. — У нас здесь нет друзей, но есть братва. Поэтому ты-то за базаром следи, а то так и огрести можно. Только Насух хотел было сказать чтобы приставучий тип отвалил от него, как в этот момент дверь со скрипом распахнулась и в камеру вошёл надзиратель. После чего их всех быстро выстроили в ряд и с руками за спиной шаг в шаг вывели из камеры на обед. Будто не людей вели, а скотину на убой.       Столовая встретила их гулом голосов и запахом еды, перемешанным с сыростью и гарью от старых плит. Вдоль стен стояли длинные железные лавки, местами с вмятинами и такие же столы. Заключённые заполняли помещение густой, тяжёлой толпой. Они сидели преимущественно кучками: кто-то шумно жевал, кто-то переговаривался, обмениваясь шутками, а кое-где слышались ругань из-за хлеба или места за столом. Многие ели жадно, ссутулившись над мисками, будто боялись, что у них отберут еду. Насух старался сильно не пялится на обитателей этого гнетущего места. Что-то ему подсказывало что это может доставить лишние неприятности. Оказавшись в хвосте длинной, медленно движущейся очереди, он немного вжался, чтобы его не пихнули. Возле раздачи еды каждый хотел ухватить кусок хлеба поновее или порцию побольше. Взяв свою миску, Насух уселся на свободное место за столом рядом со своими сокамерниками. Подсаживаться к новым компаньонам хотелось ещё меньше. Насух с отвращением взглянул на свою миску с едой. Наверное собакам на улице еду в миску поприличней кладут. Сложно было понять было ли содержимое тарелки слепившимся рисом или булгуром, но на вкус оно было как кусок безвкусного клея. И больше чем пару ложек Насух не смог в себя запихнуть. Чай и вовсе больше походил на ослиную мочу. Сейчас бы рагу с бараниной или запечённые кёфте… Сколько себя помнил, кухарки при его матушке, сама мама и последующие женщины, хозяйничающие на кухне дома Шадоглу, готовили это блюдо в сухом виде с картошкой и овощами. Азизе как-то раз приготовила их в томатном соусе, с какими-то другими специями и с тех пор Насух готов душу продать за эти кёфте. А те воздушные булочки с сыром и оливками, которые Азизе бывало пекла к чаю. Ей богу, тех булок он мог бы сам умять целый поднос как семечки. Даже обычный чёрный чай она готовила как-то по-своему от чего он получался чрезвычайно вкусным и согревал сердце. Аллах, лучше об этом не вспоминать, не то он удавится собственной слюной.       Его мысли прервал тихий голос. Самый младший сосед по камере — смуглый паренёк, на вид котрому годов немного меньше чем Хазару, чуть наклонился к Насуху и оглядываясь на остальных, с настороженностью спросил. — Ты будешь это доедать? Насух машинально взглянул на свою миску с едой и собирался отодвинуть её этому худощавому бедолаге. Но не успел он протянуть миску, как надоедливый тип замахнулся на паренька ложкой и промазав, влупил рукояткой по столу. — Куда?! А с братвой ты значит не делишься? Ишь ты, в одну рожу собрался всё умять. — он нагло забрал миску с едой себе и стал по ложке рассыпать в тарелки остальных заключённых, что сидели за этим столом, предварительно положив себе побольше. — На всех поделим, раз наш паша харчами перебирает.       По возвращению в камеру всё, что хотелось так это залезть под одеяло и отвернуться к стене чтобы никого не видеть. Не очень бы хотелось ложится в потасканной одежде в постель (чистота которой тоже вызывает сомнения), но в помещении было жутко холодно. Так как пальто у него забрали перед тем, как запереть тут, а пиджак совершенно не спасал от холода в этой бетонной коробке, где ветер проходил через щели в окнах и дверях, Насух успел продрогнуть до костей. И тонкое одеяло совсем не держало тепло. От холода уже неприятно першило горло. Постоянно хотелось чая. Но от этой безвкусной дешёвой бурды никакого толку не было. Даже когда соседи по камере один за другим начали затихать, Насух нервно ворочился с боку на бок. Где такое видано! Разве ему — уважаемому, благопристойному человеку подобает находится здесь со всяким сбродом? Не хватало только ещё, чтобы Хазар с Джиханом прознали об этом недоразумении. Иначе хлопот потом не оберёшься и без того незавидная ситуация между ними всеми лишь усложниться. Мысли сами собой снова потянулись к Азизе.       Как-то раз по нелепой случайности он порвал свой любимый пиджак. На рукаве сбоку по шву пошла неаккуратная дыра. Насух жутко огорчился, а когда на следующий день не обнаружил его на том же месте куда положил, занервничал. Особенно после заключения Азизе на его ворчания, что этому пиджаку давно пора на покой (оно может и так. Однако, он ведь так удобно сидел на нём и цвет ничего). В голову пришла только одна мысль — Азизе выкинула его и глазом не моргнула. Когда он принялся рыскать по дому в надежде всё же найти пиджак, Азизе спокойно объяснила, что вещицу она вовсе не выкинула, а отложила, чтобы зашить. И вдруг, к его удивлению, притащила откуда-то швейную машинку — бог весть, где она её откопала и как давно та пылилась в доме. Насух остановился рядом и с лёгким изумлением и невольным восхищением наблюдал, как руки Азизе легко справлялись с машинкой. Он с удивлением отметил, что не каждая женщина их круга взялась бы за иглу с такой сноровкой. Многие на её месте давно доверили бы дело портному и не морочили бы себе голову, но в тот миг в Азизе была какая-то особенная простота и хозяйская уверенность. Увидев свой пиджак полностью заштопанным, выглаженным и выглядевшим как новенький, Насух буквально расцеловал свою супругу, в руках которой даже камень мог обрести вторую жизнь, если она захочет, что уж говорить о его сердце, которое сдалось ей.       Всю ночь его сознание было приковано к любимой. Красивое лицо Азизе вставало перед глазами снова и снова: её улыбка, беспокойный взгляд и её голос. Мысли душили, будто петля: что с ней сейчас? В безопасности ли осталась дома? Знает ли она, где он…и почему до сих пор не приехала? С каждым витком эти вопросы становились тяжелее и беспокойнее, не давая ни минуты покоя. Лишь под утро, когда усталость окончательно одолела, Насух начал проваливаться в тревожный полусон. Однако, противный лязг палок по решётке и крики охранников, оповещавших всех заключённых о наступления утра, вырвали его обратно в реальность.       В один из бесчисленных дней Насуху посчастливилось попасть в день, когда всех выводили в душ. Если, конечно, обшарпанное помещение с кафельным полом и несколькими душевыми трубами без перегородок можно так назвать. На эту роскошь, которую, как он понял, заключённые могут позволить себе в лучшем случае два раза в неделю, каждому отводится не более десяти минут. Этого времени, наверное достаточно, чтобы выполоскаться в ледяной воде. Горячая вода, подаваемая от котла, как правило, заканчивалась на первом десятке заключённых. Щеголять в этом клоповнике в рубашке и пиджаке не лучшая идея, как и надевать потасканные вещи на чистое тело казалось противным, но ещё более унизительным было это вырядится в тюремную одежду. Это ему ещё повезло! В отличии от других, ему РАЗРЕШИЛИ не надевать тюремную одежду, оставить свою прическу и усы, даже обручальное кольцо не отобрали. Даром Насух раз поинтересовался у одного из соседей есть ли у них что-то вроде прачечных, куда можно сдать вещи. Так тот тут же поднял его на смех, прибавив, что у них не только прачечная, но и прислуга-обстирка имеется. Оказывается, все вещи заключённые стирали вручную, что не казалось бы Насуху проблемой, если бы у него было мыло. Причём вещи все эти люди стирали тем же мылом, которым мылись в душе и которое не обязательно могло принадлежать одному человеку (то бишь «братва может долгануть тебе своё или позаимствовать у тебя твоё»).       Поначалу, конечно, бесило буквально всё. Насух чувствовал себя не человеком, а фигуркой, которую переставляют по заранее нарисованному маршруту. Было унизительным не иметь права выбора — за тебя решали когда тебе спать, когда есть, а когда наматывать круги по тюремному двору вместе со всеми. Как ещё в туалет разрешили ходить по нужде, а не графику. Но с каждым днём сопротивляться становилось всё труднее. Организм сам начал подстраиваться под этот навязанный распорядок. В какой-то момент Насух понял, что живёт «от звонка к звонку», от завтрака до ужина, что время для него перестало быть непрерывной рекой и превратилось в маленькие замкнутые отрезки, в которых и заключалась его жизнь.       Среди своих соседей по камере Насух по прежнему чувствовал себя белой вороной и совершенно не намеренный выказывать даже напускное дружелюбие, по прежнему держался от них подальше. Но их кажется лишь забавляло то, как он сторонился их общества. Как минимум дурацких подколов самого борзого типа Насуху точно не удалось избежать. За недолгое до отбоя время, когда камера немного притихла после ужина, двое сокамерников, перетирая местные сплетни, достали из-под нары самодельную доску для нард. Это был старый кусок фанеры, на котором, по всей видимости зажигалкой, аккуратно выведены треугольники. Краска от ручки кое-где расплылась, но рисунок был чётким, будто на настоящей фабричной доске. Фишки тоже выглядели странно — часть из них была пуговицамм, а вторая часть из косточек оливок. Кубики же были кривые, вырезанные из мыла, с точками, проставленными ручкой. Надоедливый тип уселся во главе стола, привычно щёлкая костяшками. Рядом устроился его дружок. Кажется того звали Тарыком. Даже находясь на своей койке, от внимания Насуха не ускользнуло как тот и дело уступает, делая «удобные» ходы, лишь бы не обидеть своего придурошного товарища. Вскоре Насуху надоело за ними наблюдать и он собирался лечь спать пораньше, надеясь забыться во сне. Он взял свою подушку и вдруг заметил как с той посыпался песок, а вместе с ним зазвенело что-то твёрдое. Нахмурившись, он провёл пальцами по шву и почувствовал хруст мелких камешков, впившихся в набивку. Насуха пронзило раздражение и он не глядя, швырнул подушку в сторону. Отлетев, та глухо шлёпнулась под ноги Тарыку. До этого увлечённый партией в нарды со своим дружком заключённый, обернулся. Кубики, покатившиеся по столу, застыли. Поймав его виноватый взор, который он тут же поспешил отвести, Насух сразу же просёк чьих рук была эта пакость. На перепалки не было никаких сил. Потому Насух лишь тяжело выдохнув, отряхнул постель от песка, откинул одеяло и молча лёг. Вдруг со второй койки над ним, в щели между стеной протиснулась рука молодого парня с подушкой в руках. Кажется паренёк таким образом хотел выразить ему свою благодарность, если эти дикари вообще способны здесь на такое (или и вовсе что-то потребовать потом взамен, как это часто бывало тут) за то, что он единственный из них троих не доставал и не шпынял его. Но Насух небрежно пнул подушку рукой, давая понять что не нуждается в его помощи и рука с подушкой ускользнула обратно наверх. Кто бы мог подумать, что этот невинный жест со стороны паренька не останется без внимания…       Сегодня завтрак подали прямо в камеру. Металлическая дверь с лязгом отворилась и через узкий проём протиснули облупившийся поднос, на котором стояли грубые алюминиевые кружки, миски и тарелки. Завтрак состоял из чая (сегодня даже с парой кусочков сахара), одного варёного яйца на человека, ломтя сухого хлеба, маленьких кусочков брынзы и пригоршни уже рыхловатых чёрных маслин. Все тесно расселись за маленьким деревянным столом, который то и дело покачивался на неровных ножках, будто собирался вот-вот сложиться. Самый младший паренёк привычно разлил чай всем по кружкам. Как Насух заметил, он в силу юного возраста или местной иерархии был у сокамерников на побегушках. Насух ещё не очень вник в тонкости местных правил и взаимоотношений. Да в общем не особо-то и хотелось. Парнишка едва успел разломить хлеб и поднести к губам первый кусок, как самый старший сосед по камере заговорил к нему. — Так что, мелкий. — обратился он с холодной усмешкой. — Вчера у нас тут один без подушки остался, а ты такой добрый — свою собрался отдать. Выходит, у тебя всё лишнее, раз можешь раздавать? А я и не знал. Парень опустил глаза, не зная, что ответить. Высокомерный тип бесцеремонно подтянул его миску и высыпал содержимое себе. — Раз другим помогаешь, значит сам не нуждаешься. Сегодня позавтракаю я. В камере повисла напряжённая тишина. Увидев как мальчуган жадно смотрит на них всех, Насух молча отсыпал ему немного своей порции и отдал один кусочек сахара. Он никак не может привыкнуть к отвратности еды здесь в то время, как эти друг у друга кусок из горла выдерут. Глаза парня благодарно блеснули и не успел он съесть и половины полученного, как тип, видимо мнящий себя авторитетом камеры, протянул руку и небрежно, с презрительной ухмылкой, смахнул еду парнишки со стола. Яйцо со стуком покатилось по полу, хлеб упал рядом, кусочки брынзы и маслины разлетелись по пыльному полу. Паренёк, словно ужаленный, бросился собирать свою еду, хватал крошки руками, даже пытался сдуть грязь, чтобы потом хоть как-то закинуть еду обратно в рот. Как тут борзый тип неторопливо поднялся и преодолев расстояние в пару шагов, без слов пнул парня ногой в бок. Тот, вскрикнув, свалился на пол и закрылся руками. В то время как нападавший продолжал пинать его ещё и ещё — по рёбрам, по ногам, даже по спине. Высокий молодой мальчуган вполне мог дать этому немолодому козлу отпор, но вместо этого он беспомощно скрутился калачиком и закрыв голову руками, продолжал молчаливо терпеть удары. Тогда Насух не выдержал и в одно мгновение бросился на того полудурка. — Ах ты шакал паршивый! Не пробовал ли найти себе соперника равного по силе? — схватив его за шею сгибом локтя, он повалил этого пса на пол. Тот выругался, извернулся и скинув Насуха, резко вскочил на ноги. — Ты я вижу, паша, совсем рамсы попутал! — в глазах его пылала злоба. Он не ожидал, что кто-то в камере осмелится поднять на него руку, да ещё и при всех. Уязвлённый и разъярённый, он тут же бросился на Насуха с кулаками. В пылу драки никто не заметил как в камеру на шум влетели надзиратели с деревянными дубинками и скрутив их обоих за руки, прижали к стене. — Что вы уже не поделили, придурки? — рявкнул один из надзирателей. — Начальник, а никто не говорил мне, что к нам подсадят такого буйного. — тяжело дыша, прохрипел осточертевший тип с насмешкой рассвирепевшего животного. — Паше впору преподать урок хороших манер.       Насуха притащили в карцер. Это место служило наказанием для тех, кто нарушал порядок внутри тюрьмы. Теперь он вынужден отбывать своё наказание здесь. Хотя, можно ли назвать это наказанием, если учесть что ему наконец не придётся делить камеру с кем-то ещё. Тусклая лампа под потолком дрожала, кидая по стенам тени и воздух в камере стоял спертый, пропитанный сыростью и чем-то металлическим — то ли запахом ржавчины, то ли крови. Лицо пульсировало от тупой боли. Гулкий жар расползался от переносицы к скулам, будто под кожей медленно растекалось пламя. На вид тот надоедливый тип был всего на пару лет старше от Насуха. Щуплый с виду, явно проигрывая ему в весовой категории, но движения того оказались проворнее, жёстчё, отточеннее. Этот придурок похоже разбил ему нос и не только. Каждый вдох отзывался в груди острой болью, точно в рёбра кто-то вогнал раскалённые иглы. Когда Насух попытался глубже вдохнуть, что-то противно хрустнуло где-то внутри и он стиснув зубы, зашипел. На языке стоял вкус железа. Тело гудело, будто после сильной лихорадки. Он присел на край железной лавки, приваренной к стене и какое-то время просто сидел, не двигаясь.       Когда ему стало чуть легче, он принялся тарабанить по двери и требовать объяснений. Пусть бы лучше управу нашли на того наглого оборванца. Но ответом ему была тишина. Уже в первый день…или дни, он понял что это не сработает. Никто не станет его слушать и разбираться. Постепенно всё начало сливаться в одно длинное серое мгновение. С его возможностями и стараниями адвоката Насух по истечению дисциплинарного наказания вполне реально теперь мог просто-напросто перевестись в другую камеру. Но какой смысл шататься из камеры в камеру и в каждой встречать вот такого зарвавшегося придурка? Оставалось только одно — либо потерять себя и быть на побегушках (переждать молча, не привлекая лишнего внимания у него, видимо, плохо получается), либо обрести силу. Для того, чтобы не потерять уважение к себе же и закалить свой дух пришлось вспомнить тренировки из армии. Пространство в карцере не располагало к свободе — несколько шагов туда и обратно, да железная койка к которой лип холод. Посему приходилось включать всю свою изобретательность. Каждое движение отдавалось болью, ломило рёбра, ныли плечи, сводило руки. Но с каждой новой попыткой тело становилось чуть послушнее, дыхание ровнее, а разум яснее. Тренировки быстро становились изматывающими из-за слабой вентиляции. На одних хлебе с водой и когда-никогда пресной похлёбке тоже особо сил не наберёшься. Но никакого другого выхода у Насуха не было. Он пообещал себе выйти отсюда в лучшей физической кондиции, чем зашёл. Насух верил, что если тело будет слушатся, то и душа так легко не сдастся. Тем более, что ничто его здесь не отвлекало, вдобавок активные движения помогали справится с жутким холодом и не сойти с ума. С каждым разом он ощущал, как его мышцы становятся плотнее, как внутренняя растерянность уступает место твёрдому, упрямому спокойствию.       Привычную бесформенную тьму и гнетущую тишину нарушил раздавшийся за окном короткий хлопок, что больше походил на отдалённый выстрел. Насух вздрогнул и машинально поднял голову. Ещё один, потом второй, третий — теперь уже ближе, перекатистее. Он замер, прислушиваясь. Может на свадьбе стреляют? В их краях такое случалось нередко: радость выражали шумно, с огнём и грохотом. Но звуки были не ритмичные, а вспышечные, будто рвались не патроны, а петарды. Насух приподнялся с койки и подошёл к крошечному окошку под потолком. Да только едва ли можно было что-то увидеть сквозь металлическую решётку, которой заложено мутное окно… в этом месте в принципе не было никаких ориентиров времени. Свет почти не менялся за окном и Насух до сих пор не понимал когда день, а когда ночь. Время растворилось для него, превращаясь в вязкое ожидание.       Судя по тому, как охранники за дверью переговаривались между собой: один был недоволен, что сегодня его день дежурства, второй хвастался рассказами о том, что купил в подарок своей семье, третий сетовал, что жена поставила дома ёлку и заставила его покупать детям подарки — только один вывод напрашивался. Точно! Вероятнее всего сегодня новогодняя ночь. Насух опустился обратно на нары. Новый год…такое чуждое, будто из другой жизни слово. Насух вдруг подумал о ребятне Асланбеях. Из-за работы он не помнил, когда последний раз говорил с кем-то из них. Из недавнего Азизе, кажется, упоминала, что у них должны были начаться зимние каникулы. Вскоре, как Насух наладил бы дела в Адане, они даже планировали наведаться в Карс, погостить немного. В груди вперемешку с теплом восстала тихая, щемящая тоска.       Юсуф, сидя за холодным металлическим столом, то и дело бросал взгляд на дверь. Он нервно тёр ладонями колени, чувствуя, как сухость и тревога сводят горло. Когда за дверью наконец послышались шаги и скрип замка, он тут же встрепенулся. Стоило Насуху зайти, как его взгляд скользнул за спину Юсуфа. На секунду в его глазах мелькнуло разочарование, быстро скрывшись за привычной бравадой. Очевидно, кого Насух ждал увидеть на его месте или хотя бы вместе с ним. Всё же его цепкий взгляд вспыхнул радостью. Он точно был рад видеть хотя бы одного близкого человека в этих холодных стенах. Только вот… Юсуфу стало тяжело на душе от того, как всегда насыщенное солнцем лицо названного брата теперь стало бледным, почти серым. Под глазами залегли тени усталости. Весь он был помятым, уставшим. На скуле, губе и носу виднелись ссадины. Юсуф поднялся, инстинктивно протягивая руки, но конвоир резко оборвал его. — Без контакта! Не положено. — обьяснил он и отошёл назад. Переглянувшись с Юсуфом, Насух метнул в конвоира презрительный взгляд. В самом деле, будто Насух числился опасным преступником, переубивавшим половину Мидьята! — Что это с твоим лицом? — Юсуф не выдержал, обеспокоенно кивая на ссадины. — Кто тебя так? — Ерунда. — усмехнулся Насух. — Пришлось надрать задницу одному отморозку. — положив локти на стол и чуть подавшись вперёд, он уже тише, почти шёпотом, спросил. — Как там обстоят дела дома и на фирме? И…Азизе? Она в порядке? — Насух… — Представляешь, адвокат уверял меня в том, что это Азизе сделала донос. — тем временем не унимался Насух. — Ну чушь же собачья! — Насух, я был дома и говорил с Фирузе. — Юсуф замялся, не решаясь говорить дальше. И представлять не хотелось какой только болью ударят его слова, которые стали в собственном горле комом. Но Насух всё ещё ожидающе смотрел на него. — Она, глядя мне в лицо, сказала то же самое. Азизе рассказала ей о письме с пистолетом и велела позвонить в полицию. Насух всмотрелся в него с почти мучительной требовательностью, будто силой взгляда хотел вырвать у него правду, которая опровергнет сказанное. — А с Азизе ты говорил? — в его голосе зазвенел гнев, смешанный с растерянностью. Насух нетерпеливо заёрзал на стуле. — Она собрала свои вещи и уехала. Её нет дома, и, как я знаю, до сих пор не появлялась. — Юсуф не мог выдержать его взгляда. Не мог справиться со всепоглошающим чувством вины. За что он и сам не знал, ведь его вины в случившемся и подавно не было. Но и быть человеком, принёсшим такую правду совсем не хотелось быть. Как он может отобрать эту веру и надежду. Это единственное, что держит его названного брата на плаву, не даёт сойти с ума и превратиться в одного из тех безликих, смирившихся заключённых, которых видел Юсуф, проходя мимо двора. Но и солгать он не мог. Однако, когда осмелился поднять свою вжатую в плечи голову, заметил как остекленел тёмный взор друга. Тот буквально окоченел от его слов. — Эй, братец! Насух… Юсуфу совсем не хотелось отпускать друга с такой ношей на сердце. Несмотря на то, что это вряд-ли поможет, он готов был вспомнить любую ерунду, лишь бы немного ободрить его, лишь бы он не уходил в таком состоянии. Но Насух уже не слышал его. Он молча встал и направился к двери в сопровождении конвоира.       Так как отбывание Насухом наказания в карцере подошло к концу, его отправили обратно к своим соседям по камере. Всех заключённых как раз загнали во двор для прогулки и он не стал исключением. Когда его вывели во двор, Насух на миг зажмурился. После долгих дней в тёмном, промозглом карцере зимнее солнце казалось ослепительным. Белый снег, рассыпавшийся по земле, отражал свет так ярко, что всё вокруг дрожало, будто мир состоял из тысячи бриллиантов. Кожа на лице вспыхнула от холода. Насух глубоко вдохнул — и лёгкие обожгло ледяным воздухом, напоминая, что он всё ещё жив. От холода дыхание вырывалось паром, оседая на усах и щетине инеем. После глухих стен и темноты это сияние казалось почти нереальным, словно он шагнул из могилы прямо в белый, звенящий свет. Но вместо радости пришло странное чувство отстранённости. Насух стоял посреди двора, где под ногами хрустел снег, а вокруг кто-то из сидельцев уже неторопливо бродил по кругу, перекрикивался, курил и смеялся. А Насух всё не мог оторваться от выцветшего, ледяного, но такого бескрайнего неба. Оно казалось нереальным после узких тюремных потолков.       Поодаль от других Насух машинально слонялся вдоль стены и втягивал в лёгкие воздух, но тот не приносил облегчения. Напротив, с каждым вдохом грудь будто наливалась тяжестью. Всё внутри было спутано, как если бы кто-то одним махом вытянул из него душу. В груди вспыхивала то боль, то гнев, то почти физическое неверие от которого белело перед глазами. В голове звучали слова Юсуфа. Насух никак не мог связать услышанное с реальностью. Соврать Юсуф никак не мог…быть может ошибся?! А если нет… Почему тогда Азизе уехала так надолго и до сих пор не объявлялась? А Фирузе, откуда ей было знать про письмо и пистолет? Тем более, что пистолет лежал в сейфе! Неужели… это всё… всё, что между ними с Азизе произошло, с самого начала было частью какого-то плана?! Разве такое возможно? У Азизе столько было возможностей отомстить ему. Да хотя бы в начале, сразу после свадьбы, когда он только завалился к ней в комнату поговорить о своих мирных намерениях. Ей ничего не мешало выстрелить ему в голову и даже в глазах людей была бы права тогда. Даже в самом своём уязвимом положении, она, преисполненная ненавистью и обидой, могла поступать хотя бы нейтрально. Но вместо этого пошла за ним, когда случился пожар в загородном поместье. Оставалась рядом, когда Махиру вздумалось наставлять на него пистолет. Не могла же она всё это предвидеть, чтобы знать как поступить в той или иной ситуации, чтобы завоевать его расположение намеренно, даже если и успела узнать его хоть немного? Такое же сам дьявол не придумает!       Насух стоял, опершись рукой о холодную стену, чувствуя, как шершавый бетон царапает ладонь, и думал, что всё происходящее это какой-то абсурд. Как с ним такое могло стрястись? Вдруг позади послышался торопливый шёпот и негромкий смешок. Кто-то метнулся тенью между другими заключёнными. Насух обернулся и увидел знакомого худощавого паренька. Тот, оглянувшись по сторонам, быстро сунул за пазуху пару сигарет, полученных из чужих рук и заметив Насуха, замер. Но в следующее мгновение лицо его просияло. Потом, оглянувшись на надзирателя, паренёк сделал несколько быстрых шагов к Насуху. — Глянь-ка… живой, значит. А я уж думал, с концами тебя сплавили! Ещё и подтянулся. Видать, в яме не скучал. — на смуглом лице мелькнула неловкая, но искреняя улыбка. Такую в этих стенах редко увидишь. — Тут слухи ходили, что ты не выдержишь, мол, попросишь перевод, чтоб с хаты свалить. А ты не сдулся и даже вернулся. Не каждый новичок после ямы обратно на хату возвращается. Насух, до сих пор глядевший куда-то поверх голов, вдруг внимательнее посмотрел на паренька. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в выцветшую, на локтях протёртую фуфайку. Ботинки на нём были не по размеру, один совсем разошёлся по подошве. Насух опустил взгляд, потом снова поднял глаза на паренька и задумчиво спросил. — Как тебя зовут, парень? — Братва зовёт меня Мелкий. — ответил мальчуган с какой-то привычной, почти равнодушной ухмылкой. — Но имя же есть у тебя? Парень чуть растерялся, потом на его лице расплылась добрая улыбка. Казалось, его позабавил вопрос. — А! Мелих я. Насух коротко кивнул и указал на синюшний фингал, что расползся под левым глазом мальчишки. — Что это у тебя с глазом? — Мы с одним чуваком резанулись в кости на его передачку и на новые носки. Ему матушка всегда на зиму мандарин и конфет понаприсылает. — поёживаясь от холодного ветра, пожал плечами Мелих. — Я ж немного попросил. А этот не захотел отдавать. Видите ли слишком солёно! Ещё и в глаз заехал за то, что я потребовал своё, между прочим. Насух остановился, слушая поток тюремного жаргона, которым мальчишка сыпал, будто это был их общий язык. Хотя о значении многих слов Насух мог лишь догадываться. Он чуть прищурился и криво усмехнувшись, сказал. — Ты, если хочешь, чтобы я понял, говори по-турецки. Парень беззлобно засмеялся. — Давно ли ты сидишь? — осторожно вопросил Насух. — Четвёртый год пошёл. — А этот тип, ну у которого вечно рот не закрывается. Кто такой? — Ты про Эрхана? — уточнил Мелих и уже тише продолжил. — Восьмой год тут чалится. Он у нас в хате за главного. Тебе бы быть осторожнее и спать одним глазом, тем более после того как ты налетел на него. Эрхан злопамятный тип. И подрезать может! Казалось от слов Мелиха пронзило током. — Да чтоб этот осёл провалился! — злобно бросил он. Не хватало ему ещё какого-то босяка бояться. Голос Насуха прозвучал громче, чем хотелось бы. Несколько человек во дворе обернулись. Он провёл рукой по лицу, стряхивая раздражение и назидательно произнёс. — А тебе, парень, не мешало бы сказать кому-то из охраны, что он тебя донимает. Куда это годится! — Ээ! — отрицательно цокнул Мелих. — Ныть ментам это худшее что можно придумать. Никогда не жалуйся им, а то подпишешь себе приговор. Крыс тут не любят. А ещё… — он поднял взгляд, чуть сощурился, в уголках его потрескавшихся от мороза губ мелькнула насмешливая улыбка. — Перестань смотреть здесь на всех как на тараканов. Здесь всем до одного места кем ты был на воле. Так уж оно… Передачками и сигаретами делись, и братва зауважает тебя. У нас вон ещё хоромы, по сравнению с бараками на десять рож. Живут как блохи, поговаривают, даже спят по очереди, так как коек не хватает.       Насух не знал чего ждать дальше, но знал одно — он должен исполнить то, ради чего затеял брак с Азизе. Он должен защитить свою семью, а в частности Хазара. Даже если тот в самом деле хоть как-то причастен к смерти Мехмета. Насух действовал без проволочек — представ перед следователем, он вскоре заявил о том, что когда Хазар вознамерился помочь Дильшах сбежать, Мехмет разозлился и выстрелил в них обоих. А подоспевший Насух, желая остановить сына от безрассудства, увидел того на земле без чувств и в ответ покончил с Мехметом Асланбеем. Не стоит гадать, чтобы быть уверенным, что Хазара вскоре вызовут на допрос. Хотя Насуху меньше всего хотелось, чтобы кто-то из сыновей прознал о его заключении и как бы он ни старался утаить это через свои связи, долго скрывать такое не выйдет. Насух твёрдо решил — если понадобится, он убедит в этой истории и самого Хазара, чтобы тот не только даже не думал заикаться о своей причастности, но и не тащил груз вины и клеймо убийцы. К счастью или сожалению, он до сих пор не помнит подробности той ночи.       Связавшись с Юсуфом, Насух вскоре получил долгожданную посылку. В коробке было всё то, чего в тюрьме не достаёшь даже за большие деньги: ароматный чай, маленькие баночки с оливками, сыр в рассоле, крупы булгура и риса (благо в камере можно было договориться о кипятке), халва, рахат-лукум, печенье, орехи, семечки, сушёные фрукты, несколько пачек сигарет. Внизу коробки лежала новая тёплая одежда и некоторые вещи личной гигиены. Он предусмотрительно попросил всего этого добра побольше, чтобы поделиться с сокамерниками и чтобы те не зарились безвозвратно одолжить у него что-нибудь. Один Мелих сидел на своей койке и замотавшись в тонкое одеяло, оттуда наблюдал за происходящим. За всё время пребывания здесь Насух ни разу не видел, чтобы ему что-то приходило. Так само в тюремном ларьке он почти ничего не покупал. Эрхан и тот посылку, кажись, от младшего брата получил. — Ну, мелкий, я торчу тебе две пачки! Лови! — неохотно взяв из своего блока две пачки сигарет, Тарык по очереди швырнул их Мелиху. Мальчуган тут же припрятал пачки под матрас. Закончив разбирать свою передачку, Насух сел на койку, прихватив с собой небольшую коробку и негромко окликнул паренька. — Эй, у меня тоже для тебя кое-что есть. Мелих свесил голову вниз, а затем как мартышка ловко перекинулся на нижнюю койку, сев рядом с Насухом. Насух развязал верёвку и достал из пакета пару новеньких ботинок, вручив их мальчишке. — Отец, ты, наверное, перепутал. — мальчуган перевёл на него растерянный взгляд. — Не перепутал. У тебя подошва отлетает, сам видел. Скоро все ноги себе отморозишь. Несмотря на то, что его руки были чистыми, Мелих обтёр их об себя и осторожно, будто боялся испачкать, взял ботинки в руки. Взгляд паренька заблестел, когда он натянул ботинки на свои ноги и он тут же сбивчиво забормотал. — Я тебе… я тебе потом отдам. Ну, как выйду, или… — Перестань! Они твои. — перебил его Насух и вполголоса добавил. — Смотри, чтобы никто не утянул. — Мелих ещё раз осмотрел их с таким детским воссторгом, будто ему слиток золота подарили. Насух с теплом похлопал мальчишку по плечу. — Ну чего ты, это всего лишь ботинки. Парень поднял свои тёмные глаза и покачал головой. — Нет, отец, это не просто ботинки. — Теперь заживём как на курорте! — сложив руки за голову и качнувшись на табуретке назад, присвистнул Эрхан уже порывшийся в чужих передачках. — Главное чтобы совесть дала жить спокойно. — хмыкнул Насух. На что Эрхан не остался в долгу, приняв услышанное за упрёк в свою сторону. — Это мне говорит тип, который грохнул сынка Асланбеев, а потом бабу Нихата взял себе? В камере стало тихо. Тарык с Мелихом настороженно переглянулись. Насух впился в Эрхана испепеляющим взглядом, едва сдерживаясь, чтобы не схватить того за грудки. — Не лезь не в своё дело! Не смей! — угрожающе выставив указательный палец, процедил он сквозь зубы. — Да чего ты?! Не кипятись ты почем зря. Мне нет дела до твоих грешков. — беспечно проговорил Эрхан и едва заметно ухмыльнулся. В его чёрных глазах мелькнул знакомый хищный блеск. Он нащупал слабину и теперь с откровенным удовольствием давил туда. — Но…мне даже жаль тебя, паша. Если бы ты знал какую дрянь тащишь в свой дом, то и наши нары не занимал бы. Азизе…она же чокнутая! Она всегда мало с головой дружила, вечно совала свой нос куда не просят. Нихат, помню, ей пару раз на орехи задал. Думаешь помогло? Другая бы как шёлковая была. С такой даже шайтан не уживётся. Поэтому не кисни. — хохотнул он, скривив губы. — Скажи спасибо, что не грохнула тебя как предыдущего своего муженька. Тот тоже…не пойми чего нашёл в ней. — Хватит! — вздохнул Насух и как можно безразличнее добавил. — Я ничего не хочу слышать об этой женщине. По-человечески тебя прошу. Для Насуха давно не в новость, что многие люди считают Азизе вездесущей и властолюбивой натурой…но что-то выбивалось из знакомой картины. Тревожное чувство зацепилось за слова о том, что на Азизе якобы не было управы. В том контексте, в котором это было произнесено, большинство указывало на то, что разногласия Азизе с Асланбеем вряд ли обходились просто руганью или молчанкой. Слова Эрхана всё ещё звенели в ушах, оседая тяжёлым гулом где-то в груди. Этот шакал говорил об Азизе с презрением, как говорят о непокорной собаке, которую нужно приструнить. Насух не мог оставить в покое эту мысль. Да, он сам не был святым и Азизе сложно назвать покладистой. Она безо всякого зазрения, била по самым больным местам, порой не выбирая выражений. И это несмотря на то, что он, да хотя бы как минимум физически в два раза сильнее её, а она сама находилась под крышей его дома. Рядом с ней он не владел своим терпением, но вместе с этим был беззащитен. В начале их пути Азизе виделась ему невыносимой, заносчивой, однако, её несгибаемая воля как обескураживала, так и обезоруживала. Ломать эту женщину казалось совершенно немыслимым. И это Азизе знала? Такой исход предвидела, или идея о мести пришла ей со временем, когда она стала замечать его интерес к ней?       Насух с самого начала ловил себя на мыслях, что если мирно не получится, если эта упрямая до безрассудства женщина возжелает крови, то лучше он выстрелит себе в голову, чем причинил бы ей зло, которое может сделать человек, зовущий себя мужчиной, по отношению к женщине. Сколько бы ни угрожал ей и ни предупреждал, по-настоящему не смог бы с ней ничего поделать. Даже если этой женщиной была Азизе Асланбей…особенно если это была Азизе. То есть Насух не знал, поступил ли бы он также, будь на месте Азизе другая женщина и предложил бы ли он другой этот брак…       На этом россказни Эрхана не заканчивались. Как оказалось, тот в прошлом был что-то вроде телохранителя Нихата и его правой рукой. Он работал в доме Асланбеев управляющим по охране дома и хозяйству до тех пор, пока после смерти мужа Азизе не прогнала его и на его место не взяла Суата. Эрхан же, кажется смекнув, где находится уязвимое место Насуха, время от времени заговаривал об Азизе, прикрываясь «восспоминаниями с воли». Насух почти не узнавал в рассказах этого придурка ту Азизе, которую успел узнать… если всё то, что Насух знал о ней, вообще было правдой.       Поначалу Насух пытался считать дни, чтобы умственно понять как обстоят дела на той же фирме и как скоро он сможет увидеться с близкими. Но эти расчёты быстро стали бессмысленными. За крошечным окном менялись только оттенки серого: рассвет сливался с вечером, ночь с утром и уже нельзя было понять сколько суток прошло. Сначала это раздражало, потом выматывало, а затем… стало всё равно. Без разницы день сейчас или ночь, понедельник или вторник. Насух поймал себя на мысли, что почти уже не ждал ни свиданий, ни вестей, или писем. Потому что возвращаться стало некуда. А куда возвращаться без Неё? Ради чего бороться, строить, надеяться? Возможно ради сыновей, однако, и они уже взрослые, каждый со своим путём, будущим в котором они построят свой очаг. Давно пора было признать, что той большой семьи, не идеальной, но держащейся друг за друга больше нет.       Не так давно Юсуф снова наведался к нему и сказал что Азизе по прежнему не появлялась в Мидьяте, а затем помнувшись немного, поделился своими подозрениями о том, что она могла всё продумать с самого начала и…поддалась ему намерено, ожидая удобного случая чтобы расквитаться с его семьёй. Насух не знал что на это ответить и он настоял чтобы Юсуф немедленно отправился в Карс и поискав Азизе там, хоть из-под земли достал её.       Насух всё прокручивал в своей голове моменты с Азизе, пытаясь вспомнить хоть один случай, где можно было усомниться в том что все эти любовь и доверие Азизе были её игрой. В какой же момент это произошло, когда началось? Можно ли так искусно изображать любовь? Если бы она хотела мести, разве не появилась бы сейчас перед ним чтобы позлорадствовать? Судя по её воинственному настрою в начале их брака, она непременно бы это сделала. Почему же не явилась до сих пор? Ждёт ли чего-то? Какой тогда итог её поступка, если она просто сбежала? Или эта разъедающая неопределённость и есть её наказанием для него? Судя по банковским и кадастровым выпискам, протоколам собраний и платёжным ведомостям, что ему через адвоката предоставил заместитель, ситуация на фирме вполне контролируемая и счета были в порядке. То есть Азизе и там при желании могла навести разруху, но от чего-то ещё не добралась в дела Шадоглу. Могла ли эта же женщина, боявшаяся своих чувств, намеренно украсть его сердце? Настолько его ненавидела, что переступила через свою гордость и честь, чтобы задурить ему голову? Он чувствовал себя так, будто проснулся от сладостного сна и вернулся в осточертевшую реальность, которая стала ему далёкой.       Спасением от всех гнетущих, отбирающих воздух мыслей стала работа. Несмотря на хлопотания адвоката, чтобы его жизнь тут была как можно проще (тем более что он, как подследственный, мог не работать.) Насух попросил дать ему работу в мастерской и в помощники взял себе Мелиха. Это всё же казалось Насуху лучше, чем таскать мешки, разгружать грузовики, подметать во дворе и мыть коридоры. Как-никак, а паренёк был внимательным, нескандальным, исполнительным. Между ними в ходе работы завязывались простые разговоры. В этих разговорах было что-то человеческое, то, чего так не хватало в мире, где каждый день похож на предыдущий. Со временем Насух раззнакомился и с другими некоторыми заключёнными, делая в их камеры табуреты, полки, столы. К тому же труд не только возвращал контроль над своей жизнью, пусть и мнимый, но и разгружал голову, заставляя мысли двигаться размеренно и неторопливо, как лезвие ножа по заготовке. Здесь, среди запаха стружки, шелеста инструментов и приглушённого света, Насух находил умиротворение. Более того, работа приносила свои дополнительные материальные привелегии врооде дополнительной еды или даже права на более длинные прогулки.       Мастерская располагалась в дальнем крыле тюрьмы в виде полуподвального помещения с низким потолком и оконцами под самым сводом. Через них едва пробивался тусклый дневной свет и оттуда всегда тянуло пронизывающим холодом, от которого сводило пальцы. Стены были покрыты известью, кое-где облетевшей пластами. Здесь постоянно гудел токарный станок, где-то стучал молоток и этот ритм странным образом давал ощущение жизни. В первое время Мелих робко выполнял простейшие поручения Насуха: подавал гвозди, держал доску, подметал стружку. Но постепенно его действия обрели уверенность и он брался за более сложные задачи. Иногда в перерыве между работой они с Мелихом сидели на самодельных табуретках, пили чай из жестяных кружек и говорили о течении времени, о родных краях, о том, как пахнет утро после дождя (Мелих поделился, что для него это запах свободы) и как быстро проходит молодость. Труд спасал их обоих, наполняя смыслом то, что вокруг казалось бессмысленным. — Как оно так вышло, что ты протираешь штаны здесь, вместо того чтобы идти навстречу тому, что уготовила тебе молодость? Мелих усмехнулся, уловив как Насух пусть и спрятал любопытство за шуткой, но был осторожен в словах. Всё же с расспросами о причине местонахождения здесь надо быть аккуратнее. — Так и спрашивай, за что срок мотаю. — парень присел на корточки и принялся стругать доску. — Было дело… Девчонку мою не отдали мне. Мы с ней ещё с детства друг за другом бегали. Всё думал, поженимся, когда на ноги встану. Отец её сказал мол, ты, Мелих, без рода, без двора, куда тебе, сопляку, в нашу семью. Нашёлся богатенький один. Вот ему и отдали. Продали красоту моей Бихтер этому пижону. А она не могла пойти против воли родителей. Украли мою любовь у меня из-под носа. — говорил он, не глядя на Насуха, будто делился не чем-то личным, а тем, что ел на обед. — Я тогда башкой поехал, честно! На свадьбу их примчался, стоял за забором, как пёс под дождём. Она танцует, глаза в пол… а я гляжу и у меня внутри всё рвётся. Этот хлыщ относился бы к ней хуже, чем к прислуге в доме. Потом… — Мелих повёл плечом, будто стряхивая воспоминание. — Потом в ту же ночь его и приложил. Вот мне и впаяли десять лет. — Скажи, парень… — Насух замешкался, подбирая слова. Не хотелось, чтобы его слова звучали с укором. — Неужели другого выхода не нашлось? Мелих выдохнул и положил рубанок на стол. — Предлагал я ей свалить, отец. Думал, заберу Бихтер, сбежим куда глаза глядят. А она ни в какую. Сказала что не откажется от любви, но и от родителей тоже не откажется. Так и живём каждый в своей тюрьме. — Вы больше не виделись? Она ни разу не пришла? — Не положено. Вдове такого уважаемого человека не подобает якшаться с таким пропащим как я, к тому же убийцей её мужа. Не дай Аллах, пусть и не приходит. — с какой-то тоскливой отчаянностью проговорил он, понурив голову. — Возможно Всевышний ещё покажет мне дни, когда я выйду отсюда и хотя бы раз где-нибудь случайно увижу её, хоть издалека. Я б, может, и дышать легче стал. Насух смотрел на Мелиха и не находил нужных слов. Едва ли у него, такого же нелюбимца судьбы, найдутся такие, которые не насыпят соль на незаживающие раны. Однако, Насуху вдруг вспомнилось, как мальчуган вскользь упоминал, что он рос без отца. — У тебя же ещё мать осталась, верно? — Она умерла два года назад. — глухо выдавил парень. — Я надеюсь там ей будет лучше, чем здесь ждать своего непутёвого сына. В мастерской уже стемнело, лампа под потолком подрагивала неровным светом по свежеструганным доскам. Вдруг в дверях показался надзиратель и уведомил о том, что прибыл адвокат Насуха. Но тот даже не поднял глаз от кромки стола, которую шлифовал. — Передайте, что я отказываюсь от встречи. Лишь на миг брови надзирателя неодобрительно сползлись к переносице. Он протянул какую-то бумажку. — Тогда распишись вот здесь. Насух взял у него ручку и начеркал подпись также ровно и решительно, как отрезал лишнее дерево. Когда дверь за надзирателем закрылась, Мелих выпрямился, стукнул ладонью по столешнице так, что взметнулись опилки. — Ты чего это, отец?! Что это за дела? — возмутился он, глядя на Насуха почти с обидой. — Не поступай так. Может адвокат чего интересного по делу рассказал бы. Насух молча перевернул доску, проверяя ровность угла. — Я человек маленький и у меня нет ничего, что бы я мог потерять, но ты опора ещё и для стольких людей… — горячо продолжал Мелих. — Нельзя так, отец, нельзя! Насух наконец поднял усталый, будто через густой туман взгляд. — Ты закончил кромку у ножки? Давай собирать столешницу. Мелих открыл рот, чтобы хоть как-то встряхнуть Насуха, но потерял все слова.       

***

      После того как отец женился на женщине, что погубив свою семью, угрожала их семье, Хазар уже не знал чего можно ждать от него. Но то, что привело Хазара обратно в Мидьят такого он и в страшном сне не увидел бы. Он не оставлял попыток вспомнить наконец события той проклятой ночи, Но стоило ему только приблизиться к этим воспоминаниям, как виски начинало ломить, будто череп сжимали со всех сторон, в глазах тут же мутнело и подкашивались ноги.       Колючая проволока над двором тюрьмы поблёскивала в сером свете, как зубы зверя, угрожающе нависая над головой. Холодный коридор тянулся бесконечно, тусклые лампы мигали над головой, отбрасывая рваные тени по сырому бетону. Дальние крики, хлопки дверей, визг решёток — всё сливалось в гул, от которого закладывало уши. Казалось время здесь остановилось. Сердце Хазара сбилось с ритма и вспотели ладони. Он не мог поверить как его отец может находиться здесь и ещё не сошел с ума. Страшная мысль о том, что отец может провести тут второй остаток жизни никак не укладывалась. Хазар стиснул зубы, пытаясь подавить поднимающуюся панику.       В любой другой день Насух был бы безумно рад видеть Хазара, обнять его, увидеть его родное лучистое лицо. Но сейчас…ему было…откровенно стыдно встречать сына в этом месте. Как же жаль, что их первая за долгое время встреча состоялась в этих стенах. Разве все те разногласия стоили такой долгой разлуки? Хазар сидел напротив, в его глазах метались растерянность и тревога. — Это какой-то бред, папа! Как такое возможно…откуда пистолет Мехмета вообще оказался у тебя? Насух на миг чуть прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями. — Всё верно. — вздохнул он, потупив взор на собственные, сложенные в замок руки. — Когда до Мехмета, видимо, дошло, что он натворил, он выронил пистолет и опустился перед телом Дильшах. Тогда я увидел тебя на земле… — Насух помахал рукой перед своим лицом. — у меня всё потемнело перед глазами и я уже не помнил как поднял тот пистолет и выстрелил Мехмету в голову. Хазар замер и во все глаза смотрел на отца, не моргая. Что-то было не так, что-то не сходилось, а что именно Хазар не мог понять. Он потёр виски, пытаясь прогнать острую боль, растекающуюся по лбу. Если тем, кто убил Мехмета был отец, тогда почему он так допытывался у него вначале убивал ли он Мехмета? Или он, как и любой живой человек испугавшись того, что убил человека, попросту не знал как в таком признаться? Однако, как бы там ни было, его отец точно не кровожадный убийца, налево и направо убивающий людей! — Почему ты раньше ничего не сказал? Я ведь думал, что… — голос Хазара дрогнул. — лишил человека жизни. — Я надеялся, что ситуация уляжется. Что я смогу хоть что-нибудь исправить, успею найти другой путь. — Насух не сдержал гримасу отвращения, понимая как глупо звучат все эти жалкие оправдания. — Но я не готов был, что клеймо убийцы будут вешать на тебя. Стоило раньше во всём признаться и с самого начала не вплетать сюда ни тебя с Джиханом, ни Азизе. Он замолчал. Ему казалось, что каждая фраза проваливается в пустоту и оборачивается против него. Хазар же долго смотрел на отца, пытаясь соединить в голове две несовместимые вещи — того человека, который учил их с братом жить честно, по совести и того, кто оказался замешан в убийстве, лжи, циничной женитьбе, что казались Хазару жестокими даже по меркам их суровой земли. С одной стороны, теперь он немного понимал злобу Азизе, чей гнев только раззадорился от поступка отца, а с другой… Хазар всё же не мог оставить отца на растерзание судьбы. — Папа, как так? Ещё и на этой женщине Азизе женился! — сокрушённый вздох прокатился по металлическому столу за которым они сидели. — Я с самого начала говорил, что не нужно было этого делать. Замечая на лице Хазара потрясение и бессилие, в груди у Насуха что-то болезненно сжалось. Сын буквально мечтал найти хоть один намёк, что это всё какое-то недоразумение или страшная, но исправимая путаница. Разве это не насмешка судьбы? Он, который всю жизнь твердил сыновьям о чести рода, о том, что мужчина должен держать слово, оказался за решёткой. В нём волнами поднималась горечь, но он не позволил ей проявиться. Насух смотрел на своего мальчика, так скоро ставшего взрослым мужчиной, и думал только об одном — пускай он осуждает его, пускай презирает, сочтёт слабаком и лжецом, пусть даже возненавидит. Насух вынесет даже разочарование сына. Всё это всяко лучше, чем погубить своё дитя, позволив ему гнить за решёткой. — Хазар… Хазару вдруг стало совестно что он не приезжал домой раньше, а приехал сейчас, когда такое стряслось. Не уедь он, может то, что происходит сейчас удалось бы как-нибудь предотвратить. Парень почувствовал легкое прикосновение пальцев отца к своей руке и глаза защипало, к горлу подкатил ком. Поморщившись, он немного опустил голову, чтобы отец не увидел как его взор заволокла пелена слёз. — Мы что-нибудь обязательно придумаем. Я не готов терять тебя так рано. — решительно проговорил он и в этот момент он так посмотрел…в саму душу…как же он был похож на свою мать в этот момент. — Ничего не сделаешь, сынок. Это только мой грех. А за свои ошибки нужно отвечать. — впервые за долгое время отец поднял полный ясности и почти жестокий в своей решимости взгляд. — Одного только хочу…главное, чтобы вы с Джиханом друг другу опорой были. Хазар почувствовал себя маленьким мальчиком. Тем же, который увидев могилу матери испугался, совершенно не понимая как они все будут жить без неё. Как тогда, он буквально окоченел от осознания бесповоротности случившегося. — Папа, я…хочешь…я поговорю с Азизе! — пылко заговорил он. — Возможно мне удастся уговорить её, может выйдет хотя бы смягчить приговор. — Я сам с ней разберусь. Не вмешивайся в это, оставь. — строго отрезал отец. Хазар не желал мириться с мыслью, что отец вот так просто проведёт половину жизни за решёткой. Он понимал как наивно звучат его слова, но не мог сидеть, сложа руки, не мог сдаться и позволить отцу так легко сесть в тюрьму. Мама, Дильшах, а теперь и отец. Сколько ещё ему нужно потерять, чтобы судьба наконец улыбнулась ему?       В камере сгущались тени позднего вечера. За новым, ещё пахнущим свежей стружкой столом Мелих и Эрхан раскладывали карты, вполголоса споря. Их пальцы стучали по столешнице, шуршали карты, а прокуренный голос Эрхана время от времени резал тишину. На верхней койке, поджав ноги и устроившись поудобнее, Тарык — их полноватый, невысокого роста сокамерник держал в зубах сигарету. Он положил под лист бумаги какую-то потрёпанную книгу, используя её как подложку и медленно выводил на листе буквы, сосредоточенно нахмурив брови. Насух заметил, что тот время от времени бросает на него взгляды, будто собираясь что-то сказать. — Эй, паша… лист нужен? Всё равно запас есть. — наконец негромко обратился Тарык и протянул ему лист. Насух покачал головой. — Нет, не нужно. Тарык пожал плечами и неожиданно добавил, смутившись. — Тогда это… прости за песок в подушке. — он почесал затылок и метнув взгляд на Эрхана, виновато скривил губы. — Я думал… ну… не знал, что ты вроде нормальный тип. — Забудь, — спокойно ответил Насух. Тарык вновь повернулся к своему листку. Насух, наблюдая за его действиями, невольно спросил. — Кому пишешь? Тот поднял глаза, чуть удивившись вопросу, а затем с самой простой, не показной теплотой ответил. — Семье. Куда ж ещё? У меня жена дома, две девчонки… младшей уже десять лет. Она была ещё совсем маленькой, когда меня сюда кинули. Толком не знает папку своего. — болезненно усмехнувшись, он стряхнул пепел с сигареты и продолжил. — Когда пишу им… будто дома ненадолго побываю. Так, разговорившись, Тарык поделился, что сидит тут уже шесть лет. Оказывается, раньше он владел небольшой бакалейной лавкой в бедном районе. Но, мало того, что инфляция серьёзно ударила по его делу, так ещё и лавку ограбили. Тогда Тарык, не подумав в своё время о страховке, от безысходности присоединился к политическому митингу, где обещали поддержку малому бизнесу. На самом же деле это был митинг одного из оппозиционных движений. По словам Тарыка, когда начался разгон, одному соседскому парнише сильно досталось и Тарык вместо того, чтобы уносить ноги, пытался вырвать мальчугана. Тогда, к невезению стражей порядка, поймали всего пару человек и Тарыку приписали участие (спасибо, что не организацию) в антигосударственном собрании.       Тарык продолжил строчить письмо, а потом убрал бумагу и заговорил уже живее о своих буднях здесь. Насух слушал его, кивал… но постепенно слова сокамерника начали расплываться, превращаясь в белый шум. Его внимание ускользнуло к доносящейся издалека, где-то из зоны охраны, старой песне. Радио там часто играло фоном, но сейчас эта мелодия ударила неожиданным, живым, невыносимо близким воспоминанием. Это же тюркю бывало играло у него в машине. Ранним утром, когда туман стелился по дороге, Азизе, разнеженная мягким теплом печки в салоне, откидывала голову на подголовник и прикрывала глаза. Уголки её губ на разрумянившемся лице сами собой поднимались в тихой, спокойной улыбке. И тогда Насух почти никогда не мог удержаться. Рука сама тянулась к ней медленно, осторожно, боясь спугнуть хрупкое спокойствие. Он накрывал её ладонь своей и тонкие пальцы сразу мягко и уверенно сжимали его руку. Взмахнув своими длинными ресницами и открыв глаза, Азизе смотрела на него таким тёплым и родным взглядом. Наверное, эта песня и для неё была чем-то большим. Насуху думалось, что она навевала ей те же далёкие воспоминания о юности, о доме, о родителях, которые, возможно, ставили эту мелодию на старом магнитофоне. Разница между ними в возрасте была небольшой, но достаточной, чтобы он чувствовал, что эта музыка родом из её детства так же, как из его. Теперь эта песня звучала так же далёко, как и те мирные будни. Насух перестал слышать возню в камере. Он перестал слышать Тарыка, продолжающего что-то говорить о новом начальнике соседнего блока. Ему вдруг подумалось, что вот бы… хоть на миг ощутить тепло ладоней Азизе и услышать её успокаивающий душу голос. Хоть на мгновение уткнуться бы лицом в её волосы и вдохнуть знакомый аромат, который стал для него домом куда больше, чем стены его поместья. Но от неё остались только звуки далёкого тюркю. И пустота, которая разливалась по груди, будто ледяная вода.       Юсуф, как и просил Насух, вскоре немедленно отправился в Карс к семье Асланбеев. Но каково было его разочарование, когда он не обнаружил Азизе там. Султан убеждала, что её свекровь действительно приезжала, однако, пару дней назад уехала в спешке и где та остановилась известно не было. Юсуф даже Эсму расспрашивал куда могла подеваться её хозяйка, где могла остаться. Но и от неё ничего толкового не узнал. Зато Султан-ханым, до которой долетел местный трёп, осторожно спросила у него, действительно может ли такое быть, что Насух достанет Азизе где бы та ни была и расквитается с ней. Ведь обычай в затеянной войне был один, тем более когда по-хорошему она не захотела. Раньше Юсуф руку на отсечение отдал бы, уверяя что его лучший друг такого бы не сделал. Но сейчас, ему, откровенно говоря, не нашлось что сказать. В последнее время он не узнавал Насуха и гораздо сложнее было предположить что тот выкинет дальше. Сколько раз Юсуф допытывался зачем тот сказал, что убил Мехмета Асланбея. Он был мало уверен в том, что Насух мог убить Мехмета…хотя за Хазара…но не женится же потом на матери убитого! Это как-то цинично, даже для испившего горя Насуха. В конце-концов, к счастью или к сожалению, Юсуф вернулся из Карса ни с чем. По крайней мере, адвокат Насуха как-то упоминал, что Азизе отправили повестку в Карс, чтобы она явилась дать показания. Кто знает, может это даст какие-то плоды. В Мардине же, да и за его пределами, Юсуф обыскал все возможные дома, которые могли принадлежать столь обеспеченной особе. Но всё было тщетно. Эта женщина словно сквозь землю провалилась! Он совсем не понимал мотивации Азизе и что та намерена делать дальше. — Азизе по прежнему не появлялась в Карсе. Ни в доме Шадоглу, ни в особняке Асланбеев её тоже нет, а где остановилась неизвестно. Ни в одном отеле города она не числиться, это я тоже проверял. — Юсуф вдруг замялся и зыркая на Насуха исподлобья, неуверенно добавил. — Но поговаривают, её видели недалеко от мечети Джевата-паши. Насух едва не подпрыгнул на стуле. — Откуда такая информация? Кто говорит? — Эта девочка Сонгюль, которая работала с Фирузе в вашем доме. Я случайно пересёкся с ней на центральной площади, она спрашивала в порядке ли ты. Тогда и сказала, что пару раз так точно замечала Азизе. — Значит район Джевата-паши… — сжав пальцы в кулаки, задумчиво протянул Насух и Юсуфу стало не по себе от того как блеснули его глаза. Тем более, что он недавно попросил перевести на его тюремный счёт немаленькую суму. Юсуф чего только не думал: зачем ему эти деньги, не убийство ли Азизе, не дай Аллах, собрался заказать. Но тогда кому бы он мог поручить такое? Юсуф был уверен, что если рассудок Насуха и помутился от гнева, то стоит опередить его на несколько шагов вперёд, чтобы не дать совершить то, о чём он может потом пожалеть. Откашлявшись, Юсуф попытался прогнать дрожь. — Дружище, ты не скажешь мне зачем тебе такая большая сумма на счету? И что ты собрался делать? Насух какое-то время молчал, не моргая, явно что-то обдумывая. Его взгляд был поразительно спокойным. Слишком спокойным. — Пока я не могу ничего рассказать. — с сожалением качнув головой, вполголоса ответил Насух. Сейчас он больше походил на волка, которого загнали в угол и теперь тот хищно притаился, ожидая удобного случая, чтобы укусить. Это было совсем не похоже на того человека, которого Юсуф знал с детства. — Да что с тобой происходит?! Ты ничего мне не говоришь! — выпалил Юсуф, чувствуя как внутри всё закипает от собственного бессилия. — Что мне думать, а? Я изо всех сил стараюсь помочь тебе. Когда мы с адвокатом пытаемся вытащить тебя из этой дыры, ты закапываешься в неё ещё глубже. Из-за этой женщины забыл о себе и о своей семье. Насух что ни на есть потерял речь. Он глядел на Юсуфа и не мог поверить что этот же человек когда-то разделял его боль после потери Айше и все последующие невзгоды. Да что же происходит с людьми вокруг него, людьми которых он так долго знал?! Он смотрел на Юсуфа, которого знал всю жизнь так, будто видел впервые. — Я не просил тебя возится со мной. Ты волен проваливать на все четыре стороны. — вырвалось с его губ. Юсуф почувствовал этот взгляд полный какого-то презрения и ему неожиданно стало стыдно. Всего на миг. Но стыд лишь ещё больше разозлил. — Как знаешь. — устало вздохнул он и отбросив свой стул, направился к выходу.       Не хватало Насуху ссоры с Юсуфом, так ещё и Эрхан прицепился. Отмотав положенный срок, тот уже собрал свои пожитки и не мог дождаться когда получит освобождение. Снег во дворе падал крупными хлопьями и казался почти уютным, если бы не глухие серые стены вокруг. Время прогулки тянулось неспешно, как обычно зимой. Заключённые ходили кругами, кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то курил, прикрывшись от ветра спиной товарища. Эрхан в этот день был особенно разговорчивым. Он прохаживался по двору и в одной руке держал сигарету, а другой хлопал по плечам тех, с кем хотел попрощаться. — Слышь, паша! — поймав Насуха взглядом, он стряхнул пепел сигареты на снег и оглянувшись, отвёл Насуха подальше. — Я завтра на волю выхожу. Мы как-то так и не поладили нормально. Но вот что скажу тебе напоследок. — начал он тем вкрадчивым тоном, который обычно не предвещал ничего хорошего. — Зазноба твоя — неблагодарная, по гроб долга тебе должна была за твоё добро, а в итоге тебя же и упекла за решётку. Некрасиво оно как-то, не находишь? Хочешь — найду её, скажу пару слов по-мужски. Я так понимаю она где-то на дно залегла. Может мои руки окажутся длиннее твоих. Ты только кивни и вопрос будет закрыт. Насуха захлестнуло горячим ужасом, лицо вспыхнуло яростным жаром. В следующую секунду снег взметнулся под ногами и Насух бросился на Эрхана так резко, что тот едва успел выставить руки. Навалившись сверху, он схватил этого шакала за ворот и почти ударил головой о землю. — Ты не будешь в это вмешиваться! Это только между нами. — прорычал Насух, тряся того за грудки. — Если хоть кто-то коснётся хотя бы волоса Азизе, за это ты ответишь! Если я только узнаю, с тебя спрошу! Надзиратели наконец заметив возню, уже рванулись к ним с криками. — А ну стоять! Разошлись! Насух не сразу усдышал окруживших их надзирателей и обратил на них внимание только тогда, когда те грубо оттащили его за ворот куртки. Налететь на Эрхана было очень опрометчивым шагом, да ещё и у всех на виду, но Насух ничего не смог с собой поделать. Эрхан поднялся, отряхивая снег, фыркнул, но предусмотрительно решил промолчать. Видимо лишний раз не хотелось испытывать судьбу перед самой свободой. А Насуха уже тащили к двери техкорпуса. — Да чтоб тебя, Шадоглу! — сплюнул один из надзирателей. — Мы думали ты угомонился уже. Посидишь в карцере пару дней за драку и подумаешь там.       Несмотря на то, что три дня нахождения в карцере прошли довольно быстро, в душе Насуха вспыхивало что-то беспокойное и нехорошее. Настолько, что он не знал куда себя девать и эти три дня казались ему длинее, чем когда он ранее торчал там гораздо дольше. Насух как никогда раннее был рад вернутся обратно в камеру, спустя три дня заточения среди своих чрезмерно шумных мыслей. — О, Ага, проходи скорее! Без тебя тут совсем скучно было. — крикнул Тарык. — Наконец-то! Давай, отец, садись. Наверняка у тебя уже желудок прилип к спине. — махнув рукой в сторону стола, Мелих вдруг как мышь засуетился по камере. Он засунул руку под свой матрас на койке и пошарив там, вытянул из-под него плотно завернутый в чистую ткань свёрток и протянул Насуху. Внутри лежали половина тонкой и довольно свежей лепёшки, несколько пахнущих солнцем финников, орехи и печенье. — Я тут не немного приберёг кое-что. Насух хотел было отказаться, но голод опять свёл живот. Да и в голосе Мелиха было столько заботы и радушия, что отказ выглядел бы оскорблением. — Спасибо. — Насух переглянулся с Тарыком и протянул ему сверток, чтобы и он угощался. Но тот усмехнувшись, отрицательно мотнул головой. В этот момент Мелих, будто решившись на что-то, снова залез на свою койку. — Это не всё. У меня ещё кое-что есть для тебя. — он пару минут рылся там, точно в бездонном сундуке, пока невесть откуда не вытащил небольшую металлическую коробку от печенья. Мальчишка покрутил её в руках секунду, будто какие-то драгоценности держал и только потом протянул Насуху. — вот…ты только спрячь понадёжнее. Насух тут же открыл крышку и на дне коробочки узрел сложенный в несколько раз тёмный шёлковый платок с золотыми узорами. Сердце Насуха словно сжали в кулак. Осторожно достав платок из коробочки, он ощутил что внутри что-то было ещё. Развернув его, он обнаружил золотое обручальное кольцо, нанизанное на тонкую женскую цепочку. Насух не мог поверить своим глазам. — Азизе… — его прикованный к кольцу взгляд растерянно пополз к мальчишке. Мелих медленно кивнул, подтверждая его догадку. Насух сжал платок с кольцом в своей руке. — Откуда оно у тебя? — Я, между прочим, почти все свои запасы отдал, чтобы повидаться с ней, пока ты прохлаждался в яме. — поставив руку в бок и гордо вскинув голову, наигранно возмутился парень. Насух долго сидел, глядя на кольцо в своей ладони, не решаясь отпустить. Потом он медленно поднял взгляд на парня. Тот стоял рядом, опираясь плечом о стену, скрестив руки, явно ожидая реакции, но стараясь не лезть первым. — Она была здесь… приходила прямо сюда? — неуверенно вопросил Насух, хотя ответ был очевиден. Иначе откуда бы это взялось здесь, уж на проходной это не пропустили бы сюда. Все передачки тщательно осматривались. — Да…да уж она явно не меня ждала увидеть. — усмехнувшись, Мелих опустил глаза и смущённо почесал свой затылок. — Просила передать это тебе. Я и припрятал до твоего возвращения.