Я всё исправлю... Но уже навсегда.

— Ну, неужели совсем никто? Быть того не может! — молодой человек лукаво взглянул на младшего брата, ожидая разъяснений. Чуя вздохнул и растерянно пожал плечами: — Совсем. Я, конечно, думал о том, чтобы начать встречаться с кем-нибудь, но очень быстро понял, что никто не вызывает у меня именно такого желания, — предпоследнее слово Чуя подчеркнул интонационно, надеясь, что старший поймёт его. Тот всегда отличался редкой понятливостью — не зря они были родственниками. Поль Верлен — так звали этого молодого человека — был на десять лет старше Чуи, но это не мешало им находить общий язык, сколько они друг друга знали. Их матери были родными сестрами, а они, соответственно, приходились друг другу двоюродными братьями. Бабушка Поля и Чуи, Утида Минако, в своё время уехала учиться во Францию, да так там и осталась, обретя мужа в лице красавца-француза. Своим дочерям она дала знания японского и французского языков, привила любовь к обеим странам и знания традиций и культур, так что, повзрослев, младшая из дочерей, Сакура, отправилась учиться уже в Японию, выбрав родной город Минако — Йокогаму. Её старшая сестра, Катрин, к тому времени уже была замужем и растила сына. Несмотря на тесную связь между сестрами, Сакура решила остаться на исторической родине матери, когда закончила университет. Поводом для этого послужила её встреча с будущим отцом Чуи, Накахарой Мамору. Когда Сакура родила, Катрин, решив, что не стоит обрывать связи между двумя ветками одной семьи, отправилась вместе с Полем в Йокогаму. Случилось это, правда, когда Поль уже был подростком, а Чуя ходил в начальную школу; из-за разницы в возрасте их матери немного опасались, что мальчики не найдут общий язык, но у тех оказалось много общего. С того момента Поль периодически наведывался в семью Накахара, где его всегда были рады видеть. Что касается общих черт характера, то парни унаследовали любовь к языкам, так что старательно помогали друг другу освоить чуть больше того, что они знали изначально: Поль обучал Чую французскому, а тот его — японскому. Так же обоим была присуща слабость к мотоциклам, машинам и гонкам, и эту тему они могли обсуждать часами; в конце концов, француз даже профессионально занялся автоспортом. И, наконец, оба кузена имели неплохой слух, а потому обходили все бары-караоке, какие только находились в Йокогаме. Сейчас же Поль приехал не один. На протяжении некоторого времени он встречался со своим менеджером, Артуром Рембо, а месяц назад они поженились. Теперь пора было представить своего супруга японской семейной ветви. Чуе он скорее понравился, хотя, на первый взгляд, этих двоих мало что могло объединять. Артур был не такой яркий, более домашний, увлекался кулинарией и к своей работе относился именно как к работе. Но в то же время он был и более тёплым, нежели знаменитый европейский гонщик Верлен. О, да, что отличало Поля в общении с посторонними (но не с близкими людьми) — это его прохладная манера, не допускающая нарушения личного пространства, высокомерный взгляд и привычка скупо отвечать на вопросы. Конечно, подобное отношение к людям, как правило, к себе не располагает, но Поль был медийной личностью, к тому же обеспеченной, а его работоспособностью и увлечённостью любимым делом можно было только восхищаться. А ещё он был очень красив. Высок, но не настолько, чтобы казаться долговязым; хорошо сложенное, подтянутое тренировками, тело; античная лепка аристократически бледного лица, а на этом лице — огромные, голубые, как гортензия, глаза. Чуе достался такой же необычный для Японии цвет глаз — наследие деда-француза. И он считал, что это единственное, в чём ему повезло с внешностью. Он восхищался тем, как природа одарила Поля, и немного ему завидовал. Особенно длинным, гладким волосам бело-золотистого цвета, которые тот убирал в небрежный хвост. Ещё двоюродный брат отличался способностью носить вещи: хоть гоночный комбинезон, хоть деловой костюм — всё на нём смотрелось эффектно. В обыденной жизни француз как раз и предпочитал костюмы, только не деловые, а более свободного стиля и яркого окраса. На Чуе подобное смотрелось безвкусно, вульгарно и просто смешно. Да, он один раз пробовал подобрать себе что-то в магазине, где чаще всего одевался кузен, приезжая в Йокогаму. Искренне порадовавшись, что больше сего зрелища никто не видел, Чуя зарёкся пытаться выглядеть как Поль. За исключением цвета глаз, братья были абсолютно внешне не похожими. Мало того, что Чуе достался низкий рост его матери, так ещё и её же тонкая кость, совершенно не мужская. Плюнув на всё, мальчик активно стал посвящать время занятиям каратэ, чтобы хоть как-то привести тело в более-менее надлежащую форму. Неожиданно для себя увлёкся и стал получать удовольствие от спорта, а так же приобрел уважение мастера своим упорством и трудолюбием. Внешняя хрупкость стала обманчивой, под которой скрывались стальные мышцы. Другие соученики воспринимали его всерьёз и даже поговаривали, что у этого рыжего паренька врождённый дар к боевым искусствам. Если честно, у Чуи тоже изредка возникало ощущение, что он давным-давно знал приёмы, просто в какой-то момент позабыл, а теперь вспомнил. Немало неудобств Чуе так же причиняло его лицо: черты мелкие, словно девичьи, никак не мужские, редкие, но имеющиеся в наличие веснушки, и в придачу — грива огненно-рыжих вьющихся волос, мечта любой девушки! Поначалу он усердно состригал их, но, обретя уверенность в спорте, юноша начал просто укладывать их, чтобы аккуратно смотрелись. Не рискуя больше подражать Полю, он выбрал зачёсанный набок и перекинутый на плечо хвост. Усвоив, что отнюдь не всем идут яркие цвета, теперь Чуя предпочитал оттенки чёрного, графитово-серого, синего, оливкового, изредка фиолетового — что хоть как-то оттеняло его излишне бросающуюся в глаза шевелюру. Поль всегда поддерживал его в занятиях спортом, но искренне считал, что кузен напрасно загоняется по поводу своего роста и внешности. Да, они обращались друг к другу тоже по-особенному: француз предпочитал называть Чую кузеном — как было принято в европейском обществе; а Чуя, в свою очередь, называл Поля в японском стиле — аники. Конечно, с точки зрения грамотности, это было не совсем верно, но, поскольку они оба являлись единственными детьми у своих родителей, а, стало быть, других братьев у них не было, то можно было и опустить глаза на небольшую вольность. Артура же сложно было представить рядом с таким человеком, как гонщик Верлен. Он не был красив, или же ярок, предпочитал неприметную одежду, в социуме вёл себя тихо, но очень воспитанно, и больше всего любил проводить время в домашней обстановке. Как, например, сегодня — он остался дома с Сакурой, которой очень понравился муж племянника, чтобы попытаться освоить японскую кухню. А Чуя повёл брата в Санкэйен — Поль обожал бывать в этом традиционном японском саду в любое время года, ведь там всегда было, чем порадовать взор. К середине июня лилии и лотосы уже зацвели, так что теперь братья наслаждались видом, сидя на одной из многочисленных скамеек сада. — Кстати, извини, если тема будет тебе неприятна, — Чуя очень хотел отстраниться от обсуждения своей личной жизни, точнее, полном её отсутствии, — но как получилось, что ты решился на отношения с Артуром? Вы ведь так непохожи… — Считаешь, что такой человек, как я, не мог влюбиться в столь незаметного мужчину, как Артур? — с усмешкой уточнил Поль, прекрасно понимая, что у Чуи есть причина думать именно так. — Не обижайся, аники, но в твоей жизни было множество мужчин и женщин, готовых дать тебе всё, что ты только захочешь, — вот Чуя и озвучил причину, — и все они были блестящими, светскими, некоторые не просто богаты, а очень богаты. Я до сих пор помню какую-то невнятную историю несколько лет назад, которую потом очень долго обсуждали в прессе — рыжик понимающе улыбнулся, — твой роман с принцессой то ли Монако, то ли Люксембурга… — Не только с принцессой, но и с её женихом, — лениво уточнил француз, глядя вдаль, — они настолько увлеклись, пока пытались меня поделить, что чуть вся их свадьба не расстроилась. Хотя, как по мне, лучше бы они отменили церемонию. Зачем вам брак, если вы не нужны друг другу? Но это их дело. Политика, чтоб её. — Да, так вот, — кивнул младший, решив продолжить, — ко всем своим партнёрам ты оставался холодным и равнодушным. Тебя не привлекало ничто: ни красота, ни нежность, ни деньги, ни положение в обществе. Короче, ничто. Даже творческий талант не вызывал в тебе душевного трепета — архитекторы, дизайнеры, художники — ты со всеми был довольно суров, даже жесток. Почему же вдруг ты обратил внимание на своего менеджера? В какой момент ты понял, что он важен для тебя? — Знаешь, мне даже самому сложно понять, почему именно Артур стал мне дорог, — с улыбкой произнёс Поль. — Он же был рядом со мной несколько лет — с тех самых пор, как мы стали вместе работать. И я никогда не обращал на него внимания. Он был моим пиар-менеджером, мне даже в голову не приходило, что он может любить меня. А насчёт своих мимолётных романов я могу сказать только то, что я никому ничего не обещал. Я слишком хорошо себя знаю, Чуя, и, поверь, мне не хотелось разбивать столько сердец, но я и не пытался кого-то соблазнять. Поль говорил откровенно, как бы странно не звучали его слова. Он не мог не посещать светские рауты и благотворительные мероприятия, хотя его и не привлекали скопления людей и, тем более, журналистов. Он не любил давать интервью, терпеть не мог так называемые беседы с полезными людьми, и предпочёл бы время отдавать тренировкам. Но тем, кому он нравился, кто мечтал провести с ним ночь, или же просто хотел прикоснуться к его жизни — тем людям объяснять что-либо было бесполезно. С ним всегда искали знакомства. Его приглашали везде, к нему подсаживались в ресторанах, с ним знакомились даже в клинике, где он проходил обследования. Поэтому, кроме гонок, Поль любил проводить время только в Провансе, где жила его семья, имеющая свою винодельню; и в Японии у семьи Накахара, потому что в этой стране его, по сути, особо и не знали. Однако броская и необычная для азиата внешность и здесь делала его объектом пристального внимания. — А год назад, на мой день рождения, Артур вдруг пришёл ко мне и вручил подарок, — рассказывал Поль, — это была шляпа, старомодная, но почему-то очень подходящая под большинство моих костюмов. Потом я узнал, что он долго искал её и нашёл в одном из винтажных магазинов. Видишь ли, немногие и лишь самые близкие мне люди знают, что я люблю редкие и старинные вещи. Я нечасто себе их позволяю, потому что свалка в жилище меня не интересует. Но если что-то и покупаю, то это что-то — особенная для меня покупка. А шляпа была хороша, она идеально вписывалась в мою коллекцию. Тогда я и задумался, стал анализировать поведение Артура за все прошедшие годы совместной работы. Он всегда был невероятно деликатен: звонил мне и отправлял сообщения только по работе, никак не навязывал лишнего внимания, старался не раздражать избытком слов… Я ведь не самый лёгкий человек в работе, и вся наша семья это прекрасно понимает. Но при этом он удивительным образом мирился с моими капризами, старался создать комфортные условия для работы и максимально забирал на себя внимание надоедливых журналистов. Я даже перестал задумываться об элементарных вещах: откуда горячий кофе из моей любимой кофейни в моей машине каждое утро? Зачем он тратит время на покупку круассанов, пока я на треке и не собираюсь на ланч? Почему после соревнований он дарит мне каждый раз разный букет цветов? До сих пор помню один из первых — букет розовых анемонов вместе с веткой жасмина! Ничего более неординарного я на тот момент не получал! — Признание в искренней симпатии и символ дружелюбия, — моментально перевёл Чуя. В его школе язык цветов проходили не только девушки, но и парни. Кстати, различие в символике европейцев и японцев они так же старательно изучали. Женственная, но весьма строгая Озаки-сенсей преподавала созерцание природой, этикет и традиции Японии. Её предмет одновременно любили и опасались. Она никогда не повышала голос, хорошо давала материал, но и требовала со своих учеников немало. Чуя искренне восхищался ею и боялся сделать что-то не так. Как-то раз придурок Тачихара без уважительной причины пропустил её урок. На следующий раз она просто его не пустила. И потом тоже. И не пускала она его на свои занятия до тех пор, пока он не сдал ей лично то, что пропустил, причём разом. У бедолаги Мичизу едва крыша не съехала, пока он готовился к экзамену. Урок выучили все. Класс Чуи в дальнейшем посещал занятия Озаки-сенсей в полном составе. — Букет жёлтых тюльпанов тоже вызвал у меня умиление, — говорил Поль, — я же не подозревал, что человек кричит о безнадёжности своих чувств, но принятии этого. Ну, про красные гвоздики, каллы и белые розы я говорить не стану. Как стало потом понятно, он использовал и символику Японии, и традиционный язык цветов, принятый во Франции. А после шляпы и своих наблюдений я решил убедиться, не кажется ли мне, что рядом оказался человек, который не в состоянии даже признаться мне в любви, потому что уверен, что я ему не отвечу. Он подарил мне после очередных соревнований цветы, которые совпали с моим днём рождения. Это были красные камелии — снова ханакотоба… — Очередное признание в любви, — закончил за кузена Чуя, — похоже, он и не надеялся, что когда-нибудь ты решишь узнать, что же он пытался выразить. — Не надеялся, — согласно кивнул Поль, — и эти цветы стали переломным моментом для осознания. Тогда я, сразу после соревнований и получения подарка и цветов от Артура, отправился в наш особняк в пригороде Марселя, ведь вся семья собиралась, чтобы отпраздновать мой день рождения. Как раз во время этой поездки мне и пришлось поразмышлять об отношении Артура ко мне. Цветы я машинально захватил с собой, даже не знаю, зачем. За несколько часов они увяли, но стоило их увидеть нашей с тобой бабушке Минако, — та самая, которая переехала из Японии во Францию, — как она бережно взяла меня за руку и отвела в гостиную, чтобы поговорить. Тогда она с улыбкой сказала: «Дорогой Поль, я не знаю, кто тот человек, что подарил тебе эти камелии, но он очень сильно тебя любит». Почему-то мне страстно захотелось услышать, что она не ошиблась, особенно, когда я распаковал от него подарок и увидел шляпу! Мне вдруг стало так тепло на сердце… как будто в очень морозный день, когда я не мог согреться, кто-то преподнёс мне кружку горячего грога и укутал в плед. Я ясно разглядел того, кого несколько лет не замечал! Уют — вот то, что Артур давал мне с момента совместной работы. И это то, чего я ни от кого не видел. Кроме нашей семьи, разумеется. Я назначил ему встречу в одном крошечном баре, где бывает только публика, которая о нём знает — таких в Париже немного, нечто среднее между кафешантаном и кафешкой из двадцатых. Тесное помещение для большого количества народа, но сносное для малого, чугунная печка в качестве декора посредине, полки со старыми книгами известных писателей и поэтов, состаренные репродукции картин знаменитых художников… В общем, атмосферная забегаловка, но вполне во вкусе тех, кто предпочитает относительную тишину и неплохую алкогольную карту. Там разрешено курить, подают абсент и старый радиоприёмник играет полузабытые французские песни. …Артур немного нервничал, когда получил сообщение от Поля о том, что им нужно кое-что обсудить. К этому прилагался и адрес места, где была назначена встреча. Не желая беспокоить своего возлюбленного по пустякам, Артур немедленно позвонил и попросил уточнить, где есть проблема и можно ли решить её по телефону. — Это не телефонный разговор, Артур, — холодным, как всегда, тоном произнёс гонщик. Менеджер тяжело вздохнул, стараясь, чтобы объект обожания его не услышал. Конечно, он привык к тому, что от Поля не дождёшься лишней улыбки и ласкового взгляда, но подобные манеры заставляли его думать, что он сделал что-то не так и просто не угодил человеку, который ему доверял. Да, единственное, чего Артур смог достичь за годы работы с Верленом — это его полного и абсолютного доверия. И доверие столь ценилось Артуром, что он очень переживал, если ему казалось, что он не оправдывает его. Больше всего он боялся, если по какой-то причине его кумир вдруг догадается, почему же менеджер столь предан ему. Они познакомились случайно, когда Поль Верлен только начал тренироваться на треке, а Артур Рембо к тому времени, окончив юридический факультет, работал в отделе пиара компании по производству гоночных автомобилей. Как уже, наверное, стало понятно, юрист был старше гонщика на семь лет. Благодаря только уму и шарму он мог спокойно заниматься документооборотом фирмы, и в то же время находить клиентов, знакомиться с нужными людьми и продвигать бренд. И как бы банально не звучало про любовь с первого взгляда, но Артуру стоило просто увидеть Верлена на треке… Сдержанный и максимально спокойный за рулём, сосредоточенный лишь на гонке, целеустремлённый, со скандинавской внешностью… и холодный, как воды северно-ледовитого океана. Артур разговорился с его тренером, пока Поль был занят на трассе, и узнал, что молодому гонщику требуется помощник — без талантливого человека новичку будет сложно пробиться в мир спорта. Когда же, спустя полтора часа, юноша покинул трек и подошёл к тренеру, тот радостно представил ему человека: — Знакомься, это Артур Рембо. Он согласился заняться твоей рекламой, и, представь, уже завтра у тебя небольшое интервью на телевидении! Поль окинул своего нового представителя надменным взглядом, от которого стало неуютно, коротко кивнул и отправился переодеваться. Осторожно, постепенно, очень и очень медленными шагами, но в течение нескольких лет Поль смягчился по отношению к Артуру — тому стоило титанических усилий, чтобы Верлен стал с ним хотя бы иногда разговаривать. В конце концов, именно благодаря Артуру, теперь уже знаменитый гонщик Поль Верлен стал официальным лицом той самой компании по производству автомобилей, которую представлял Рембо, когда они познакомились. Непонятно, что именно наплёл юрист своему тогдашнему начальству, но они согласились познакомиться с молодым дарованием, а вскоре после этого был подписан взаимовыгодный контракт. Когда Поль выиграл свою первую гонку, контракт с удовольствием продлили, так же согласившись на спонсирование молодого человека; и по сей день Поль Верлен, Артур Рембо и прочно закрепившаяся на автомобильном рынке компания продолжали работать вместе. Понятное дело, что без Артура, возможно, ничего бы не получилось. И Поль был благодарен ему за все усилия, хоть почти никогда не произносил этого вслух. Он хорошо оплачивал работу своего менеджера и считал, что этого достаточно. Артур же был влюблён в своего работодателя как в бульварных романах — тайно, возвышенно, без какой-либо надежды. Не то, чтобы ему нравились такие ассоциации, но другие на ум не приходили. Через несколько лет знакомства он мог только радоваться доверительным отношениям и заботиться о комфорте дорогого ему человека, чтобы вынужденное участие в общественной жизни причиняло как можно меньше хлопот. И вдруг эта неожиданная встреча в баре!.. Поль никогда не приглашал Артура в бары, да они очень редко даже обедали вместе. Кофе в кофейне, в урванные между тренировками минуты — вот их максимум. А тут… Любимый бар Поля, в котором тот предпочитал проводить время в одиночестве, отдыхая от чужого назойливого внимания, это Артур знал совершенно точно. А теперь он непререкаемым тоном позвал туда своего представителя! Неудивительно, что тот нервничал. Но делать нечего, пришлось заказывать такси и ехать в проход Мольер. Он нашёл работодателя за барной стойкой, задумчиво перелистывающим какую-то книгу; рядом стоял стакан с абсентом и лежала шляпа — подарок Рембо, при виде которой у него дух захватило. Он не знал, как отреагировал Поль на преподнесённый неделю назад презент. Возлюбленный, как обычно, сухо поблагодарил, сказав, что откроет коробку потом. Но если он носит её — это показатель, что Артур, во всяком случае, не ошибся с выбором. В сердце дарителя поселилась тихая радость, которую он выразил на лице, чуть приподняв уголки губ. — Добрый вечер, Поль, — он осторожно присел на соседний стул, — ты хотел меня видеть? Что-то случилось? Гонщик не спеша развернулся к собеседнику: — А, Артур, — протянул он, — спасибо, что пришёл. Выпьешь? — он поднял стакан, чуть отпивая абсент, к которому был неравнодушен. Употреблял «зелёную фею» он так же нечасто, как и отдыхал. Никогда не позволял себе лишнего, предпочитая просто наслаждаться вкусом и цедить по чуть-чуть, растягивая стакан или два на целый вечер. В ответ Рембо кивнул, но уточнил: — Только не твою любимую «зелёную фею». Будьте любезны, — это уже обращаясь к бармену, — кальвадос и шоколадный фондан, — стараясь не смущаться, добавил он. Изредка Поль, пребывая в благодушном настроении, подшучивал над его любовью ко всему сладкому, которое он как раз и употреблял преимущественно с алкогольными напитками. Однажды на приёме, где Верлен старательно избегал внимания, Артур выручил его совершенно потрясающим способом: комбинируя шампанское с мороженным. Гламурные мадам и высокопоставленные месье поразились такому сочетанию и даже попытались пройтись по плебейскому вкусу представителя столь известного гонщика. Куда там!.. Артур лучился энтузиазмом и буквально заразил им большую часть публики. Он увлечённо рассказывал о сортах шампанского, почему мороженное лучше всего сочетается именно с этим напитком, а потом перешёл к консультации по всем видам алкоголя и подходящего к нему десерта. Именно он блистал в этот вечер, а не его работодатель. Тот от души развлекался, стоя в укромном месте и наблюдая за выкрутасами своего помощника. Он был так признателен ему за оттянутое на себя внимание, которое являлось самым страшным кошмаром Поля, что после приёма они ещё какое-то время провели вместе, шляясь по ночным улочкам Парижа и распивая незаметно утянутые с банкета бутылки того самого шампанского. Очень давно Поль столько не смеялся и не откровенничал в обществе постороннего, казалось бы, человека. — Я хотел спросить, — услышав голос, Артур вернулся из того памятного вечера обратно в бар, — как ты узнал, что мне нравятся ретровещи? — неожиданно полусонный взгляд голубых глаз стал острым и внимательным. Артур удивился, но спокойно ответил: — Я позвонил мадам Клермон в Марсель, и она… — Ты звонил моей бабушке? — перебил его гонщик, несколько поражённый информацией. Его менеджер кивнул: — Ну, да. Я спросил, что можно подарить тебе, чтобы ты точно обрадовался, и она рассказала о твоей слабости к винтажным вещам. Даже сказала, что конкретно у тебя есть сейчас, сохранённое ещё с детства, и что ты сам покупал себе недавно, чтобы мне было легче ориентироваться. — О… так ты хотел меня порадовать? — уточнил Поль. — Конечно. Ведь это твой день рождения, — тут Рембо позволил себе лёгкую улыбку, надеясь, что его жест не будет превратно истолкован. Однако вопросы ещё не закончились. — Хорошо, а почему ты подарил мне красные камелии? — А… разве они не красивы? Ты никогда не говорил, что предпочитаешь какие-то определённые цветы, но сами по себе они тебе нравятся, ведь твоя мама занимается садом, насколько я помню. — Ты и об этом знаешь, — вполголоса заметил Верлен, — нет, камелии, конечно, очень красивы, ты никогда не дарил мне что-то однообразное. И никогда не повторялся. Разные цветы, разные букеты, разная композиция… Но случайно ли получилось так, что все твои подарки несут похожую смысловую нагрузку? И вот тут эмоции удерживать стало сложно. Артур встревожился: разве мог Поль догадаться, о чём говорили его букеты? Рембо только первое время опасался, что тот решит узнать значение языка цветов; но после первых пяти подаренных растений он понял, что вряд ли этого холодного мужчину может заинтересовать нечто столь романтичное, как флора и символика. Поль продолжал в упор смотреть на жарко покрасневшего помощника, который не знал, что ему ответить. Как признаться объекту своего воздыхания, что любишь его, причём очень давно? Тем более, что он уже и так обо всём догадался, если спрашивает о языке цветов… — Ладно, я спрошу иначе, — сдался Верлен, — ты испытываешь ко мне какие-либо чувства? Похожие на симпатию, но более глубокие? — какой смысл и дальше скрывать? Вдохнув и выдохнув, Артур просто кивнул, очень желая провалиться сквозь землю и заранее переживая о последствиях этого разговора. В свою очередь, его возлюбленный серьёзно кивнул, подкуривая сигарету, и продолжил допрос, уже не сверля глазами и без того выведенного из равновесия менеджера. — Почему ты раньше мне не сказал? — Зачем? Чтобы ты меня уволил? — немного пришёл в себя Рембо, — нет уж, я лучше останусь для тебя никем, но буду рядом. — С чего ты взял, что я бы тебя уволили? — приподнял брови Поль. — А разве нет? Чужие поползновения в твою сторону никогда не вызывали у тебя восторга, несмотря на множество мужчин и женщин, с которыми у тебя были романы. И зачем тебе это от собственного менеджера? — Но ты заботился обо мне. Все эти годы ты молчал, но заботился. Заставлял поесть, если я забывал; заставлял отдыхать, когда видел, что я ошибаюсь на трассе из-за переутомления; чёрт, да я даже лицом автомобильной компании являюсь только потому, что ты захотел мне помочь! — впервые в голосе гонщика появилось нечто, похожее на злость, — так что не смей говорить, что ты для меня никто! Возможно, я и не дорожу тобой так, как ты мной, но то, что ты сделал для меня, очень ценю. Артур растерянно молчал, глядя на недовольного работодателя. Они ещё немного выпили, каждый выкурил по сигарете; и только потом Рембо решился спросить: — И… что теперь делать? — Как — что? — снова насуплено взглянул на него Поль. — Будем встречаться, разумеется. — Ты предлагаешь мне отношения?! — Почему нет? — вернулся к своей обычной невозмутимости Верлен, — если ты так сильно и долго меня любишь, почему бы не попробовать? Или, может, ты этого не хочешь? — Хочу, разумеется. — Тогда о чём говорить? Только не жди от меня того, что я не смогу тебе дать. Знаешь ты меня неплохо, а, значит, понимаешь: романтичная хрень — это не моё. Но на лице Артура появилась такая сияющая улыбка, что гонщик оставил сомнения в собственном решении. Может быть, и существует в этой жизни человек, который в состоянии его понять. И принять такого, какой он есть: холодный, неэмоциональный, не умеющий дарить ласку и радость. — Я бы не сказал, что ты неэмоциональный, — разглядывая улыбающегося брата, резюмировал Чуя, — сейчас я ясно вижу, что ты счастлив. — Так и есть, — кивнул Поль, — возле него я будто оттаял. Сложно сказать, почему, но, когда мы начали встречаться как пара, я почти сразу понял, что он — мой человек. Даже не знаю, как я не смог увидеть этого раньше? Ведь именно я сделал ему предложение через нескольких месяцев отношений. И даже со свадьбой никаких сложностей не возникло. Артура буквально сразу приняли в моей семье, я его родителям тоже понравился, а когда мы сказали, что не хотим громкой и пышной свадьбы, никто не возражал. Всем было понятно, что мы не ищем публичного внимания и просто хотим, чтобы этот день принадлежал только нам двоим. Так что обошлись простыми подписями в документах и сразу отправились в аэропорт. Мы собирались не только в свадебное путешествие, но и в отпуск после нескольких лет плодотворной работы, ведь никто из нас за все эти годы толком не отдыхал. Вспомни, я даже на Японию нечасто находил время. — Ну, да, а если и прилетал, то максимум дня на три, — согласился Чуя. — Значит, вы отдохнули в Праге, потом ненадолго вернулись в Париж, чтобы уладить деловые вопросы и всё-таки отпраздновать вашу свадьбу в кругу семьи… — И теперь мы прилетели в Йокогаму, — закончил за кузена Поль, — но на этот раз я намерен задержаться основательно. Во-первых, я давно всех вас не видел, а во-вторых, мы давно не проводили время вместе, Чуя. Ну, и, разумеется, я хочу показать Артуру Йокогаму и, если получится, Токио. — А что, первых суток после перелёта было недостаточно для того, чтобы увидеть нашу столицу? — хмыкнул младший брат. — Вы же явились к нам только на следующий день! Да, хоть приезд родственников и был, безусловно, важным и радостным событием, Чуя отлично помнил, что учёбу никто не отменял, и до каникул оставался ещё месяц. В старшую школу он поступил только в прошлом году, и впервые на памяти Чуи это была частная школа. Сакура и Мамору очень хотели дать единственному сыну хорошее образование, и он их не подвёл, благополучно сдав все экзамены в одну из самых престижных и, тем не менее, довольно необычных школ, название которой было «Все люди равны». По сравнению с другими частными школами ценовая политика здесь вовсе не была такой уж высокой, и многие семьи среднего достатка могли себе позволить учиться в ней. Но нынешний директор, знаменитый мастер боевых искусств, который, собственно, и открыл её несколько лет назад, ориентировался на знания человека, требуя от потенциальных учеников не столько умения заплатить за занятия, сколько стремления к учёбе и трудолюбия. И, даже в случае удачного поступления, никто не мог гарантировать того, что через месяц или два, или даже через полгода ученика не попросят покинуть школу. Директор Фукудзава Юкичи был весьма однозначен в своём кредо «Все люди равны». Если он, а чаще всего кто-то из преподавательского состава, замечал, что некий юноша, или же девушка, ставит себя на особое положение — в силу денег, родителей, связей, лучших оценок — неважно, чего именно, то этот человек сначала вызывался на беседу лично с директором, а затем Фукудзавой принималось решение, стоит ли обучать его в школе дальше. Благодаря такой репутации, Чуе заранее очень нравилось его новое место обучения. Из некоторых источников он выяснил, что она полностью себя оправдывает, и Фукудзава-сан был тем человеком, который держит своё слово. Впоследствии всем его новым ученикам и, соответственно, Чуе пришлось в этом убедиться лично. Так совпало, что перед началом нового учебного этапа, в феврале, когда средняя школа осталась позади, а до учёбы в старшей предстоял месяц отдыха, семья Накахара переезжала в новую квартиру. Для Чуи это стало настоящим событием; к тому же в конце апреля ему исполнялось пятнадцать, так что он был доволен совпадением стольких важных мероприятий сразу. Даже несмотря на предстоящие хлопоты. Больше всего, если откровенно, Чуя радовался переезду из небогатого квартала в довольно приличный и тихий район Йокогамы. Несмотря на перенаселение в стране, в частности, в родном портовом городе, застройки по Японии активно продолжались. Семья Накахара попадала под социальную программу по предоставлению жилья — как и очень многие люди — и не особо надеялась, что в скорости им будет дана квартира, пусть и не очень большая. Они много лет подряд снимали дом на окраине, откуда добираться до работы было очень долго. И Мамору, и Сакура работали помногу часов, старательно оплачивая учёбу сына, его дополнительные занятия и откладывая деньги на старшую школу. Не сказать, чтобы Чуя страдал из-за этого, они всегда были одеты и сыты, но ему хотелось, чтобы родители хоть иногда отдыхали. Он пытался было сам устроиться на подработку, но ему категорически велели вкладывать силы в учёбу. И тут вдруг — такой подарок! Квартира в только что отстроенном доме, не сильно далеко от работы отца и матери, да и новая школа Чуи тоже рядом. Места хватает всем, звукоизоляция неплохая, и это не съёмное жильё, а собственное! Мальчик радовался вместе с родителями. Зарядившись энергией от потрясающих новостей, Накахара перевезли вещи на новое место в течение двух дней. Чуя с удовольствием помогал обставить квартиру, изучал местность и знакомился с соседями — такими же поселенцами, как и его собственная семья, которые попали под программу социального жилья, с самых отдалённых кварталов Йокогамы. К своему удивлению, он обнаружил, что практически все соседи, кто являлся его ровесником, тоже поступили во «Все люди равны». Немного помладше ребята, ещё пока посещавшие среднюю школу, тоже задались целью в будущем учиться в заведении директора Фукудзавы. Трудно было даже представить, что соседи сумеют так быстро найти общий язык, все школьники будут неизбалованными, работящими и целеустремлёнными, пусть и каждый не без недостатков и собственных причуд. Иногда Чуе казалось, особенно, когда начался учебный год, и его новые одноклассники и друзья отправились все вместе в новую школу, сопровождаемые цветением сакуры и всеобщим ликованием от прихода весны… Так вот, Чуе казалось, будто бы все они старше, чем сказано в их документах. Чаще он отбрасывал эту мысль как бредовую, но изредка всерьёз размышлял о том, почему же он не ощущает себя беззаботным пятнадцатилетним подростком. Объективно он понимал, что японской молодёжи полагается быть серьёзной и ответственной, но даже его родители замечали, что не были такими нравственно взрослыми в первом классе старшей школы, как их сын. Оставив в стороне этот ребус, Чуя просто продолжил учиться и радоваться жизни. Так прошёл год. Чуя по-прежнему оставался в хороших отношениях с соседями, с которыми они вместе добирались до школы и обратно, что стало своеобразной традицией. Младшие, которые пока не могли к ним присоединиться, выходили из дома тоже одновременно со старшими, дружбе не мешала разница в возрасте. А теперь кое-кто из младших, достигших нужных лет и сдав необходимые экзамены, тоже посещал то учебное заведение, в которое так сильно мечтал попасть. Ни разу не довелось ни Чуе, ни его друзьям пожалеть о своём выборе. Программа для изучения предлагалась сложная, но выполнимая. Обязательными были иностранные языки — английский и французский; на выбор предоставлялось более углублённое изучение одного, второй же шёл дополнительно. Французский вёл носитель языка и земляк кузена Поля, Андре Жид, превозносивший свою работу и свой предмет. И потому яростно настаивавший на обращении к нему исключительно «месье». Английский так же преподавал носитель, вернее, носительница. Скромная и тихая Луиза Мэй Олкотт, ни на чём не настаивавшая, но отзывавшаяся только на мисс Олкотт. Чуя, моментально попавший в любимчики к Жиду, даже не раздумывал об основном иностранном. Но и английский, как ни странно, давался ему неплохо. Он свободно мог общаться с приехавшими в этом году учениками по обмену из Штатов, хотя те тоже старались не отставать от японцев, штудируя хирагану и катакану. В связи с такими изменениями директором было принято решение объединить уроки двух языков, чтобы и японцам, и американцам было легче осваивать чужую речь. Преподаватели — мисс Олкотт и немолодой уже учитель японского языка Хироцу-сенсей — довольно быстро пришли к взаимопониманию, и на уроках стало гораздо интереснее. Немного проблем в общении было с учениками по обмену из России. Какие именно — будет сказано чуть позднее. Преподаватель русского, Фёдор Достоевский, который вёл факультатив не только по своему родному языку, но и по русской литературе, знал японский в совершенстве. Он был невероятно спокоен, не зануден и своим студентам умудрялся давать материал так, что никто из них, несмотря на серьёзнейшие проблемы с изучением, не хотел бросать столь специфический предмет. Можно сказать, что Фёдор-сенсей (он почти сразу позволил называть себя так, потому что понимал, что его фамилию большинство людей просто задолбаются выговаривать, лучше ограничиться именем — коротким и внятным, хоть и обращение по именам, тем более в учебных заведениях, не принято в Японии) являлся председателем русского клуба в школе «Все люди равны». Он был прекрасным рассказчиком, хорошо знал историю России, что, в конце концов, позволило посетителям факультатива и клуба перестать вздрагивать при упоминании этой страны. Чуя и его друзья тоже как-то присутствовали на дискуссиях, что устраивал Достоевский в клубе. Они проходили всего раз в месяц, чтобы оппоненты успевали изучить материал и как следует подготовиться по заданной теме. Сам Фёдор не участвовал в прениях, он только задавал вопросы спорящим и выбирал тему: либо историческую, либо литературную. И ученики, и учителя признавали, что русский клуб — один из самых любопытных, а так же и развивающих клубов в их школе. Следующим по популярности шёл детективный клуб, во главе которого стоял семнадцатилетний Эдогава Рампо. Прочитавший к своему возрасту, наверное, все детективы в мире, Рампо был уверен, что разгадает любую загадку или же секрет. Он был очень умён, наблюдателен, умел делать правильные выводы, но его гениальные мозги сделали его самоуверенным и самолюбивым снобом. В его клуб периодически то записывались — детективные тайны любили все, то покидали его — Рампо умудрялся действовать на нервы всем окружающим. Обычно на заседаниях он придумывал историю, рассказывал её, а потом задавал резонный вопрос: кто убийца? И пока народ гадал, глава клуба проходился самыми нелестными словами по способностям своих ближних. В итоге клуб стали посещать и учителя, а иногда и сам директор, что держало юного гения в узде, не позволяя распускать язык по пустякам. Клуб Достоевского и клуб Эдогавы постоянно соперничали за внимание учащихся и руководящего состава, хотя открыто никто не переходил в наступление — все помнили о том, что бывает, если в школе, в силу недалёкого ума и подросткового экстремизма, кто-то стремится развязать войну. Чуя убедился в этом воочию в пятнадцать лет, буквально через пару недель после начала семестра. Он уже привык, что вместе с ним в этой школе учатся его соседи и теперь уже друзья, такие же, как он, не самые богатые, но честные, целеустремлённые, без ножа за спиной, имеющие подобающее воспитание. Каково же было его удивление, когда он заметил, что в его классе выделяется одна компания: одна девушка и три парня. Они явно жили в другом квартале, так как ни Чуя, ни его друзья не были знакомы ни с кем из них. Девушка капризно дула губы и периодически поправляла ярко-синий браслет на руке, сделанный из какого-то полудрагоценного металла. Приглядевшись, Чуя отметил и у парней такие же браслеты; эта группа демонстративно не слушала негромкие, но звучные объяснения Хироцу-сенсея, который, казалось, не замечал откровенное игнорирование его как преподавателя. Более того, никто из этих ребят даже не удосужился что-нибудь записать. Ближе к концу урока Чуя невольно прислушался к разговору, который шёл со стороны наглой компашки. — Ну и скукота, — зевнула девушка, — говорила же родителям, чтоб не отправляли меня сюда. В школе искусств «Серебристые стрелы» показывают кино на каждом занятии, и все с помощью него учатся, так намного современнее! — И не говори, Юан, — поддержал подругу один из парней, — нам, вообще-то, обязаны предоставить такую программу, которая будет интересна нам, а не которая удобна учителям. Обязательно всё расскажу сегодня отцу, глядишь, пожалеет о своём решении и переведёт меня в специализированную школу для мальчиков имени Маэда Кина, как я и хотел. — Ширасэ, та школа, о которой ты грезишь, — вмешался ещё один парень, отрываясь от планшета (Чуе стало интересно, как далеко может зайти чужое хамство), — для исключительных мальчиков. Скажем так, для исключительно обеспеченных. А твоя семья не занимает столь высокого положения в нашем обществе, чтобы суметь оплатить тебе обучение в подобном месте. — Ой, подумаешь, — Ширасэ презрительно скривил губы, — Акира, скоро у нашей группы будет столько подписчиков в «Микси», — что мы станем самыми популярными людьми в Японии, и сможем зарабатывать на этом столько, что хватит не на одну, а на двадцать таких привилегированных школ. — Да и кому будет нужно это образование? — снова вмешалась девушка. — «Агнцы» будут прорывом для того, чтобы всем показать, что можно отдыхать, развлекаться, делать то, то тебе нравиться, а не сидеть над учебниками и тетрадями с утра до ночи, чтобы потом зарабатывать по пятьсот иен в день и быть довольным этим! Чуя слушал весь этот бред и тихо обалдевал. Менталитет его страны предполагал, что образование — это не только развитый кругозор, но и основа выживания и будущего любого японца. Родители втолковывали ему это с детства, как и всем без исключения его знакомым. О чём думали родители этих самоуверенных малолеток, трудно было даже представить. Зарабатывать с помощью социальных сетей? Они существуют для общения и обмена мнениями, но уж никак не для того, чем отличились на Западе. Конечно, всей молодёжи было известно, что приработок в соцсетях имеет место быть, но только как дополнительный, а не основной. И деньги в Японии уж точно не достаются таким лёгким путём, как популярность в «Микси». В течение этого дня Чуя, оказываясь неподалёку от тех, кто называл себя «Агнцами», старательно прислушивался к их разговорам и выяснил следующее. Они создали группу, в которую входили все вчетвером, снимали видео, старательно пытаясь быть интересными своим подписчикам, и теперь каждый день жили в ожидании славы и денег. И то, и другое старательно обходило их стороной. Главной у них почему-то считалась Юан, хотя мозгов у девицы было меньше, чем у рыбы; Чуя подозревал, что, скорее всего, только она сама считает себя лидером, а все остальные помалкивают из нежелания ввязываться. Родители этих юнцов просто очень старались угодить своим деткам, выполняя тот максимум желаний, на который были способны их не самые большие заработки. Старательно урезая себя во всём, даже необходимом, взрослые делали всё, чтобы деточка получила желаемое. Разумеется, ни к чему хорошему это не привело — деточкам всего и вся было недостаточно. Они ныли, требовали, скандалили и вечно были недовольны родителями, школой, судьбой, страной и всем, что ещё могло прийти в недоразвитый ум. Игнорирование этой компанией большинства уроков усердно продолжилось в тот день. Как ни странно, но преподаватели не сделали им ни одного замечания. Чуе показалось это странным, ведь он уже был наслышан о дисциплине в школе. Однако через полмесяца всё встало на свои места. Преподаватели не делали замечаний. Они делали выводы. Веселье началось, когда физик, Каджи-сенсей, имеющий учёную степень, а потому безмерно преданный науке, вызвал ничего не подозревающую Юан к доске для решения задач, примеры которых они должны были освоить дома. Очевидно, что девочка не только не готовилась, но и удивилась тому, что её вообще вызвали. Наверное, так самопровозглашённая королева «Агнцев» ещё никогда не позорилась. Через десять минут класс рыдал от смеха, а кое-кто ехидно предложил её компании немедленно снять сие зрелище и выложить в интернет — глядишь, подписчиков прибавится. Физик возмущался, требовал знаний, громко вопрошал высшие силы, как можно не знать и не понимать столь красивый предмет, но Юан не отпускал до конца урока, снова и снова требуя от неё решения задач. За парту она вернулась едва живая, спасённая вовремя раздавшимся звонком. В приподнятом настроении класс Чуи ждал урока математики, а когда Куникида-сенсей изволил зайти, выяснилось, что веселье отнюдь не кончилось. Потому что к доске был немедленно вызван Сёго, ещё один парень из «Агнцев». Кажется, кто-то всё же последовал совету и заснял всё действо на телефон, потому что вечером Чуя наслаждался повторным зрелищем, обнаружив его в сети. Он знал, что это прямое нарушение правил, и надеялся, что никто не обнаружит этого смельчака, что очень доходчиво объяснил интернет-публике, что собой представляют «Агнцы» на самом деле. Видео было не одно, а целых три. Потому что далее следовала запись, которую можно было назвать «Личный позор Ширасэ на уроке Хироцу-сенсея», и аналогичная ей запись, только уже про позор Акиры на уроке Оды-сенсея. К слову сказать, последнему повезло больше всего — Ода Сакуноске, преподаватель японский литературы, обладал довольно мягким нравом. Но и он последовал тенденции, так что Акира, хоть и не так круто, как его сотоварищи, но всё же огрёб за все выкрутасы на прошлых уроках. Если «Агнцы» решили, что после целого дня мучений их оставят в покое, то они горько ошиблись, не сделав правильных выводов и не приняв во внимание то, что учиться всё же стоит. В последующие дни их постоянно о чём-то спрашивали, интересовались мнением о прочитанном материале, и даже с самым серьёзным лицом уточняли, как дела у их блога. В общем, преподаватели не собирались оставлять компанию в покое. То, что это не приведёт ни к чему хорошему, понимали уже все, кто наблюдал за развернувшимся зрелищем. И через пару недель, во время урока домоводства, дверь в класс открылась, являя детям директора Фукудзаву и нескольких мужчин и женщин. Очень быстро стало понятно, что это родители «Агнцев». В основном по побледневшему виду последних. — Прошу прощения, Сасаки-сан, — обратился к миловидной преподавательнице директор, вежливо поклонившись, — я вынужден прервать ваш урок. Дело в том, что сегодня я исключаю четверых учеников из этого класса, и привёл их родителей, чтобы они могли забрать детей в более подходящее для них заведение. Сасаки Нобуко совершенно не удивилась — как и весь преподавательский состав, она видела, как ведёт себя на занятиях эта четвёрка. Потому молодая женщина продолжила молча слушать своего начальника. — Итак, я уже продемонстрировал оценки этих учеников многоуважаемым родителям. А так же обратил их особое внимание на сообщество в интернете, зовущее себя «Агнцами». Там так же весьма недвусмысленно высказано мнение этих детей о школе «Все люди равны», в которой они обучаются на данный момент. Судя по поджатым губам взрослых и их каменным от гнева лицам, они отлично поняли, что дети не уважают не только место обучения, но и тех, кто их туда определил. Это было сюрпризом, ведь до сего момента родители понятия не имели, что именно выкладывают в сеть «Агнцы». А до тех только сейчас дошёл размер личной катастрофы, в которой никто, кроме них, виноват не был. Они сидели на своих местах притихшие, не в силах даже подняться, когда к ним напрямую обратился директор. Со второго раза все четверо сумели всё же встать, нервно побросать вещи в сумки и на негнущихся ногах покинуть класс. Больше Юан, Ширасэ, Акиру и Сёго в этой школе не встречали. Чуя не считал, то с ними обошлись жестоко — что хотели, то и получили. Теперь они пропускали целый год, потому что правила во всех учебных заведениях были одинаково железные. Не сдавал экзамены, а, значит, и не учишься. Да и родителям урок, чтобы меньше потакали всевозможным «хочу» своих драгоценных деток. К тому же все остальные учащиеся утвердились в своём мнении относительно дисциплины и правил в выбранном заведении. Здесь никто и никому не позволит валять дурака. Репутация стопроцентно оправдала себя. Чуя любил свою обычную жизнь, свои обыденные проблемы и подростковые сложности. Он ценил окружающих его людей, был привязан к родителям, брату и стремился соответствовать тому, чего они от него ждали — с его собственными желаниями это не расходилось. И лишь по ночам, просыпаясь от тех странных снов, он не мог понять, кого ему так не хватает в этой мире…