В плену у этого города

Дом, тихо-тихо в нем.

Я открою дверь — никого не жду.

Мне теперь не верь!

Больше не приду!

Я строил этот мост,

Чтобы не упасть,

Ни тебе, ни мне.

И не унесла тихая вода!

Я ухожу и нет

Ни меня, ни нас.

И обычный свет успокоил так,

Как ни я, ни ты.

Крик где-то в тишине.

Не зови меня — я не повернусь

И прости меня,

Больше не вернусь.

Максим Фадеев. Танцы на стёклах.

      Егор до побеления костяшек вцепился в край сидения, не до конца веря в то, что происходит. Они что же, действительно едут в СИЗО?       Путь до места занял не почти час, поскольку место назначения находилось на самой окраине города. Роман первым вылез из автомобиля, Егор следом, а Алексей ещё некоторое время мрачно сидел за рулём, не глуша двигатель. Было ощущение, что он сейчас оставит этих двух, по его явному мнению, дураков, у ворот следственного изолятора, а сам попросту уедет.       Но, наконец, генерал-лейтенант, всё же, тоже покинул салон, натягивая на голову капюшон плаща, чтобы скрыться от дождя. Молча пройдя мимо Егора и Романа, он подошёл к охраннику, и предъявил удостоверение. – Эти двое со мной. – сообщил он, кивнув на спутников. Сержант кивнул, пропуская троих мужчин на территорию спец учреждения. Немецкая овчарка, которую он держал на коротком поводке, издала громкий басовитый лай. – Ты молчи главное, если ничего не спросят, понял? – холодно спросил отчим у Егора, когда они вошли в здание. – Да. – коротко отозвался тот, всё ещё не веря, где находится. Ноги стали ватными, и он едва переставлял их.       Все трое поднялись на второй этаж, где Алексей жестом велел Бердниковым ждать в коридоре, а сам, помявшись ещё несколько мгновений, и чертыхнувшись, вошёл в кабинет начальника.       Ждать пришлось не меньше десяти минут, каждая из которых казалась Егору вечностью Он мерил шагами коридор, бегая взглядом по старой плитке пола, и его сердце выпрыгивало из груди. Роман же молча стоял, прислонившись бедром к подоконнику, сложив руки на груди, и наблюдая за сыном из под бровей. Мрачно, но и сочувственно.       Когда дверь снова открылась, по спине Бердникова младшего словно прошёл электрический разряд. Из кабинета вышел Алексей, а с ним ещё один мужчина – полковник, в свои, примерно, пятьдесят лет, уже почти совершенно седой. – Пойдёмте. – сказал он тихо и устало. По лицу было видно, что беседа с начальником изолятора выдалась не из простых.       Снова спустились на первый этаж по лестничному пролёту с мигающей лампочкой, горящей под потолком, прошли ещё один пункт охраны. А потом длинный коридор с рядом запертых камер…       Сама атмосфера этого места навевала на Егора жуть и отчаяние. Он то и дело ловил на себе взгляды заключённых, глядящих на пришедших сквозь небольшие зарешеченные окошечки в дверях. Ледяные, презрительные, ненавидящие, завистливые… – Здесь. – произнёс начальник СИЗО, остановившись почти в самом конце коридора, у одной из дверей. Егор заметил, что окошечко на этой камере заколочено, и содрогнулся. Окинув его странным взглядом, полковник обратился к Алексею, словно решив, что сам парень не может отвечать за себя. – Он один пойдёт? – Один. – ответил Алексей. – Карманы пусть вывернет. Кроссовки снимет. Всё проверьте сами, Алексей Степанович, чтобы не было с собой ничего. Под вашу ответственность, сами понимаете. И ремень пусть снимет, у него пряжка железная.       У Бердникова младшего тряслись руки, когда он выполнял всё, о чём просил отчим, чтобы убедиться в том, что он «чист». Когда же с этим было покончено, Алексей кивнул полковнику, а тот кивнул капитану –надсмотрщику. И тогда тот достал связку с ключами, быстро найдя среди них нужный, вставил в замок, повернул. – Отойдите назад, к стене. – приказал начальник. Когда дверь приоткрылась, и из камеры не выскочило никакого монстра, готового порвать всех присутствующих на куски, полковник снова взглянул на Егора, и сказал: – Мы здесь. Если что, дай знак… – Я понял. – ответил тот, и, собираясь с духом, сделал короткие вдох и выдох, прежде, чем войти.       Камера была не многим больше ванной комнаты в квартире Бердникова в Амстердаме. В ней не было окон, но было довольно светло от одной только маленькой лампочки, в первую очередь за счёт обитого мягким белым материалом стен. Казалось всё здесь устроено так, чтобы избежать возможности заключённого навредить себе. Максимально скруглено и смягчено. И кровать, и раковина, и унитаз, и даже небольшой круглый столик.       Пленник сидел на кровати спиной ко входу, обхватив руками свои колени, и даже не обернулся, когда к нему вошли. На нём было нечто, напоминающее больничные штаны и рубашку, только чёрные, волосы явно были не чёсаны все эти дни и спутались. У Егора пересохло в горле, а к глазам подкатили непрошенные слёзы. Дверь за его спиной со скрипом прикрылась, и он невольно дёрнулся. – Серёж…– чуть слышно произнёс он, и вот тогда тот вдруг обернулся. Резко, как от удара. Очевидно, за все эти дни никто не обращался к нему так. – Егор? – Разумовский соскочил с кровати, и отступил к дальней стене камеры. Не веря, словно заподозрил, что видит привидение. Хотя сам был похож на привидение куда больше. Бледный, осунувшийся, с заострившимися чертами лица, словно похудевший за эти несколько дней на десяток килограмм. Казалось, на покрытом подживающими ссадинами лице остались только глаза – огромные, полные ужаса. – Это я. – кивнул Егор, не в силах шелохнуться. Они просто смотрели друг на друга, не меньше минуты, и в воздухе висело вязкое напряжение, которое, казалось, можно было ощутить кожей. – Это ты. – наконец согласился Сергей, и вдруг метнулся к нему, обняв изо всех сил, и уткнувшись носом в ямку под шеей. Егор тут же обнял его в ответ, прижимая его худое дрожащее тело к себе ещё крепче, как велело ему сердце, игнорируя разум, вопящий, что он греет на груди убийцу с руками по локти в крови. Гладя по спине, зарываясь лицом в волосы. Это он…его Серёжа. Серёжа Разумовский, всегда так старающийся спрятать израненного ребёнка где-то внутри, и лишь иногда, как сейчас, позволяющий себе показать его самым близким. – Думал, не увижу тебя больше. – прошептал Егор с горечью. – Я тоже… – пробормотал рыжий. – А ты пришёл. Как тебе только удалось? Бердников не ответил. Вместо этого с его губ сорвался ответный вопрос, все эти дни не дававший покоя, разрушив момент, который своим теплом в разы превзошёл даже самые смелые ожидания: – Зачем, Серёжа? Зачем ты убил всех этих людей?       На лице Разумовского промелькнул целый калейдоскоп эмоций. Смятение, испуг, обида, боль, гнев… Он поморщился, и отступил назад. Его взгляд разительно изменился. Теперь он смотрел не как побитый щенок, а как загнанный в угол волк. И это был страшный взгляд.       А потом заключённый криво улыбнулся. Бердников уже видел такую ухмылку, но лишь единожды, той ночью, когда они виделись в последний раз. И теперь он с горечью осознавал, что ощущение того, что тогда с ним уже был не Серёжа, а кто то другой, было более чем правдиво. Как и то, что этот кто-то пробудился перед ним сейчас. – А разве кто-то из них этого не заслужил? – процедил Сергей. – Кирилл Гречкин, сбивший насмерть маленькую девочку, и отмазавшийся от уголовного срока, благодаря отцовским деньгам? Нет? Или Ольга Исаева, обманувшая на огромные деньги вкладчиков своего банка? Тоже нет? Ммм, а может Филипп Зильченко, медленно но неуклонно превращавший город в свалку, отравляющую воздух? Кто из них не заслужил гореть в аду, Егор? Бердников сглотнул колючий комок, вставший поперёк горла и мешающий дышать. – А три мальчика, в девяносто девятом? Кого они убили, кинули на деньги или отравили? Разумовский растерялся, судя по всему, даже не понимая, о чём он. «Боже, скажи, что хотя бы это неправда, ну же, скажи! Никто не поверит, но я поверю, и пусть совсем чуточку, но от этого станет легче…» Но, похмурив брови, тот, похоже, всё же, начал что-то вспоминать. Зрачки расширились, улыбка стала напоминать оскал. – Они собаку мучили. – пробормотал он. – Собаку? – Ненавижу, блять, когда обижают беззащитных! – голос Сергея сорвался на почти звериный рык. – Они так красиво горели, Егор, эти сукины дети. А как скулили и выли, когда их ласкало пламя…настоящая музыка! Парней разделяло примерно пять нормальных человеческих шагов, но Бердников преодолел это расстояние за два, буквально подлетев к Разумовскому, схватив его за горло, и впечатав спиной в мягкую белую стену. – Ты кем себя возомнил, псих чёртов? – Егор уже и не помнил, когда в последний раз его охватывала такая ярость. Ни в баре в Москва-Сити, выбивая мажору зуб, не в парке Кронштадта, ставя фингал гопнику, он не испытывал и малой доли того, что захлестнуло его сейчас. И ярость эта родилась из боли, всей той боли, что копилась внутри последние четыре дня. – Грёбаной Дейнерис Таргариен? Он наклонился так близко к лицу Сергея, что едва не столкнулся с тем носами. Тот сдавленно захрипел, сжимая запястье держащей его за горло руки почти с нежностью. – А ты? – процедил он с трудом но, при этом снова выдавив жутковатую улыбочку. – Благородным Джоном, мать его, Сноу? Где моё перо под ребро, любовь всей моей жизни? Боже, ненавижу последний сезон…* – Знаешь, будь оно у меня сейчас, ты бы его получил. – ответил Егор, с ужасом понимая, что даже не лукавит.       Разумовский глядел на него, моргая своими синими глазами, которые сейчас, казалось, были самым ярким, что только можно было увидеть в этой, практически монохромной, камере. Даже потускневшая медь его волос казалась блёклой в сравнении с ними. А потом вдруг он, игнорируя душащую его руку, чуть подался вперёд, и слизнул тёплым языком слёзы, катящиеся по щекам Егора.       Того эта выходка обескуражила настолько, что он выпустил Сергея, и отступил назад. Шок вытеснил собой весь гнев. Опаснейший преступник Петербурга выпрямился, потирая длинными тонкими пальцами шею, на которой остался красноватый след от руки Егора, и пару раз кашлянул. – И что, Бердников, как ты собираешься вызволять меня отсюда? – поинтересовался он спустя несколько секунд, так, словно ничего не произошло. – Что? – переспросил тот. – По любому есть способ, были бы средства. – продолжил Разумовский задумчиво. – А уж они точно есть. Один ты не справишься, это само собой. Но если вы объединитесь с Олегом, у которого есть хорошо подготовленные люди… Бердников судорожно выдохнул, вскинув руку к волосам, и порывисто отвернулся. – Я готов подождать. – заявил Сергей, примирительно поднимая руки.  – Здесь хреново, сам видишь, и эти псы режима говорят со мной, как с дерьмом. Даже шокером били пару раз, представляешь? Ничего, я крепкий, не рассыплюсь, но… – Разве ты не говорил, что Олег изменился? – парировал Егор, пробуя подыграть. – Разве не он виноват во всём? – Нет! - искренне возмутился заключённый. – Он был зол, кричал на меня. Я испугался, и подумал, что он хочет меня предать. Но нет, он всегда на моей стороне, и он просто не хотел, чтобы я действовал один, понимаешь? – Ох, Разумовский. – Вы сильно-то не затягивайте. – рыжий подошёл ближе, пытаясь снова заглянуть шатену в глаза. – Ты, главное, с Олегом свяжись. Вместе вы точно справитесь, я это знаю. Я его номер наизусть помню. А ты запомнишь, если я скажу? – Нет никакого Олега! – не выдержав, крикнул Бердников, схватив его за плечи, и встряхнув. – Олег погиб, Серёжа! В Сирии, год назад! Очнись, боже! Разумовский замер, вглядываясь в его лицо, и, будто бы, надеясь, что он скажет «Шутка!». – Ты спятил? – севшим голосом выдохнул он. – Это ты спятил! Проклятье! – Егор почти не видел его сквозь пелену слёз, но встряхнул ещё дважды.   Сергей отшатнулся. – Ты зачем так говоришь? – прошептал он в шоке. – Что Олег умер? Потому что ты бы этого хотел, да? – Чёрт побери… –  Бердников прижал ладонь к лицу, чувствуя, что его начинает трясти. На лице Разумовского читался ужас, в глазах – океаны боли. – Ты не хочешь меня вытаскивать… – пробормотал он, и в его тоне было обвинение в предательстве. Глаза наполнились слезами. – Вот оно что. Вот она – твоя любовь, да? – Серёж, попробуй меня услышать… – взмолился Егор, подался к нему, схватил за руки повыше локтей. Сергей вырвался, и наотмашь ударил его по щеке. До искр из глаз. Но боли он не почувствовал. Видимо, в сравнении со всем остальным, она была просто ничтожной. Бердников пошатнулся, но стоило ему немного выпрямиться, как ещё один удар, в этот раз кулаком, в плечо, и тоже с силой куда большей, чем можно ожидать от тщедушного парня. – Олег всё равно придёт за мной! Даже без тебя! Даже, если придётся убивать сотни людей и жечь города! Даже с того света вернётся, ясно тебе? – взревел Разумовский. – Он не такой, как ты! Он любит меня! Он верен мне всем сердцем! Дверь открылась, и в камеру влетели надсмотрщик вместе начальником изолятора. Первый кинулся было на Сергея с электрошокером, но Егор остановил его, буквально закрыв рыжего собой. – Не надо. Всё нормально! Я сам виноват! – крикнул он. – Бердников, выходи отсюда! – приказным тоном произнёс полковник. – Всё, хватит! – Ещё минуту! Всего минуту! – ответил тот, прижимая ладонь к груди замершего Разумовского, и игнорируя то, что из носа по губам течёт тёплая кровь. – Пожалуйста.       Надсмотрщик закатил глаза. Полковник стиснул зубы, и жестом указал ему на выход. Оба покинули камеру, но дверь в этот раз не стали закрывать.       Егору было плевать, что за ним и Сергеем следит четыре пары глаз. Воспользовавшись ступором Разумовского, уже знакомого с шокером и присмиревшего от одного его вида, он взял его лицо в ладони, и максимально спокойно прошептал: – Серёжа, послушай меня. Я желаю тебе лишь добра. – Добра? – переспросил тот, и его голос сорвался. – Вот это всё, это добро, по-твоему? – В данный момент, для тебя добро - это хорошие врачи, которые смогут тебе помочь. – Егор провёл указательным пальцем по уже затягивающемуся порезу на его брови. - А я – не могу. Это не в моих силах, как бы мне не было больно это осознавать. – Ты можешь. – процедил Разумовский, судорожно цепляясь за его рубашку. – Ты ведь, в глубине души, понимаешь, что я прав. Но твой страх перед режимом не даёт тебе самому себе в этом признаться. Ты же не трус, Егор? Почему ты всё это говоришь? И что Олег умер… Этот опер, Гром, тоже так говорил. Он тебе это сказал? Ты поверил ему? Ему, не мне? – Я верю, что ты как лучше хотел. – Бердников заставил себя выдавить болезненную улыбку. – Но способы выбрал…дерьмовые, Серёж! Убивать людей не выход. Насилие порождает насилие, оно как снежный ком. Ведь были же другие пути, тем более для тебя, в чьей гениальности никто не сомневался. – А как с ними иначе? Они же… – Шшшш… Бердников наклонился, и легонько, едва-едва коснулся губами его губ. Сергей не ответил на поцелуй, но его глаза округлились с неожиданным восторгом. – Вот это да. Всего пара секунд, а даже эмоциональнее, чем тогда на парковке. – прошептал он, и попытался поцеловать в ответ, но Егор выставил преграду из обеих ладоней, которыми уперся ему в грудь. Разумовский растерянно заморгал, а когда Бердников отступил назад, к двери, в его глазах появился ужас. – Егор! – выдохнул он. – Ты же не уйдёшь? – Люблю тебя. – одними губами прошептал парень, давя снова подступающие слёзы бессилия и ненависти к себе.       А потом резко повернулся, и почти выбежал из камеры. Комендант закрыл дверь, но даже сквозь неё Егор слышал отчаянные вопли: – Ты ублюдок, Бердников! Ты не стоишь даже мизинца Олега! Он придёт за мной, вот увидишь. Вы все увидите! Кто вас спасёт от этой нечисти, захватившей Петербург, кроме меня? Которого вы все предали! Да горите вы все, вместе с этим блядским городом! И ты…и ты…и ты…       Бердников прижался лбом мерзко-зелёной краске стены, закрыв глаза и содрогаясь от беззвучных рыданий. Отец подошёл сзади, и молча положил руку на его плечо.       Алексей стоял мрачнее тучи, и бледнее побелённого потолка над ним. А начальник СИЗО лишь качал головой, поджав губы, молчаливо выражая лицом тот древний мем: «Это самое…мы уже…здесь наши полномочия всё». – Идём, парень. – тихо сказал Роман спустя пару минут. – Поедем домой. Егор бросил на него невидящий взгляд, потом повернулся к начальнику изолятора и Алексею, и тихо сказал: – Спасибо. А потом молча направился к выходу. И не произнёс больше не слова до самого Амстердама… * Просто не смогла удержаться от отсылки к Игре Престолов, извиняюсь))))