Моя очаровательная грязь

После той ночи я стал часто заходить к Чесу. Никто из членов семьи, к счастью, не усмотрел в этом ничего подозрительного. Родители, наоборот, радовались: мол, наконец-то их сын начал проводить время не только дома за учебниками, но и у наречённого дядюшки, который наверняка научит неопытного подростка чему-нибудь хорошему. И знаете, ровно на пятьдесят процентов они были правы. Чес действительно долго и упорно меня учил. Плохому. Первые полторы недели мы трахались как кролики. В трейлере Чеса не осталось ни одного угла, в котором бы не побывала моя голая жопа. Перед сексом мы всегда вместе занюхивали несколько дорожек – Чес любил дорогой кокаин и не жалел на него денег. Пару раз я предлагал ему "уколоться", но он отказывался, говорил, что не любит "втыкать себе что-то в кожу". От кокса меня торкало меньше, зато после принятия дозы ощущения во время секса почему-то становились ярче. Я словно превращался в тягучую, хорошенько размокшую во рту и крайне чувствительную к прикосновениям жевательную резинку. А Чесу будто только это и было нужно; он самостоятельно изгибал меня во всех привлекательных для него позах, переносил мою аморфную тушу с одного места на другое, не отрываясь при этом от процесса, везде трогал, везде целовал. Но несмотря на то, что разумом я понимал, кто меня трахает - дядя Чес, папин лучший друг, классно играющий на гитаре, помешанный на зелёном чае, хорошей музыке и фигуристых красотках вроде тёти Анны – глазами я видел перед собой совсем, совсем другого человека. Я видел, задыхаясь в предоргазменном экстазе, нескладно высокого, рыжеволосого, мускулистого мальчика, любящего вкусно покушать и поиграть в видеоигры, я видел улыбающееся мне самой широкой улыбкой на всём белом свете чудо. Хэви. Мой маленький лучик света. Я был влюблён в него так же сильно, как и раньше. Но я понимал, что никогда не смогу получить от брата хотя бы половину того, что в физическом плане давал мне Чес. Да и для Чеса я, кажется, не был простой игрушкой для развлечений. Он будто по-настоящему нуждался во мне и на протяжении многих лет ждал подходящего момента для того, чтобы столкнуться со мной. Но то, для чего именно я был нужен Чесу – недолго оставалось для меня загадкой. Однажды он пришёл к нам в гости на чай, и его взгляд, несмотря на бодрость голоса и улыбку на лице, был печальным, и весь вечер перебегал с меня на Глэма. Я вспомнил фразу, сказанную Чесом перед нашим первым поцелуем: "Ты так сильно похож на него". Мудрёный паззл в моей голове понемногу складывался. Так ожесточенно трахая меня, пользуясь моим молчаливым, ягнячьим согласием, Чес будто бы пытался дополучить то, чего ему не хватило в далёкой юности. А не хватило ему моего отца. *** – Чес. Я лежал голый на мятой простыни животом вниз и смотрел на мужчину, пока тот сидел на краю кровати и докуривал сигарету. Он любил перед сексом смешивать кокаин с табаком. – М? – Почему ты делаешь это со мной? Чес бросил на меня быстрый взгляд, кашлянул и покрепче затянулся. – Делаю что? – Ну, – я на секунду запнулся, – Трахаешься? Он явно не ожидал такого вопроса: его указательный и средний пальцы, зажимавшие сигарету, чуть дрогнули. - Какие-то проблемы, чувак? Тебе перестало нравиться? – Нет-нет, – я вспыхнул и отрицательно мотнул головой, – Всё круто. Мужчина сделал ещё пару затяжек, затем бросил окурок в пепельницу, стоявшую на подоконнике в трёх метрах от кровати, и попал с первого раза. Он указал мне взглядом на стол, на котором нас давным-давно поджидали заранее распакованные пакетики с коксом. Но, несмотря на великий соблазн снова поскорее упасть в объятия изумительно приятного забытья, в тот момент я был непреклонен. – Ответь на вопрос, – настаивал я. – О-ой, а Дишечка сегодня упрямый, – промурлыкал Чес, наклоняясь ко мне и касаясь рукой моей оголённой лодыжки. Я, словно в подтверждение только что сказанных им слов, боднул мужчину ногой. – Чес, ну пожалуйста, ответь. Мне это очень важно, – перебравшись на другой край кровати и поджав колени, я исподлобья взглянул на него, нарочно приняв вид жертвы. Я точно знал, что Чес не станет ко мне приставать, если я буду против. Вот и сейчас он послушно отпустил мою лодыжку, поудобнее устроившись в изножье кровати, на месте, с которого было легче всего дотянуться до стола с заветным порошком. Несмотря на мой отказ, он всё ещё не терял надежды и это, скрывать не буду, мне тогда польстило. – Ну чего, чего ты от меня ждёшь? Признания в любви, что ли? – спросил он нетерпеливо и будто даже слегка раздражённо. У меня ёкнуло сердце. О возможности романтических отношений у нас с Чесом разговор никогда не заходил. Мы просто приятно проводили друг с другом время, получали физическую разрядку и расходились как в море корабли до следующей встречи. А что, если он и вправду предложит мне встречаться? Вдруг он влюбился в меня? По-настоящему? – А у тебя оно было в планах? – немного помедлив, прямо спросил я. Пальцы моей левой руки, которую я спрятал за спину, подрагивали от напряжения, в животе скрутился неприятный узел. Чес не сумел удержать в себе громкого смешка. – Хм. А ты, значит, его ждёшь? – озвучил он своё предположение. Я решил пока не разуверять его и склонил голову будто бы в знак согласия. Чес побарабанил ладонями по коленям и, достав из кармана джинсов полупустую пачку, выудил из неё новую сигарету. – Я так понимаю, соития сегодня не будет? – осведомился он, поджигая фильтр. – Нет, – выплюнул я через ком в горле. Говорить стало трудно из-за подступившего к груди ощущения того, что сейчас точно должно свершиться что-то переломное, что-то грандиозное. Что-то точно должно было измениться. – Тогда, может, оденешься? А то как-то непривычно. Или лучше мне раздеться? - лукаво подмигнул мне Чес. – Нет-нет-нет, я сейчас, – я в панике спрыгнул с кровати, как кошка, и помчался к стулу, на спинке которого висели мои джинсы и футболка. Чес хрипло рассмеялся, встал, подошёл к тумбочке, вынул из неё несколько дисков и вставил один из них в магнитофон. После нажатия кнопки "play" из устройства заиграла, как ни странно, "Агата Кристи". Чес очень редко слушал русские рок-группы, если в счёт не брать "Короля и шута", поэтому такой выбор музыкальной композиции был для него... Необычным. **От автора: здесь для того, чтобы как следует прочувствовать атмосферу, можно включить песни из альбома "Ураган" Агаты Кристи** – Чес, я хочу поговорить. – Мм, интересно. И о чём же? – мужчина водил ладонью по крышке магнитофона, будто поглаживая его, как котёнка. Я приблизился к бортику кровати, но так и не осмелился присесть, хотя мои ноги едва ли не дрожали от струившегося по ним напряжения. – Тебе... Нравится мой отец? В... романтическом плане? – наконец выпалил я, сжав кулаки до хруста в пальцах. На некоторое время в комнате повисло молчание. Из звуков я слышал лишь голос Самойлова под аккомпанемент бренчащей гитары и стук собственного сердца, частота которого, по моим ощущениям, превысила ударов так сто пятьдесят в минуту. Чес поднял взгляд от магнитофона и смотрел куда-то в стену, будто сквозь пространство. Вдруг он повернулся ко мне, и наши глаза встретились. Я ожидал увидеть на лице Чеса что угодно: удивление, смущение, возможно даже страх, или, наоборот, улыбку смеха. Но Чес выглядел абсолютно безэмоциальным. Он смотрел на меня глазами робота, равнодушными, сухими, неживыми - в общем, такими, которые ему были совершенно несвойственны. И эта резко произошедшая в нём перемена меня испугала настолько, что я сделал несколько мелких шагов назад. А Чес, помедлив ещё пару секунд, вдруг произнёс одно-единственное слово: – Да. И снова молчание. Я поглядывал на мужчину с некоторой опаской, он же словно старался прожечь меня взглядом. – Разве я тебе не говорил о том, что любил Глэма всю жизнь? – спросил Чес, прищурив левый глаз. – Говорил, – честно признался я, – Но я просто хотел убедиться в том, правда ли это. – Убедился? – мужчина сложил руки на груди и прикусил губу. Ему явно становился неприятен этот разговор. Но я собирался разобраться абсолютно во всём и был готов идти до конца. – Ты сказал, что я очень похож на него. – Ну... Да? Ты на себя хоть в зеркало смотрел? Вы ж с ним как две капли воды - идентичны, блять! – чуть ли не яростно воскликнул Чес, всплеснув руками. – А ещё то, что я похож и на тебя, – осторожно продолжил я. – Разумеется, блять! – выпалил Чес с некоторым презрением, будто под вопрос поставили очевидную и непоколебимую истину. – Э-э... Почему? – Потому что и я, и ты, мы заглушаем душевную боль, когда ебёмся друг с другом, когда накуриваемся, когда пытаемся отречься от этого сраного мира и не видеть его, потому что в нём существует человек, которого... – Чес отвернулся лицом к стене и тихо шмыгнул носом, – Которого ты любишь... До невозможности. И иногда тебе кажется, что легче умереть, чем любить его. Слова Чеса прозвучали как гром среди ясного неба, он явно говорил через ком в горле и сдерживая слёзы. Но меня больше поразило даже не то, что вечно весёлый дядя Чес чуть не плакал. Я был изумлён тем, как точно он меня понял, будто просветил меня на рентгене и, проанализировав снимки, обнародовал то сокровенное, что я так долго прятал в глубинах своей души... – Признавайся, это же ведь из-за той брюнеточки, да? ...почти обнародовал. Я хотел и в этот раз соврать, но странное давящее чувство в груди не дало мне это сделать. Я глубоко-глубоко вздохнул, затем ещё раз, потёр друг о дружку вспотевшие ладони... – Нет. – Нет?! – серовато-карие со слезами в уголках глаза удивлённо сверкнули на меня из угла. – Нет, – упрямо повторил я. – А... Кого? – Чес явно не ожидал от себя того, что ошибётся в своём предположении, и ждал ответа на свой вопрос раскрыв рот, словно ещё не выгоревший от учёбы первоклассник, желающий узнать от учительницы решение непростой задачки. – Это так важно? – Ты сам захотел поговорить, – мужчина пожал плечами. Мы немного помолчали. Я достал из заднего кармана джинс резинку, завязал волосы в конский хвост, затем подошёл чуть ближе к Чесу и, опустив взгляд, полушёпотом спросил: – Дашь сигарету? – О-о, чую, сейчас будет мясо, – добродушно улыбнулся он, протянув мне открытую пачку. Из магнитофона заиграла "Грязь". Я наклонился, чтобы поймать кончиком бумажной трубки огонь из зажигалки, которую Чес держал в руках. – Сейчас будет грязно – подумал я. *** Тот вечер, проведённый в компании Чеса, я запомнил на всю жизнь. В тот вечер мы не нюхали и даже не пили. В тот вечер мы говорили несколько часов, делая перерывы лишь на перекур. В тот вечер Чес проводил меня до дома, обняв меня не за талию, как секс-партнёра, а за плечи, как друг обнимает друга. Но самое главное... В тот вечер мне стало легче. Чес был первым, кто узнал о моей влюблённости в брата. Вопреки моим худшим ожиданиям, он не плюнул с презрением мне в лицо и не выгнал меня из трейлера. – Фу-ух, а я-то подумал, уж не в меня ли ты влюбился! – была его реакция на признание. Только и всего. Я долго рассказывал Чесу о том, что чувствовал к брату. О своих опасениях и надеждах. За вечер мы до конца скурили пачку, и Чесу даже пришлось достать из ящика стола вторую. Мне никогда не нравился запах этих сигарет - табак в них был слишком терпким и от него до тошноты кружило голову, а Чес отказывался курить другие, ссылаясь на то, что привык к ним с молодости. Но в те часы я совсем забыл о моей к ним неприязни и почти не чувствовал горького осадка на языке. Мне было легче говорить, когда мои лёгкие заполнялись дымом - казалось бы, смешной до нелепости оксюморон. Затягиваясь как можно глубже, я пытался избавиться от чувства внутренней пустоты, которое захлестнуло меня после сказанного признания. Будто я с корнем вырвал какую-то часть самого себя и переживал тяжёлую потерю. Я так привык к своей тайне и убедился в том, что никому о ней не расскажу, что долго не мог осознать возникшую теперь причастность Чеса к хранению этой тайны. В свою очередь, Чес рассказал мне о том, как в нём зародилась любовь к моему отцу. Он подробно описал момент их с Глэмом знакомства, смеялся, повествуя об их совместном проживании в трейлере, плакал, вспоминая, как Глэм поддерживал его после смерти матери. Чес действительно жил моим отцом почти тридцать лет. Он никого не боялся потерять так, как Глэма, и всю жизнь шёл с ним рука об руку. Когда я спросил у Чеса, хочет ли он признаться в своих чувствах, его лицо окрасила горькая усмешка. – А сам как думаешь? – вдруг перевёл он стрелки. – От тебя всего можно ожидать, – ответил я, пожав плечами. Чес прищурился и уставился взглядом на тлеющую сигарету, которую держал в нескольких сантиметрах от своего лица. – Признаваться в любви спустя столько лет... Стоит ли? Думаешь, эти три слова что-то вообще изменят? Да Глэм и сам всё знает. – Знает? - недоверчиво покосился я на мужчину. – Конечно. Мы же с ним, ну... Лучшие друзья. Понимаем друг друга с полуслова, с полувзгляда... Смекаешь? – Смекаю... Чес бросил скуренную сигарету в кучку таких же, лежавших в пепельнице, взял с подоконника коричневую пластиковую бутылку с непонятной жидкостью и немного из неё отпил. – Это пиво? - спросил я. – Ага. – Ты же говорил, что больше его не пьёшь. – Так... Решил молодость вспомнить. Хочешь? Я отрицательно мотнул головой. Чес поднял жалюзи и, прикоснувшись ладонью к стеклу, стал смотреть по ту сторону стекла на зелёные кроны клёнов, через которые просвечивало заходящее багряное солнце. – Твой отец умеет заглядывать прямо в душу. Каждый раз, когда Глэм на меня смотрит... – на этих словах он прикусил нижнюю губу, – Каждый раз я... Понимаю... Что он в курсе того, что происходит у меня вот здесь, – Чес слегка стукнул кулаком по левой стороне своей груди. - И всегда был в курсе... Я опустил глаза. Нутро закололо от неприятного, острого чувства. А если Хэви тоже всё понимает? Мы с ним даже ближе друг другу, чем мой отец и Чес - мы братья. Вдруг Хэви давно обо всём догадался и теперь тайно меня ненавидит? Презирает? – А как ты думаешь, – обратился я к Чесу дрожащим от волнения голосом, – Мне лучше... Ну... Признаться Хэви... Или? – Или? - я встретился с его изумлённым взглядом. – Ты ещё сомневаешься? – Э-э... Да, я сомневаюсь, – ответил я после неловкой паузы. – А ты не сомневайся. Вот просто подойди к нему и скажи. Прям как я сейчас с тобой говорю, – он положил руки мне на плечи и улыбнулся. – Мы с твоим батей уже старые, скоро на пенсию выйдем, куда уж нам теперь в любви-то признаваться. А вы с Хэви ещё такие юные, у вас в жизни всё ещё триста тысяч раз поменяется, зачем сейчас чего-то бояться, если через пару месяцев или даже недель это может уже не иметь никакого значения? – Чес взял меня за подбородок и притянул чуть ближе к себе, заставив взглянуть прямо ему в лицо. – Хэви хороший парень, он в любом случае не сделает тебе больно. – А если я ему сделаю? Десятисекундное молчание, воцарившееся в комнате после этой фразы, показалось мне вечностью. – Ты хоть понимаешь, что Хэви для меня не то, что для тебя Глэм? Моё влечение к нему неестественное, выходящее за все возможные рамки, какими бы они, блин, огромными ни были. Признаться Хэви - пойти против природы. Да насрать даже и на природу - на меня в семье после этого станут смотреть как на сгнивший яблочный огрызок, как на плесень, как на грёбаное собачье дерьмо! Родители, родственники, друзья, все они будут готовы пойти на всё, лишь бы больше никогда меня не знать. Они будут презирать, ненавидеть меня до конца моей жизни, а после того, как я сдохну, тысячу раз поблагодарят Бога, которого они никогда не признавали, за то, что стёр с лица земли такую тварь! По мере того, как слова вылетали из моего рта, я всё больше и больше распалялся, и в последних фразах слышалась уже чуть ли не ярость, хоть я и говорил через огромный ком в горле. Я практически орал на Чеса. Я ещё никогда не был настолько уверен в своих словах. Даже не так. Я ещё никогда настолько не верил в свои слова. Выкрикнув "такую тварь" Чесу в лицо чуть ли не ломающимся от истерики голосом, я вдруг осёкся. Стыд залил мне щёки. Глаза что-то сильно защипало, уши загорелись, и я опустил голову, до боли закусив губы. – Глупый, маленький мальчик, – бархатистый голос Чеса прокатился по моим ушам, невольно лаская слух. Я почувствовал его тёплую ладонь у себя на виске. – Любовь не имеет рамок, слышал о таком? – Что?... – я снова устремил на мужчину свой взгляд, перехватив который, Чес улыбнулся. – Ты любишь Хэви, я люблю Глэма, а Вики в юности была по уши влюблена в свою одноклассницу. Сестрёнка твоего папаши, Лидия, на первый взгляд та ещё стерва, а всю жизнь любила и любит одного бродячего музыканта. А слуга твоего папки, Рофд, всегда был без ума от лягушек, змеюк и прочих слизняков. А мой дед однажды влюбился в женщину, нарисованную на крышке его табакерки... – Погоди-погоди, – я перебил его, – Ты это сейчас серьёзно? То есть, моя мама... Чес звонко рассмеялся, откинув голову назад и приложив ладонь ко лбу. – То есть из всего мной перечисленного тебя больше всего заинтересовало лесбийское прошлое твоей матери? Я с недоверием дёрнул бровью. Зная о том, как сильно Чес любит пошутить, в такие внезапные и непонятные для собеседника моменты его было трудно воспринимать серьёзно. – Ладно, так уж и быть, расскажу, – с заговорщической интонацией в голосе начал мужчина, сзади опершись руками о подоконник. – Твоя мама всегда любила выпить, а после нескольких огромных кружек чешского пива обожала делиться со мной своими самыми грязными секретиками. – Чес! - смущённо воскликнул я. – Правда, наутро с похмелья Вики уже ни хрена из этого не помнила... – невозмутимо продолжал он, – Но дядя Чес ничего-ничего не забывает. – Ближе к делу, – коротко отрезал я, присев рядом с мужчиной на подоконник и всеми силами пытаясь скрыть проснувшийся во мне невероятный интерес не только к неизвестным "секретикам" моей матери, но и к белым пятнам в биографии сестры моего отца, о которой Глэм совсем немного рассказывал, какому-то странному лягушкофилу Ровду и феномену табакерки деда Чеса. Чес вдруг представился мне мудрым старцем, волшебником, прожившим больше ста лет и видавшим даже то, о чём другие и говорить боятся, а я почувствовал себя маленьким мальчиком, ребёнком, у которого в данную минуту было лишь одно желание - слушать и внимать всему, что этот мудрый волшебник скажет. Подавленность из-за неразрешённого вопроса с признанием в любви Хэви как рукой сняло.