Моя очаровательная грязь

– Ди, нам нужно поговорить. Такой фразой встретил меня отец, когда я перешагнул порог родного дома, возвратившись от Чеса. В правой руке Глэм держал мой блокнот. Тот самый, в котором моей нетвёрдой рукой были записаны характеристики всех перепробованных мной наркотиков. В те мгновения я каждой клеточкой своего похолодевшего тела прочувствовал, что имел в виду Чес, когда говорил, что Глэм "умеет заглядывать прямо в душу". Очки отца с серой металлической оправой съехали ему на переносицу, и он одним быстрым движением среднего пальца подправил их, не переставая смотреть мне в лицо. – Пройдём ко мне в кабинет. – Ты сказал маме? – спросил я, стараясь скрыть пробивающуюся в голосе дрожь. – Нет. Ни Виктория, ни Хэви ещё ни о чём не знают. Я посчитал, что мне будет лучше сначала переговорить с тобой. – И на том спасибо, – подумал я, послушно поднимаясь за отцом по лестнице. В коридоре на втором этаже мы встретили Хэви. – Почему ты ещё не в кровати? – осведомился отец, натянув на лицо улыбку. – А я к Кудряшу... На ночёвку... – брат смущённо опустил глаза. Видимо, хотел выбраться из дома незамеченным. – Почему ты не предупредил меня? К тому же, сейчас без четверти двенадцать ночи, а по заведённому распорядку дети должны... – ...В непраздничные дни и когда у нас нет гостей, ложиться в одиннадцать, – закончил Хэви за отцом приевшуюся за многие годы фразу. – Но пап, завтра суббота, лечь мне можно позже. Я у Кудряша дома уже больше месяца не был! Глэм глубоко вздохнул и, вытащив из кармана рубашки безупречно чистую тряпочку, протёр ей свои очки. – Ладно, можешь идти. Извести меня по СМС, когда будешь на месте. Хэви, видимо удивлённый тем, что всегда упрямый в решении вопросов, связанных с распорядком дня, отец так быстро сдался, пару секунд хлопал глазами, а затем на его лице появились первые признаки искренней, неподдельной радости, улыбка протянулась от уха до уха, и он со звонким криком "Спасибо, пап!" пронёсся мимо нас и помчался вниз по лестнице. Я проводил взглядом нескрываемой зависти. Мы зашли в кабинет к отцу. Он сел в кресло, я некоторое время постоял у двери, но Глэм указал мне на стул напротив своего стола, и я, подавив вздох сожаления, плюхнулся на него. – Как долго ты употребляешь наркотики? - отец достал из ящика стола тонкую тетрадь, открыл её, занёс над страницей ручку и, чуть прищурившись, посмотрел на меня поверх стёкол очков. – Три месяца... Может, четыре, – я точно помнил день, когда впервые попробовал порошок, но решил не снабжать Глэма слишком конкретной информацией. Или просто поленился об этом сказать. Отец что-то быстро записал в своей тетрадке. – Что послужило причиной для твоего решения впервые принять наркотик? – Не помню, – раздражённо фыркнул я, убрав непослушную прядку, спадавшую на лоб, за ухо. Снова этот прищуренный взгляд над стёклами очков. – Совсем не помнишь? – Совсем, – решительно мотнул я головой. – Хм... Интересно, – Глэм почесал подбородок и снова что-то начеркал на листе. – Значит, все те виды наркотиков, которые записаны здесь, – он указал мне глазами на блокнот, –  Все те виды ты попробовал за эти три-четыре месяца? – Да... То есть, нет... Я закинул ногу на ногу и повернулся к отцу полубоком, чтобы не смотреть ему в лицо. –Последнее время я колол только героин. А остальное принимал лишь в первые недели. Я не верил тому, что действительно говорил это вслух. Говорил таким равнодушным, сухим тоном, словно отличник-студент, отвечающий преподавателю билет во время экзамена. – Героин подходил мне по всем критериям практически в полной мере, и я... – Критериям? Однако, как ответственно ты подошёл к этому... делу, – краем глаза я видел, что Глэм ничего не пишет, а крутит ручку между пальцев. Он всегда так делал, когда бывал сильно сосредоточен или напряжён. – А что у тебя за критерии? – Да там... Долго объяснять, – я попытался съехать с ответа и найти в диалоге какую-нибудь лазейку, чтобы побыстрее слинять, но холодный взгляд голубых глаз напротив окончательно пригвоздил меня к стулу. – Так мы вроде никуда не торопимся, – сказал отец, как отрезал. И ведь ему не возразишь. Поздняя ночь, завтра суббота, о чём нам любезно напомнил Хэви, в школу идти не нужно - можно хоть до утра проговорить. Я съехал по спинке стула вниз и вжал голову в плечи. А отец перестал крутить ручку и, вновь зафиксировав её в положении над тетрадкой, тихим и как будто чуть хрипловатым голосом повторил: – Объясни. – Ну-у, если коротко… Героин, в той дозировке, в которой я его принимаю… В смысле, принимал! – быстро поправился я, но было уже поздно. Брови Глэма сошлись на переносице, кончик ручки забегал по странице с удвоенной скоростью. Я с досады закусил губу чуть ли не до крови. Теперь точно не жди пощады. ­– Продолжай-продолжай, – с издевательским спокойствием обратился ко мне отец. И я для себя решил, что если уж позориться, то до конца. – Героин в дозировке двести пятьдесят миллиграмм внутривенно наилучшим образом воздействует на мой организм. Правда, последнее время я его не принимаю, а успешно заменяю кокаином. – Так-так, значит, ты уже потихоньку «слезаешь»? – горько усмехнувшись, Глэм поднял на меня взгляд. Эта фамильярность в обращении из его уст звучала максимально непривычно. Я глубоко вздохнул и продолжил говорить. – Можно и так сказать. У меня не развилось зависимости как таковой. Я бы назвал всё происходящее скорее одним несерьёзным помутнением, – я снова, спустя столько времени, пускал в ход все знакомые мне хитрости и уловки, пряча ложь за маской равнодушия. – В будущем такого не повторится, пап. Я не принесу вам неудобств, – я говорил эти слова, пока у меня адски пылали затылок и уши, скрытые от отцовских глаз за копной волос. Я говорил о том, что пока ещё не свершилось, но я уже заранее чувствовал, что мои слова об этом «не свершившемся» были неправдой. Я говорил, а отец в это время отложил свою пишущую принадлежность в сторону, подложил руку под голову и смотрел на меня с такой жалостью, что в один момент мой голос дрогнул, и я, в страхе, что не смогу сдержать терзающие грудь слёзы, начал говорить ещё быстрее и громче, чуть не срываясь на крик. – Я правда перестану колоться, я обещаю! Мне самому от себя противно, просто я не могу... Не могу перестать сейчас... – Почему не можешь? – Глэм перегнулся через стол и взял меня за плечо. Он смотрел мне в глаза, он пытался понять меня и, кажется, даже помочь мне. Отец осознал масштабность проблемы, осознал, что настал тот редкий случай, когда я не могу справиться с этой самой проблемой самостоятельно, и его тёплый, мягкий, сочувствующий взгляд окончательно разорвал мою внутреннюю рану. Я старался скрыть заслезившиеся глаза, но Глэм одним уверенным прикосновением к моей щеке вынудил меня взглянуть на него прямо. – Почему? – повторил он шёпотом. – П-потому, чт-то... – сквозь стиснутые до боли зубы хрипел я, чувствуя, что рыдания огромной волной подкатываются к горлу. Отец положил ладонь мне на висок, так же, как это несколько часов назад сделал Чес, и с невероятной осторожностью пропустил пальцы между прядями моих волос. И моя жалкая, несчастная в своей беспомощности душонка взорвалась. Горячая соль хлынула по моим щекам, смешиваясь с соплями, она достигала подбородка и стекала с него мелкими, частыми каплями, пока я, уткнувшийся в грудь Глэма, отчаянно просил у него прощения. Таким ничтожным я, наверное, в глазах отца ещё никогда не выглядел. А он беспрестанно гладил меня по голове и молча прижимал к себе, надавливая руками не слишком сильно и не слишком слабо, как будто выстраивая у себя в голове формулу идеального объятия. Он никогда не умел успокаивать, но зато у него отлично получалось самому быть спокойным, и это спокойствие невольно передавалось человеку, с которым он разговаривал. Так происходило во время его мелких перепалок с матерью, так происходило, когда чем-то расстроенный Хэви прибегал к отцу и изливал ему свои эмоции. Так произошло и в тот самый день, когда я впервые за много-много лет разрыдался при Глэме. – Я... Я не понимаю, что чувствую... Мне так больно! Мне... – всхлипывал я, вонзаясь ногтями в спину отца. – Это нормально. Все чувства, что ты сейчас испытываешь, нормальны для твоего состояния, - успокоил меня Глэм. - Ты на протяжении довольно длительного времени принимал наркотики, и это не могло не отразиться на твоей психике. Твои эмоциональные реакции сейчас весьма... неадекватны, и ты не способен в столь же адекватной мере, как прежде, воспринимать получаемую информацию. Я отлип от отцовской груди и взглянул ему в глаза. Несмотря на оказываемую поддержку, он всё равно оставался самим собой: рассудительным и до невозможности благоразумным педантом. – То есть, с тех пор, как я "подсел" на... всё это, мои эмоции стали... неадекватными? – спросил я, обратно усаживаясь на стул и утирая слёзы. – Грубо говоря, да. Эти изменения связаны с нарушениями в работе нервной системы. Воздействие героина, который, как ты сказал, подходил тебе практически по всем критериям, на твой организм, полностью противоречит твоим словам о нём. Героин является причиной деструкции, или, проще говоря, разрушения нервных клеток в лобной доле головного мозга, которая отвечает за твой эмоциональный интеллект, мышление, поведение, оценку собственных действий и самоконтроль. У людей, зависимых от героина, часто отмечается эмоциональная лабильность, то есть постоянная изменчивость настроения, поэтому и нельзя говорить о твоём сегодняшнем эмоциональном состоянии как о... – Короче, то есть я – без пяти минут псих? – прервал я отца, зная, как долго он может говорить, пересыпая свою речь научными терминами. – Не совсем так. Псих, как ты изволил выразиться – это человек, страдающий диагностированным психическим расстройством, а тебе... – ...Его ещё не диагностировали, да? – невесело улыбнувшись, закончил я за Глэмом. Отец открыл было рот, чтобы снова мне возразить, но я опередил его, вскочив со стула со словами: – Ладно, спасибо за разговор, пап! Спокойной ночи! – Добрых снов. На кухне есть ужин, если ты вдруг голоден, - услышал я, выходя из кабинета и закрывая за собой дверь. *** Моиэмоциинеадекватнымоиэмоциинеадекватнымоиэмоциинеадекватны Эти три слова бегущей строкой проносились у меня перед глазами, пока я поглощал кусочки запечённой в духовке курицы, пока чистил зубы и смотрел на себя в зеркало, пока смотрел в распахнутое окно на огни оранжевых фонарей. Мои эмоции неадекватны. Значит ли это, что всё, что я чувствую – одна большая иллюзия? Что мои чувства к Хэви – не искренняя влюблённость, а лишь плод моего больного перекосившегося воображения? И если я перестану колоться и в принципе употреблять, то эти чувства исчезнут? Способ проверить мою догадку был лишь один – навсегда завязать с наркотиками. Если чувства пропадут, то и мне будет легче, и ему – ни в чём не повинному мальчику, который пока был вынужден жить под гнётом нездорового внимания со стороны старшего брата. Пока я закрывал и зашторивал окно, мой взгляд упал на самый маленький и закрытый на ключ ящичек стола, в который я уже около месяца не заглядывал... На следующее утро в мешке для мусора, который ждал, пока мои сожители разберутся с тем, кто будет выносить его на этот раз, на самом дне, под грудой бумажек, банок и пластиковых пакетов лежали баночки с жидким героином.