Проект: Тейват

Розарии казалось, будто весь мир смотрит на нее кроваво – болезненными глазами из пучины серых глубоких болот. За лесом и шумом города теряется весь смысл безопасности в привычных словах и вдохах светлых городов, огражденных от всего мира изгородями колючих роз. Розы расцветают, пока кусты чахнут в атмосфере ядовитых ягод. Но так хочется прикоснуться, убедиться в реальности своих видений, чтобы сорвать всего лишь корзинку сладких плодов, окруженных запахами лета и изумрудного детства, похожего на хрустальные пруды небольших деревень, где сквозь маленькие побитые жизнью окошки пробирается теплый свет небольших светильников. Светильники, словно заменяют уже негорящие звезды на самом темном небе, лишенном всякой мольбы и надежды, и ведут по мрачной дороге тернистой чащи. Уже становится не холодно, и кошмары не поджидают за каждым деревом. Умирает ли мое тело? Или умерло только «я»? Розария смотрит на сладкие плоды, закрывая уставшие глаза, чтобы не видеть всех острых шипов, что больше походят на столбы кровавой войны. Вся одежда похожа на мокрую тряпку, лежащую на грязном поле из-за слегка протекшей крыши. По всему помещению раздается неприятный запах воды – кто-то может сказать, что запах воды может статься быть неприятным толрозько в случае полного разложения рецепторов, но Розария поспорила бы с этим кем-то – а в душе слышится лишь противный «кап-кап», ведь не все участки защищены небольшой тряпочкой. Кажется, будто для решения этой проблемы нужна лишь небольшая тряпочка, но жаль, что глаза и мозг в тот момент подверглись самому худшему обману, когда весь мир сияет розовыми красками. Все помещение станет одним днем после дождя. Розария стоит около изгороди, смотря на нее глазами, что полны бурными грозами и небольшими светильниками. Девочке страшно, но сквозь изгородь на нее смотрят такие же трусы, прячась за небольшими плодами. И прячутся они успешно, так что Розария не замечает их трясущихся рук и омерзительных глаз, смотрящих на еще чистое тело своей болезнью грязных ветров. Зрачки маленьких людей метаются и подобны большому мутному болоту, и чем дальше ты погружаешься в эту бездну, тем дальше путеводные звезды и ближе бесконечный холод без возможности увидеть причину своих болей. Ты тонешь здесь, пока где-то там в тебя верят, считая единственным блеском средь огней потухших звезд, и понимаешь, что для них ты – вечный идеал, и порой становится безумно совестно за уничтожения светлых мечтаний, но разве ты виновата в этом? Хочется не разрушать это, чтобы больше никогда не видеть грусть на родном лице, которое будет лишь разлагаться в этой лжи причудливых явлений, что похоже на самый сладкий сон – либо ты просыпаешься, либо навсегда остаешься там. И иногда можно не знать свой выбор. За оградой лишь холодная бездна, что словно холодный ветер на вершине ледяной горы пронизывает души своей странностью и пустотой, криками и вдохами искалеченных судеб – призраков, облаченных в потрескавшуюся кожу былой жизни. Той жизни, где у них была единственная надежда, сгоревшая в пелене алкоголя и дурманящих сладких плодов, когда для их души жизнь казалась сгоревшим небом перед самым ярким рассветом. И солнце взойдёт, сгорят все страхи в свете стража темноты, дождь пройдет и все, что от него останется – это приятный влажный запах мгновений холодных бурь, страшных гроз, когда хочется только закрыть изрезанные уши своего разума, чтобы не чувствовать свой кокон, свои отрезанные крылья. Нам не хватит вечности, чтобы насладиться песнью свирепых молний. Они расцветают прекрасными азалиями на мрачном небе былого багрового тумана, ведь даже если небо упадет горящими останками на побитую землю, то и молнии останутся всего лишь треснувшим воспоминанием. Воспоминаем о страхе и красоте небесного сада искусных воинов, одетых в пепел мироздания. Рано или поздно они точно сожгут наш мир, обратив его в белое полотно следующих попыток. Розария точно это знает. Ничего не бывает так понятно как мрачный конец, исповедь своих грехов. Омовение в желчном озере, которое отражает в самой глубине всю боль неудачливых путников. И слышится зов из темного моря дальних просторов. Грустный вой последнего послания пред концом. Ограда – это большой мясной клубок омерзительно пахнущих червей, что шевелятся от боли воткнувшихся осколков стекла, будто под покровом луны у мрака светятся глаза. Сквозь года лесных чащ небо постепенно удаляется, пока в темноте потухших крыльев гнилых светлячков виднеются небольшие глаза, закрытые от обычного обывателя сильными ветвями враждебного леса. Они – соучастники сокрытия самых жутких преступлений, которые так и будут покоится фантомными гробами во влажной земле былых дождей. И на месте серых, убогих крестов стоят молчаливые тени, что вот-вот станут очередной думкой по утру – пропадет она к обеду. Останется лишь горький привкус сгоревшей смолы, что окажется багровой жидкостью, похожей на небольшого слизняка. Неужто он тебя укусил? Из его рта сочится темная жидкость умерших цветов. Рука становится похожей на гниющий кусок проклятой плоти. – Будет непонятно и страшно, но судьба твоя точно больше не будет зависеть от снежных бурь враждебной жизни. - «фигура» стоит около ограды, являя собой огромный клок червей. Нет, это точно не живое существо или нечто божественное – просто червивая земля, от которой пахнет влагой и жжёнными сигаретами. Пахнет духом приключений и искаженной свободой, что отражается в причудливом отражении мутной, «протухшей» воды. Явление сущей абстрактности. И на мертвом поле, скрытом во тьме беззвездного неба, становится слишком холодно, чтобы воздух не обжигал порезанные легкие. Хочется забыться в раздирающем кашле, чтобы наконец избавиться от лишней плоти – стать истинной свободой. Легкие могут только мешать в твоем тернистом пути по ветру последнего сказания. Словно поле превратилось в мрачное заброшенное здание, тающее в себе целую коробку кассет с трагедиями, радостями. Дождь стал лишь свежим воспоминанием. – Ведь теперь твоя жизнь находится в ограде роз, – Черви пропали, вновь становясь живой изгородью, состоящей из грозных шипов и прекрасных роз. Плоды становятся все сочнее и сочнее, пока совсем не упадут с хрупких стеблей, оказываясь небольшим морем у подножия зеленой горы. Гора эта вмиг становится слишком великой, чтобы воспринимать ее чем-то равным себе. Розарию окутывают странные чувства. – ветра поют тебе твой путь, и ты должна принять их. – Разве есть что-то вкуснее и прекрасней, чем плоды прекрасных роз? Просто попробуй их и, возможно, ты станешь одной из них, – персона не была чужой. Она не была до безумия родной, но что-то в голове говорило, пело птицей о том, что прямо пред тобой стоит кусок твоей прошлой жизни. Нечто тихое, громкое и далекое – яблоня со спелыми фруктами, что растет за металлической изгородью. Хочется вкусить, дотянуться до изумрудных листьев, но руки изрезаны, а глаза застилает багровая пелена. Неужто грань рушится? – Ты желаешь лишь этого – так вкуси всю прелесть секретов сюрреалистичных снов. – у «фигуры» не было эмоций. – Что заставляет тебя воротить нос от этого? – Ничего. Я не ворочу нос. – Что же тебе мешает? Наверное, именно тогда Розария предстала пред молчаливыми могилами в объятиях каменной кожи – тюрьмы. Мрачной, тесной клеткой, в стенах которой слышатся крики и разговоры разных голосов, что раньше казались лишь червями в мягкой плоти. Именно тогда Розария поняла – теперь она никогда не достигнет небес. Что–то в этих плодах было не так. Нет, не сам факт их родины, а действие после яркого вкуса – разум витал в нирване ночи, пока тело постепенно разваливалось на огромное количество живых червей, что ползли точно к одному место – и путь их казался слишком бессмысленным. Той точки конца и не существовало вовсе. «Когда в мои руки вложили эту стекляшку – что-то точно изменилось в моей голове. Может, конечно, дело в самообмане, но почему же тогда этот обман до сих пор стоит пеленой перед глазами? Нет, я просто не могла так поступить с собой. Я хочу понять природу этого артефакта, либо уничтожить его в крайнем случае»

***

Собор блистает своей небывалой красотой, пока жители, словно беззащитные муравьи, топтались у его порога, точно боясь зайти внутрь. Шторм витает в воздухе, раскаленном в вечной молитве беглым ветрам – слышат ли они ее, раз меняются каждый день? – северных невзгод, и, кажется, будто все бури и невзгоды ждут за границей слепой веры. Воздух оседает жгучей пылью при каждом полном вздохе. Разъедает, сжигает мягкую плоть. И можно сказать тысячи слов об этом чувстве, что будут наполнены сплошной бутафорией, пропитанной фальшивой кровью и нереалистичными криками. Да, будет казаться, что маньяк рубит куклу с пуговицами вместо глаз, когда истинная жертва лишает рук и ног, попутно оказываясь на дне олимпа удачи. Наверное, стоит считать это чувство чем-то вроде глобальным катаклизмов. Вроде и понятно, но в то же время – понятно лишь только то, что жить всем осталось немного. Нет, это не похоже на адскую жару Селестии где-то два тысячелетий назад – больше походит на жар первых снегов. – Звали меня просто Бард. – Бард? Ты думаешь я о тебе ничего не знаю, да? – Да, ты знаешь другое. Не хочу вводить тебя в заблуждение. – Удиви меня. – Ну, я не люблю вино. Обожаю есть яблоки и пить сидр из этого замечательного фрукта. А еще я являюсь частью Проекта. – Ты не слышал моих прошлых слов? Сейчас ты, наоборот, подтвердил то, что я знаю тебя лучше всех. – Это была проверка, ехе! И ты ее провалила. – Ага, неужто ты теперь юлишь, чтобы не остаться в дураках? – Я тебя когда-нибудь врал? – Никому нельзя верить на сто процентов. Особенно всяким Бардам, которые сделают все, ради бокальчика яблочного сидра. – Не влезай в наш разговор! – Это очень некультурно. Какой пример ты подаешь всем остальным? – Ладно – ладно, болтайте тут дальше, пока молоды и полны сил. – Я? Молод? Да мне уже тысячи лет, женщина! – А я еще нападение фатуи на Мондштадт застала. – Это просто комплимент! Почему же вы такие злые? – Ладно, Анемо архонт тебя прощает. Нечего обижаться по пустякам. – И Бард тоже! – Анемо архонт? – Нет, просто Бард. А вот моя спутница что-то типа этого. – Ты тут просто поддержать ее, да? – Знаешь, она Архонт, а я – Анемо. – Не пытайся понять это, а то голова лопнет. Весь возвышенный мир был похож на одно большое облако, прикрытое ото всех слоем грозовых облаков мрачного небо, что повисло над застывшем в немой молитве низшем мире, как раз тогда, когда уныние стало истинным идолом. Не нужно улыбаться, надеясь на то, что они просто пройдут мимо тебя. Рядом с гостями был ад, и глупо было это отрицать. – Ладно – ладно, я могу объяснить это. Только слушай внимательно – из уст моих сейчас будет литься очень важная информация. Словно долгожданный и единственный дождь в самой засушливой стране, ехе. – Не тяни Асмодей за хвост. – Хочу и тяну, я ж теперь здесь главный. – Ты? Не смеши меня, мальчик. – Бард, не стоит преувеличивать свою важность. – Ты меня скоро доведешь, подобно резкой осени во время теплой весны. Сердце поэта растает… – Отставить пустую болтовню.

***

В лунном соборе гуляет лишь тишина, воют немые ветра, оказываясь вездесущими глазами могучих белых стен, пока где-то на первых рядах слышатся умиротворенные звуки трудного, до безумия холодного дня, что, надеюсь, останется черным маркером на пятом числе майского календаря. Маркер должен стать единственным в своем роде, когда белое пространство чисел тонет в ярких красках различных мероприятий. Горничная должна помнить все, чтобы не марать руки. В соборе поселяются морозные духи, свободно прохаживаясь по немного скользкому полу до тех пор, когда солнце не прогонит их сущность обратно – в другой мир астральных льдов, где по углам сгустком сенокосцев прячутся сторонние наблюдатели, ради безопасности становясь сплошной живой плесенью. Она бежит, перебирая миллионом своих ног, и нет ничего страннее кошмаров ясного дня. Нет странности в тьме ночи, пока она не разбивает свою колбу. Пока не рушится барьер. Ноэлль, как и практически все жители Мондштадта, всегда верила, что собор может общаться с ней, посылая к ее уставшему разуму ветер, небольшую птичку, шелест юной листвы. И с замиранием сердца ожидала самого ожидаемого знака, словно цветок смотрела в ясное небо палящего солнца – кажется, будто прохлада единственная надежда в бесконечной дневной пустыне. Сердце и не бьется вовсе, пока ветер молчит, оставаясь невидимым отражением в глазах живой души Собора, но что-то заставляет тебя вновь и вновь прислушиваться. Если ты ослеп, то ветер будет общаться с тобой, подсказывая дорогу – если оглох, то ветер не станет говорить слов, знаками делая свой голос. Если лишишься дара речи, то Анемо станет твоими устами. Если всего сразу, то через сны и будет идти дорога. Сны Ноэлль прекрасны, ужасны и странны – есть в них что-то реальное. Но путь извилист и опасен, об этом поет страна снов, бойких ветров. Смотреть на сны это, конечно, очень некультурно, но порой можно сделать исключение. Ноэлль снится прекрасное поле, устланное ковром сросшихся стеблей тусклых цветов, где слышится негромкий стук воды бурного ручья о камни берега кремнистого. Деревья с листвой юной стоят непоколебимо. Такие сказочные сны обычно происходят перед рассветом, пробуждением, знаменуя конец блужданиям по закромам подсознания. Ведь именно тогда сны пропитаны медовой сладостью выспавшегося организма. Именно поэтому просыпаться так трудно. – Я, рыцарь Фавония, хочу сказать вам очень печальную весть. Сегодня скончалась принцесса морского царства. К счастью, королева все еще жива. – Неужто вам абсолютно ничего не известно? – Извините, но все мои слова – это все, что я знаю. – Все ваши слова – абсолютная истина, что не содержит в себе умышленную ложь. Но вот чувства слегка неправильны. – Извините, это моя ошибка. – Нет – нет, не стоит извинятся. Я расскажу тебе одну историю. – Не стоит, не хочу отнимать ваше время. – Просто слушай. Та принцесса была абсолютным лицемером, поэтому печалиться над ее гибелью – просто глупость. Суть была в том, что истинная сущность морского царства скоро будет хоронится под землей из-за ошибок как принцессы, так и королевы. Очень наглядное действо кармы. Хочешь я расскажу больше? – Нет, извините, но мне срочно нужно идти. – Какие могут быть дела у жителей мертвого города? – Что? – Я спрашиваю, видит ли тебя кто–то, кроме меня? И почему же ты не интересуешься этим? – Я не хочу знать ответ. – Думаешь, что он тебя так сильно напугает, да? – Я… не верю в это. – Будь увереннее, а то ты навсегда останешься лишь отражением в разбитом зеркале. Ноэлль очнулась от жуткого сна, послевкусие которого резко стало слишком далеким от изначального медово – фруктового вкуса. Все тело болит, становится одним большим кошмаром, пострашнее всех колючих шипов живых изгородей, что всегда будут хранить что–то страшное, непонятное. И, наверное, это должно остаться за шипами изгороди. Ноэлль кажется, что где–то в глубине души этот сон нашел слишком большой отклик – тот самый кошмар, который могут и забыть, но очертания останутся в памяти на всю жизнь. Даже нельзя сказать, что именно тебя поразило или испугало, но ответ на данный вопрос может быть страшнее всех снов ночной нирваны – прицельного взгляда тихой совы, вой ночного ветра и крик издали, что словно холодная река – темной бездны ночная теска – омывает душу родниками за слоем теплой воды. И ночь не закончится, пока так не решит чуткий наблюдатель. Сегодня будет очень сложный день. Сегодня нужно сделать очередной шаг к мечте, бредя по тернистой дороге в полной слепоте – может ждет тебя, путник далекий, свет родного поселения, а если нет, то копий острые наконечники. Путь к мечте – это путь к морю в мире пустынь и пустошей. Ноэлль идет по этому пути, но даже и не знает, куда он может ее привести. Ноэлль помнит, что заснула прямо в соборе и, походу, проспала всего лишь часа два, раз служба еще не началась.