Песня дня и ночи

      Сухие тонкие и холодные руки матери, серое лишенное и капельки тепла лицо под тонким слом фатина, тишина, распространяющаяся по всем уголкам большой комнаты. Капающий звук черной крови и сетка вен на бледной шее.       Маленький мальчик открыл глаза, утонув в немом крике. Рубашка липкая от пота неприятно облегала тело, которое не переставало дрожать после очередного ночного кошмара. Уже третий год он не может видеть ни один другой сон, кроме дня смерти и похорон единственного человека, который был на его стороне в этом неудачном и холодном мире.       Сквозь большое наслоение прутьев решетки на единственном окне в маленькой голой комнате, в котором был разве что матрас, стол и стул, проникал слабо свет полной луны.       Мальчик поджал ноги, обнимая себя. Несмотря на общий жар тела после ночного кошмара, ему было холодно, но тонкое одеяло не могло согреть тело восьмилетнего малыша. Полуживым взглядом мальчик отметил свои руки, покрытые следами от хлестких ударов прута.       Горячие слезы — непозволительная роскошь.       В горле будто свинец разлит, но несмотря на это ужасная пустота. Мальчик подумал, что хорошо бы уснуть и не просыпаться. Но этой ночью он сновать спать больше не мог.

***

      Все началось много лет назад, когда некий господин заполучил в свои руки прекрасную живую сирену. Опьяненный голосом и возможностями, он вырезал ей сухожилия и запер, будто птицу в клетке, заставляя петь для него. Заставляя петь среди других, жаждя каждый раз большего. Он был порабощён, но темная сторона его души оказалась более жестокой.       Звонкого соловья в своих руках он не жалел никогда. И ему был плевать на чужие мольбы и тонкие просьбы. Он был демоном на охоте. Кровавым, полным мерзости и дурных качеств. Власть и деньги, приплывшие к нему в руки благодаря его сломанному соловью, однако, однажды привели его к погибели, но это лишь через года. У сирены появился ребенок.       Соловей, который мечтал умереть мог лишь плакать от отчаяния и надежды. Её маленький птенец был мальчиком.       Её любовь и ненависть. Тягостная ноша и надежда.       Дочка сирены всегда будет сиреной.       А сын… Они умирали раньше, чем им исполнялся год. Так ей рассказывали. Она была юной и наивной. Она хотела счастливо жить. Она просто влюбилась и открылась не тому.       Осознав, что чуть своими же руками она не убила свое дитя, она почти не сошла с ума.       Растерянность и горе. Было сложно даже дышать. Она не могла ничего. Она не могла умереть сама, она не могла смотреть в эти теплые сияющие глаза. Сердце лишь сжалось.       Эта судьба была слишком тосклива, слишком жестока.       «Прости меня милый, прости» — шептала напевно в ночи.       Шли дни и годы. Соловей надеялся только на то, что её несмышлёный птенец никогда не научится петь. Лучше быть тихим. Лучше быть бесполезным. Лучше быть свободным.       Но мальчик был сиреной.

***

      Мир довольно большой, но в тоже время это одна большая яма. Рано или поздно все завершает свой круг.       Некий господин доигрался, убив соловья. В своих сумасшедших рассуждениях он почти убил и птенца, но можно ли сказать, что его спасли люди, которые были страшнее ублюдка отца.        Пятилетний мальчик видел смерть своей матери, которая ненавидела пение и музыку, но которая пела так печально и надрывно, словно молила, чтобы её кто-нибудь спас или убил, завершив эти все. Он и не знал, что она всегда так улыбалась нежно и тепло лишь для него. Он и не знал, что за пределами комнаты так удушающе грязно. Он и не знал, что теперь он тоже начнет ненавидеть пение и своей голос.       Его отец его же продал, избавился, сохраняя свою жизнь. Все равно хиленький бесполезный ребенок, чьего имени он и не знал, не входил в его планы. Бесполезное отродие его мертвой одержимости.       Этот мир был большим и опасным.       Ребенок не мог даже кусаться, потому что тогда его била как собаку палками. А уж жаловаться совсем было под запретом.       В новом витке у него появился учитель. Но лучше бы нет.       Три года страданий и боли. Три года гораздо худших дней чем пять до этого. Он задавался вопросом была ли жизнь его матери такой же. Сжималось ли её сердце в такой агонии, была ли пуста душа. Он много раз спрашивал, был ли он причиной её страданий. Не зная слова и определения вины, он полностью тонул в этом черном болоте.       Прислужники Кхарата окружали его день и ночь.       Возможно, за ним следили больше и чаще, чем он мог себе представить. Но большую часть забот о себе мальчик выполнял сам.       Его пыталась научить странным песням. Но он даже не знал, что именно от него хотят. Боль на теле вскоре стала привычней. Она была не такой как внутри. За пару лет мальчик научится читать свои и чужие эмоции, но это такой бесполезный талант. Ведь он даже не может заставить одного несчастного солдата перерезать себе горло.       — Ничтожество, — женщина с темными короткими волосами, полными глазами презрения была вокальным учителем мальчика. Каждый день у них были занятия. Миссис Ги не любила сложности, бесполезных людей и детей в принципе. А ребенок перед ней был просто совершенным сборником того, что она ненавидела. Она считала, что за месяцы способна и медведя обучить пению, но этот худенький и жалкий человек перед ней не различал ни тона, ни ритма, что уже говорить о чтении нот.       — Говорят у сирен врожденный талант, а ты просто отвратителен. Почему такой как ты попал ко мне! Черт! — в свободном классе раздался звук пощечины.       От приложенного воздействия мир мальчика пошатнулся, и он упал на пол, в очередной раз тревожа покрытые коркой разодранные колени. Казалось, с таким успехом они никогда не заживут. И почему он не научился падать на задницу?       Кожу на лице ужасно жгло, но плакать нельзя. Будет хуже. Этот урок он усвоил давно.       — Ещё раз, — хмыкнула женщина, сжимая свою любимую палочку дирижера. Мальчик встал с пола, набрал в легкие воздуха и запел, повторяя давно заученную мелодию. Не спорно, в таком юном возрасте его голос звучал будто мед, сладкий и нежный. Но он такой же, как и у любого другого ребенка, ни больше ни меньше. Просто в пении ребенка никогда не было и капельки души. Он пел просто потому что хотел выжить. Но он не знал, зачем он хотел жить.       — Не так. Ещё раз, — уличив в фальшивости, миссис Ги ударила тонким прутом палочки мальчика в плечо, выбивая из легких воздух.       «Ещё раз и ещё» — излюбленная команда женщины для своего щенка, которого она могла обучать как ей угодно, но отраду её души. Главное не дать ему умереть.       — Ещё раз! — когда ошибка на одном и том же месте возникла в 15 раз её терпение лопнуло, но не стала в очередной раз бить и без того кашляющего кровью маленького ублюдка, коим она и считала мальчика.       — Кх… кх. я не. могу… пож. — мальчик прикусил губы. Он забыл, что нельзя жаловаться. Нельзя ни о чем просить. Нельзя выражать свое мнение. Если он хочет выжить… Но. а зачем ему жить?       — Не можешь? — женщина присела перед мальчиком, сжимая его щеки и царапая ногтями нежную кожу. — Жалкое ничтожество. Не можешь или не хочешь?       Он не мог. Но. возможно было лучше, если бы он лишился голоса. Тогда бы он не смог пет… Однако, мальчик прекрасно усвоил урок. Быть бесполезным нельзя. Быть бракованным нельзя. Испытывать жалость нельзя. В любом случае ждет смерть. Такая же ужасная, как и у тех, кто был хоть немного добр к нему. Кто не пытался его убить.       Горло саднило. Каждый раз он повторяет и повторяет, пока не заболит его горло.       — Мисс Ги вы хотите его обучить или убить?       — Тц. — она отпустила с силой оттолкнув. Её лицо все ещё показывало недовольство и пренебрежение. она достала платок, чтобы вытереть свою руку, которой касалась своего «ученика», а после сожгла его при помощи магического артефакта. — Доктор, конечно, обучить. На славу моего господина. Но этот мелкий ублюдок не может отличить фа мажор от ре-минор.       Доктор посмеялся, не сильно вдаваясь в эти хитрости. Но этот мальчик был Сиреной. По большей части драгоценным оружием их господина. Но то, что он был отдан обучаться этой стерве в понимании доктора было большой ошибкой. Если сирена умрет, то и им не жить. Однако, за остальные аспекты он не волновался. Не его проблемы.       — От твоих уроков его уже рвет кровью. Думаю, что хватит.       — Плевать, что ты там думаешь, если он не научится песням сирен, ты знаешь, что нас ждет.       — Но, если он потеряет голос. Мальчишку и без того рвет кровью. Мои зелья не всемогущи. Его связки я спасти не смогу.       Женщина хмыкнула.       Вынужденно ей пришлось оставить их.       Маленький мальчик давно знаком с их характерами. И даже этого мужчину благодарить не за что. Он вроде довольно неплох, но большую часть беспокоиться лишь о себе.       Однако, за что ребенок был благодарен, в момент посещения доктора у него появляется мнимая видимость свободы.       Свежий воздух улицы шаловливо игрался с тканью большой рубашки на тощем теле. Пряный отвар благоприятно влиял на его горло.       Здание, в котором доктор обитал на базе было недалеко от учебного полигона. Мальчик часто наблюдал за тренировками и обучением.       Но те дети, за высокими прутьями сетки были не такие, как он. Мальчик даже и не знал, чья судьба хуже. Его или тех, кто был отобран, чтобы стать морхарт.       Дети Мора.       Обычных детей со всех уголков мира похищали, лишая чистоты и невинности. Их ломали, совращали, лишали разума и можно сказать превращали в послушных кукол.        Казалось, что доктор специально приводил его сюда. Он будто показывал «смотри, ты живёшь в более лучших условиях чем эти дети. И ведь от тебя требуется всего лишь петь хорошо, но они… Они должны переродиться, чтобы стать теми, кем должны.       Что он знал, так это то, что никто и спрашивать не собирался, а хотят ли они сами этого.       Ночами пустынно и холодно, а каждый день похож на предыдущий.       Черный, красный, серый — эти три цвета наполняют мир маленького ребенка. И он уже привык.       Но в один день в жизнь и душу пришли изменения.       Помимо боли и апатии, мальчик ощутил давно забытое тепло.